Флюгер судьбы

      Феликс не понимает себя. Обычно он самый шумный в компании, обычно он генерирует глупые идеи, после которых ему прилетает от друзей («Феликс, припереться ко мне в студию с водяным пистолетом было вообще не круто: это почти стоило моего ноута и года наработок»). Минхо как будто нажимает в его голове переключатель: ещё вчера Ликс не мог усидеть на месте, доставал всех подряд, а сегодня, не отвлекаясь, слушает своего мужа часами и в принципе чувствует себя уравновешенным. Это, конечно, положительно сказывается на успеваемости, но немного смущает.       А ещё больше Феликс не понимает Минхо. С возвращения из поездки проходит пара дней, но они так и не обсуждают произошедшее на дискотеке. Ликс вспоминает, что с самого утра Минхо вёл себя так, будто ничего не случилось. Так же открыто смеялся, шутил, так же ласкался к Феликсу, когда они вечером смотрели фильм.       «Наверное, ему просто нужно больше времени».       Ликс наблюдает за Минхо, отслеживает его реакции, невольно засматривается на мягкость каждого его движения. Ждёт, что в какой-то момент Минхо изменит какой-то своей привычке — и Феликс поймёт, что тот готов поговорить.       Однако ничего не меняется.       На исходе третьего дня Феликсом овладевает тревога. Он до крови обкусывает кожу на пальцах, не может заснуть, прокручивая в голове мысль, что там, на Чеджу, Минхо действительно мог просто поддаться атмосфере.       Когда утром Минхо подкрадывается к Феликсу и обнимает его со спины, мурлыча что-то весёлое, Ликс едва может натянуть на лицо улыбку. Мысль, что через несколко дней Минхо может наконец-то созреть на разговор, впервые не посещает голову. Вечером он звонит Чану. — Hi, bro! — звучит в динамиках почти сразу. — How ya goin? — Sorta kinda, — вздыхает Феликс, кусая губы — глупая привычка, которая за последние дни успела вернуться. — What's wrong? — отзывается Чан обеспокоенно. — Minho, — вздыхает Феликс ещё тяжелее. — Gonna tell me?       Феликс мычит в трубку, собираясь с мыслями. С Чаном никогда не бывает тяжело, даже когда разговор не из лёгких. Ликсу требуется около минуты, чтобы настроиться, - и он выкладывает всё как есть. — Lix, — говорит Чан после недолгого молчания. — Just talk to him. Sometimes conversation’s the best way to solve the problem. — Sure? — спрашивает Феликс, теребя пальцами мягкие после мытья пряди. — Defo! — усмехается Чан. — Remember me being too alarmed to talk to Minni last Chrissie! We’re dating now, only because we decided to be honest with each other that day. — Got it, — Феликс молчит, обдумывая слова Чана. — Thanx, Chan. — Not at all. G’night.       Ликс сбрасывает звонок и качает головой. Ему даже смешно от мысли, что он сам не пришёл к такому решению. Ведь они с Минхо — взрослые адекватные люди — до чего-то всё равно договорятся, если попробуют.       Планы рушатся, потому что Минхо заболевает. С утра Феликса встречает тишина: с кухни не тянет ароматом омлета, не слышно привычного звона посуды и тихого пения. Ликс прокрадывается в спальню мужа, видит его с головой закутавшимся в одеяло, вслушивается в его хриплое дыхание, и все дела вмиг теряют важность. Минхо плохо. Нужно ему помочь.       Феликс звонит одногруппнику, извиняется за то, что не сможет прийти на защиту проекта - на летних каникулах у них постоянно дополнительные занятия - и обещает загладить вину хорошим ужином. Одногруппник ворчит, недовольно цокает в трубку, но отпускает Ликса, напоследок бросая что-то о «суженом». Феликс едва успевает крикнуть, что ещё слово — и ужина ему не видать. — Минхо, — тихо зовёт Ликс, присаживаясь на его кровать. — Минхо-о-о.       Тот что-то мычит, с трудом приоткрывает один глаз, смотрит