Тенета любви

Темно. Так, что хоть глаза выколи. На мосту Соган по какой-то причине сегодня не горят фонари. Но Чонгуку это только на руку. Будет меньше свидетелей, а значит меньше проблем с полицией. В этом месяце он видел их достаточно. Главный мост слегка освещается лишь двумя дорожками света, исходящими от Рендж Ровера. Парень останавливает машину ровно на том же самом месте, где когда-то произошла первая встреча с Вишневским. Тогда был жив отец. Тогда ответственность не казалась такой тяжелой ношей, как сейчас. Тогда все было по-другому. Как и договаривались, парень приехал на место встречи без подручных, консильери, охраны и на своей машине. Он совершенно один, почти что уязвим. Почти что. За ремнем брюк он чувствует холодную сталь своего пистолета. Эта привычка — брать везде и всюду с собой огнестрельное оружие – уже с корнем проросла в нем и не раз вытаскивала из дерьмовых ситуаций. Чон кидает тлеющий окурок в реку, доставая из пачки еще одну сигарету. Смотрит на экран телефона, сверяясь со временем. Черт, Юнги опаздывает. Парню в голову закрадываются нехорошие подозрения. Может, это такой изощренный план Марала? Сделать вид, что он готов к переговорам, наметить встречу и не прийти, устроив тем самым ловушку, чтобы загнать Чонгука в угол и по-тихому убрать. Это будет сделать чрезвычайно просто: он как на ладони, его тыл никто не прикроет. Парень плотнее запахивает вокруг себя пальто, когда ветер приносит за собой помимо осеннего холода еще и липкий страх, который своими острыми коготками проводит вдоль спины, заставляя поежиться. Пальцы рук ледяные, не помогают даже кожаные перчатки. Еще чуть-чуть и он окоченеет здесь, возле реки. Нет, еще чуть-чуть и он просто садится обратно в машину и дает по газам. В пекло это место. Как только Чонгук докуривает сигарету и целится ее выкинуть, с противоположной стороны моста медленно подъезжает темно-зеленая БМВ. Марал. Он приехал. Из машины неспешно выходит Мин Юнги. Так же абсолютно один. Он неспешной походкой направляется к Чонгуку, засунув руки в карманы брюк бежевого цвета. Такого же цвета пиджак колышется от ветра, еще сильнее распахиваясь на груди парня. Он одет явно не по погоде и от одного его вида хочется укутаться во что-то теплое и желательно шерстяное. — Ты опоздал, — сходу начинает Чонгук, сделав шаг навстречу. Он копирует позу парня, засовывая руки в пальто. Здороваться с ним даже не хочется. — Мы договаривались встретиться ровно в полночь. А сейчас уже пол первого. — Прости, — Юнги поднимает обе руки вверх, — немного задержался на работе. Представитель Марала расслаблен и спокоен. Он миролюбиво улыбается, словно они встретились где-то в парке средь бела дня. — Зачем ты хотел меня видеть? — Затем, что хотел спросить у тебя, — Чон расставляет ноги чуть шире, — какого черта на протяжении нескольких месяцев ты подкидывал мне наркоту? — Это ведь понятно, Гуки, — Юнги хмыкает, поджимая губы. — Твой клан никогда не отличался честностью и всегда играл не по правилам. — О, перестань, — Чонгук перебивает собеседника, громко ухмыляется, провожая одинокую проезжающую машину взглядом. — В нашем мире кто-то живет честно и по справедливости? — Мой клан уже несколько лет занимается поставкой наркотиков, — улыбка мгновенно стирается с лица Юнги. Он вздергивает подбородок, делая несколько шагов ближе к парню. — Несколько месяцев назад твой отец наглым образом перехватил на границе мой товар, убил моих людей, забрал наркотики себе и перепродал. А спустя какое-то время я узнаю, что у меня в городе появляется конкурент в лице Игоря Вишневского. И все это благодаря твоему отцу. За моей, блять, спиной. Чонгук слушает внимательно, засовывая в рот сигарету и поджигая ее, не прерывая зрительного контакта. В горле начинает неприятно першить от переизбытка никотина. — При чем тут я, Юнги? — выдох ментолового дыма вверх. — Я не делал ничего из того, что ты рассказал. Я был пешкой в своем клане и каждый мой шаг — это приказ моего отца. — Ты правильно сказал. Ты — лишь пешка, — Юнги указательным пальцем тычет в сторону Чона. — Если бы был жив твой сука-отец, то он бы ответил за содеянное. Но так как он мертв, всех своих собак я вынужден был спустить на тебя. Прости, ничего личного, Гуки. Чон смеется, выдыхая дым из носа. Он смотрит на ночное небо. Ни единой звезды, как тогда на поляне. Просто беспроглядная черная пелена. Воцаряется тишина. Юнги подходит к перилам моста и облокачивается на них спиной, смотря перед собой. — Я тебя понял, Юнги, — наконец, парень прерывает тишину, смахивая пепел большим пальцем, делая очередную затяжку. — Но и ты пойми меня. Я не могу оставить твой поступок проигнорированным. Ты должен будешь за него ответить. Я думаю, что твоя жизнь — отличная плата за мои неудобства. Юнги понимающе кивает, словно согласен с приговором, скрещивает ноги, чтобы поудобнее опереться о холодный металл позади себя. Думает некоторое время, прежде чем сказать низким голосом: — У меня к тебе более интересное предложение, чем глупая месть. Выжидающий взгляд на Юнги и тот продолжает: — Хочешь узнать кто поджег конное ранчо твоей девки? Возникший интерес настолько сильный, что Чонгук пропускает мимо ушей нелицеприятное слово парня. Он буквально весь подается навстречу Юнги. Это чувство почти выходит за рамки. Марал вновь улыбается, поняв, что сумел вызвать в том любопытство. Он достает из кармана пиджака телефон, недолго роется в нем и нажимает на кнопку, воспроизведя запись диктофона, вытягивая руку чуть вперед, чтобы лучше было слышно. — Сегодня ночью подойдешь к охранной будке с запада и выстрелишь вот этим. Голос Игоря. Чон начинает лихорадочно бегать глазами по асфальту, вслушиваясь в каждый издаваемый звук, боясь пропустить что-то важное. — Охранник будет дрыхнуть несколько часов. У тебя хватит времени все облить керосином и поджечь ранчо к ебене матери… Ты понял меня, Макс? — Да, господин. Запись обрывается. Блять, какого хрена? Чон стоит в ступоре с зажатой между пальцами сигаретой. Он в шоке переводит взгляд на Юнги. Тот, склонив голову, с усмешкой на лице держит зрительный контакт с парнем. Чонгук нервно облизывает губы. Сердце внутри отбивает какой-то известный ему одному ритм. — Откуда у тебя эта запись? — Друзей нужно держать ближе, а конкурентов еще ближе, — снисходительно произносит парень, убирая телефон в карман. — Несколько рюмок соджу, якобы разговоры по душам и Игорь с потрохами отдался мне, как самая отчаянная блядь. Он искренне думал, что мне неинтересны его польские разговоры с собственной шавкой. Я записал их пьяный диалог пока мы сидели в клубе. Так, на всякий случай. А оказалось, что разговор получился весьма полезным. Жесткие пальцы яростно сжимают фитиль ни в чем не повинной сигареты. Значит, это Игорь. Сука, которая подкатывала яйца к его женщине. Сука, которая с момента появления действовала ему на нервы. Сука, которая подожгла конное ранчо. Сука, которой надо показать собственные внутренности. Но сначала нужно расквитаться с Маралом. Он начнет с него. Чонгук поднимает голову на парня, откидывая недокуренную сигарету. — Спасибо. Но, — он заводит руку за спину, откидывая пальто назад. — Это никак не отменяет то, что ты сделал. — Хочешь все-таки убить меня? — ни единый мускул на лице не дергается на лице парня. Юнги все так же расслаблен, словно его это вовсе не касается, и спокойно следит за действиями Химеры. — Здесь, при такой темной ночи — самое то. — О-о, ты думаешь, что тьма — твой союзник? Чон вытаскивает пистолет и целится тому прямо в голову. Снимает оружие с предохранителя, разрывая тишину характерным звуком. Выдох. — Нет, я родился в ней, насквозь пропитанный ею. Оглушающий в это время суток выстрел. Тело от веса подается назад и, тяжело перегнувшись через перила, падает в реку с громким бульканьем. Все-таки в этом месяце придется еще раз увидеться с полицией. — Ничего личного, Юнги.

***

Венлинг едва успевает за своей дочерью. Маленькая и проворная Сохи несется что есть мочи, толкая прохожих и не обращая никакого внимания на недовольные, укоризненные взгляды. Она всегда была такой, с самого раннего детства. Венлинг с содроганием вспоминает, как ее двухгодовалая дочь умудрилась на детской площадке разбить нос ни в чем неповинному мальчику и как ей самой пришлось писать объяснительную и еще месяц платить за лечение родителям пострадавшего. Венлинг передергивает плечами от воспоминаний, замечая, как расстояние между ними опасно увеличивается. — Сохи, подожди, не беги так, упадешь, — запыхаясь и тяжело дыша, кричит женщина, пытаясь ухватить негодяйку за руку. Блошиный рынок в Сеуле, не смотря на пасмурную погоду, кишит людьми. Основная масса — это родители, рыскающие по прилавкам в поисках школьных товаров и подходящей одежды для своих детей. Среди множества канцелярских принадлежностей узкие и плотно заполненные ряды кишат всевозможными товарами. Здесь можно найти абсолютно все. От безвкусных сувениров до музыкальных дисков редких, коллекционных изданий. Люди неспешно снуют по рядам, торгуются, безнадежно обещают продавцам вернуться и все-таки купить не понравившийся товар, и прячут свои угрюмые лица от не менее угрюмой погоды. Где-то вдалеке пахнет уличной едой и приправами. Венлинг вдыхает пряный аромат и мысленно обещает себе заглянуть на обратном пути в какое-нибудь кафе, если останутся деньги. — Сохи, нельзя так далеко убегать от меня. Догнав свою шуструю дочь, Венлинг ртом хватает воздух, пытаясь восстановить учащенный пульс. Черт, она уже не в том возрасте, чтобы гоняться за девчонкой. — Мама, смотри, я про этот рюкзак говорила тебе, помнишь? — Сохи радостно кричит, тыча маленькой ручкой куда-то в сторону. Женщина поворачивает голову чуть правее и замечает подвешенный на крючок небольшой розовый рюкзак с перламутровым единорогом. Животное весело подмигивает, приподнимая левое копытце, украшенное пушистым мехом того же цвета, что и рюкзак. — Мама, купи-и-и, — жалобно тянет девочка, складывая руки в молящем жесте. Венлинг тяжело вздыхает. Совесть просыпается в недрах женской души, ехидно посмеиваясь той прямо в ухо. Что поделаешь? Она и так не часто проводит время с собственным ребенком, за что себя очень корит. Так пусть ее совесть будет хоть на грамм чиста, исполнив небольшое желание своей дочери. Тем более, как можно устоять, когда ребенок так мило о чем-то просит? — Сколько стоит? — женщина подходит ближе к прилавку, обращаясь к старушке, которая по всей видимости является продавцом. — Пятьдесят четыре тысячи вон, — голова бабушки причудливо дрожит, когда она озвучивает сумму. Глаза Венлинг расширяются. Пятьдесят четыре тысячи вон за школьный рюкзак? Это чистой воды обдираловка, не иначе. Она не рассчитывала на такую цену. Это почти все ее сбережения, которые она откладывала на школьные покупки Сохи. А ведь еще надо купить материал для школьной формы, ручки, карандаши и многое другое. С такими запросами их холодильник будет пуст в ближайшие месяцы. На периферии зрения женщина видит поникшую макушку дочери. Боже… Та, невербально почувствовав настроение матери, понимает, что ее маленькая мечта вряд ли сбудется. Женщина молчит, нахмурив брови, рассматривая рюкзак. Черт возьми, в пекло все и всех. Венлинг исполнит прихоть Сохи. Ничего страшного. Заработает еще. — Упакуйте, пожалуйста. Мы его берем. Каштановые глаза девочки блестят и искрятся множеством маленьких звездочек, наблюдая, как продавец бережно кладет теперь уже ее рюкзак в старый потрепанный пакет. Она не выдерживает своего детского восторга и прыгает на месте, похлопывая от радости в ладоши, когда пожилая женщина вручает ей его. Венлинг с теплой улыбкой наблюдает за этой милой сценой. В уголках глаз начинает щипать. Уже немного позже, когда покупки были сделаны, а ноги гудели от усталости, Венлинг покупает дочери мороженое по пути домой. Та, завидев холодильник с ледяными лакомствами, слезно выпрашивает его, не желая ничего слушать о плохой погоде и будущей ангине. Через минуту счастливая и довольная Сохи тихо идет вслед за матерью, стараясь не допустить, чтобы капли пломбира попали ей на рукав куртки. — Мам, — быстро слизав одну из капель, спрашивает Сохи,— а давай купим дом? — Дом? — женщина удивленно оглядывается на девочку, на секунду останавливаясь. — А чем тебе не нравится наша комната? — Не знаю, — Сохи пожимает плечами, хмурится и останавливается вместе с матерью. — Там как-то… Неуютно. И вечно воняет старыми тряпками. В груди у Венлинг начинает болезненно ныть. Ее дочь, ее маленькая девочка вынуждена по воле суровой судьбы терпеть жилищные условия, которые являются максимумом того, что они себе могут позволить в ценовом диапазоне… Если бы Венлинг могла… Если бы она могла слезть с этой иглы под названием проституция, то все было бы иначе. Она бы обязательно устроилась на какую-нибудь официальную работу и получала официальную зарплату от официального начальника. Да хоть уборщицей, посудомойщицей или кассиром. Хоть кем, лишь бы эта работа не заставляла ее каждый день раздвигать ноги и сплевывать отвратительную сперму своих клиентов. — Когда я вырасту, — Сохи продолжает, громко чавкая, — я куплю нам с тобой дом где-нибудь в лесу и мы там будем жить только вдвоем. Далеко-далеко от всех этих дядь и теть. От всего мира. Только ты и я, классно я придумала, мама? Венлинг кивает. Конечно, здорово. Даже очень. Только правда состоит в том, что этому не бывать. Эта горькая истина чувствуется на корне языка, не давая сглотнуть подступившие слезы. Сердце тягостно сжимается в груди. Женщина до боли прикусывает язык, чтобы не заплакать и не испортить настроение Сохи. — Мам, что с тобой? — Ничего, ветер слишком сильно дует на лицо. Пошли.

***

Как только рабочий день подходит к концу и настенные часы бьют шесть часов, Чонгук в окружении своих людей садится в машину и отправляется на конное ранчо. Нужно успеть до захода солнца проверить, что успел сделать Мигизи со своей строительной командой. Он смотрит в окно, на сгущающиеся мрачные тучи. Вот-вот должен полить дождь. Усталость после десятичасового сидения над бессчетным количеством бумаг и созвоном с другими партнерами сковывает голову в колючие тески. После смерти отца гостиница всецело перешла ему вместе со всеми вытекающими подводными камнями. От прежнего мальчишки почти ничего не остается. Чонгук подносит два пальца к виску, пытаясь тем самым остановить резкую пульсирующую головную боль. А еще он соскучился по Сонён. Хочется заключить ее в своих объятиях, зарыться носом в волосы и вдохнуть тот самый ее аромат… — Господин Чон, завтра в десять утра у вас назначена конференция, — сверяясь с планшетом в руках, произносит Мичжун. Помимо своих должностных обязанностей он также выполняет роль личного неофициального секретаря, что очень нравится Чонгуку. Парень всецело доверяет своему консильери и знает, что тот ему предан. — Напомни еще раз завтра за два часа, — он бормочет, болезненно морщась. Только колеса Роллс-Ройса въезжают на территорию конного ранчо, Чонгук, заметив что-то впереди, недоуменно хмурит брови и стальным голосом произносит: — Останови тут. Водитель послушно заглушает машину. Воцаряется тишина. Чон размеренно стучит по дверной ручке, наблюдая за развернувшейся перед ним картиной. Сонён, его Сонён стоит сейчас напротив Мигизи и мило улыбается, о чем-то с ним разговаривая. Она улыбается ему, черт возьми. Какому-то малознакомому парню, который рядом с ней стоять не имеет ни малейшего права. Какое же блядство. Скрежет зубов доносится до Мичжуна. Мужчина напрягается, прослеживает взглядом туда, куда смотрит хозяин, и внутренне подбирается. Сейчас что-то будет. Чонгук просто так это не оставит. — Господин, постойте! Чонгук его не слышит, оставив пальто и пиджак в салоне, он выходит наружу в одной лишь рубашке, на ходу закатывая рукава. Мигизи касается ее. Кладет свою смуглую ладонь ей на плечо, чуть выше локтя, нежно поглаживая. Блять. Чонгука мгновенно сжирает дикая необузданная ревность. Ему напрочь сносит крышу. Словно кто-то вышибает дверь с ноги. С каждым шагом его кулаки сжимаются все сильнее и сильнее. Ногти почти что впиваются в кожу, оставляя красные отметины. Перед глазами алой строкой бежит одна лишь фраза: коснулся ее. Коснулся ее. Коснулся, блять, ее. Как только Мигизи замечает боковым зрением приближающегося Чонгука, он поворачивает голову, чтобы поприветствовать, но не успевает, потому что тут же встречается с кулаком. Голова дергается в сторону, и бригадир отходит назад, пытаясь не упасть. — Чонгук, что ты делаешь? Крик Сонён доносится до слуха Чона сквозь туман. В два шага, преодолев расстояние, парень дергает второго вверх, ставя на ноги. — Ты, ублюдок, какого черта ты ее трогаешь? — он выплевывает вопрос в ничего не понимающего парня. Еще удар. Из носа Мигизи фонтаном брызгает кровь, пачкая рубашку Чонгука. Кровавые пятна расползаются уродливым цветком на белой ткани. Мигизи пытается выставить руки вперед, создать блок, хоть как-то защититься, но ярость и адреналин, бушующие в крови Чона, настолько сильны, что вся его сила концентрируется лишь в одной цели: уничтожить. Уничтожить быстро, стереть в порошок того, кто посягнул на его собственность. Парень толкает бригадира, пользуется моментом и хватает того за затылок, зажав длинные каштановые волосы в кулак. Болезненно дернув на себя, он шепчет парню в лицо: — Тебя не учили, что трогать чужих женщин нельзя? — Я ничего… Чон не разрешает ему договорить. Он опускает голову парня вниз, сильно ударяя того об асфальт. Тошнотворный хруст заставляет Сонён зажать рот руками, дабы подавить крик. Вокруг них собираются рабочие, которые не решаются вмешаться и помочь начальнику, нутром чувствуя, что к Чонгуку лучше сейчас не лезть. А охрана, окружившая троих, лишь пуще убавляет стремление вмешаться в драку. — Никогда не смей приближаться к ней. Она — моя, запомни это, сукин ты сын. Чонгук, встав на одно колено, монотонно бьет Мигизи об асфальт, словно пытаясь размозжить лицо парня в непонятное кровавое месиво. Сейчас за него говорит сам дьявол, а на дне мужских глаз плескается такая всепоглощающая ярость, что, заглянув в них, можно моментально поседеть и рухнуть замертво. — Чонгук, остановись! — Сонён не в силах больше терпеть это, подбегает к тому со спины и, хватаясь за хлопковую ткань, пытается оттянуть разбушевавшегося парня. — Немедленно прекрати! Он останавливается. С тяжелым дыханием Чонгук выпрямляется и отходит назад. Мигизи в полуобморочном состоянии лежит на земле в луже собственной крови и что-то тихо скулит. К нему тут же подбегают его рабочие, поняв, что с начальником уже закончили. Подонок останется жив. Пусть в этом благодарит Сонён. — В мою машину, — он кидает на нее мимолетный взгляд, разворачиваясь, чтобы уйти. — Быстро. Чонгук просит Мичжуна отвезти их к нему домой, чтобы пересесть на свою машину. Чтобы поговорить с ней наедине. Без лишних глаз. Они будут только раздражать его и не давать сконцентрироваться. Это все происходит молча и быстро, без лишних вопросов и препираний со стороны девушки. Он мысленно благодарен ей, что сейчас она ловит тишину. Иначе было бы намного хуже. Для нее. Когда они садятся в Рендж Ровер, он давит педаль газа в пол и подобно пули мчится за город. Ему хочется просто ехать по ровной дороге без единой в этот час машины. Почувствовать скорость, которая немного разведет в его голове сгустившиеся тучи. Ему надо немного охладить пыл. Немного успокоить гнев химеры. Он все едет и едет до того момента, пока Сонён не рискует тихо спросить: — Куда ты меня везешь? Визг тормозов. Парень резко останавливает машину и впервые за все это время обращает свой взгляд на девушку. Что он чувствует в ее голосе? Страх? Неужели она боится его? Думает, что он везет ее убивать? Какая же она глупышка. — Ты думаешь, что я везу тебя убивать? — озвучив собственные мысли, с иронией в голосе спрашивает парень. Его это злит. Злит, что она боится его. Она не должна испытывать такие чувства по отношению к нему. Это режет острым ножом по представлению о его мире. В его мире женщина не должна бояться собственного мужчину. Рядом с ним она никого не должна опасаться. Быть смелой и ходить с высоко поднятой головой, потому что за ней он и его люди. В противном случае она выбрала херового мужчину. — Я бы никогда не возвел на тебя курок, Сонён… Чонгук глубоко вздыхает, кладет руку на коробку передач. Нужно успокоиться. Досчитать до десяти и выдохнуть. Девичья рука ложится поверх его. Чон грубо ее смахивает. Не сейчас. Вся его нервная система вздыблена, будто кота почесали против шерсти. Он затроган до остервенения собственными демонами, которые облепляют его душу со всех сторон. Он сидит, чувствуя как ревнивое сердце молотком бьется в его груди. Косит глаза вправо, видит, как Сонён всем телом вжимается в кресло, желая исчезнуть в нем. Черт возьми. Ему тошно от этого всего. В пекло все. Чонгук хватает ее за руку, кладет обе их руки на коробку передач и переводит ручку вниз. Машина с визгом, буксуя на месте, дергается вперед. Они снова несутся. Куда глаза глядят. Но вместе. Держа свои сцепленные руки на переключателе. Так намного лучше. Машина останавливается только лишь тогда, когда на табло высвечивается иконка, сигнализирующая о том, что скоро закончится бензин. Салон автомобиля погружается в звенящую ночную тишину. — Чонгук, я… — Какого хуя ты позволила тронуть себя? — Я не ожидала, что он сделает это, — Сонён растерянно выпаливает это и разворачивается всем корпусом к нему, желая объясниться и успокоить. — Сонён, — парень сглатывает, торопливо складывая слова в предложения, продолжая смотреть вперед и держа обе руки на руле. — Мне ничего от тебя не нужно. Когда я признался тебе в любви, я даже не ждал от тебя взаимности. Мне этого не надо. Моей любви хватит на нас двоих. Чонгук поворачивает голову. Сейчас он с ней откровенен, как ни с кем другим. Он блуждает по ней взглядом, вспоминая, как и где целовал ее, оставлял отметины, помечал ее, как помечает самец свою территорию. Как же он в нее влюблен. Без памяти влюблен. — Ты такая… — Чон мотает головой из стороны в сторону, продолжая подбирать слова. — Такая невыносимая. — А еще какая? — Сонён клонит голову в бок, улыбаясь. — Ты сумасшедшая. — А еще? — Порой ты самая несносная девушка, которую я когда-либо встречал! — Я знаю, — она смеется, тянется к нему рукой и проводит по щеке. Еле касаясь. — Хватит признаваться мне в любви, Чон Чонгук. — Мне просто нужно, чтобы ты была рядом. Чтобы ты была верна мне до последнего вздоха, — он тихо проговаривает, трется об ее щеку, прикрыв глаза. Рядом с ней он становится слабым. Ему это нравится и не нравится одновременно. Словно самый заядлый наркоман, который знает наперед, что следующая доза будет последней в его жизни, но непременно крышесносной. — Ну, тогда, — Сонён убирает руку и отводит взгляд, смотря куда-то в сторону темной одинокой дороги. Снова этим своим нечитаемым, непонятным для него взглядом. — Тогда женись на мне.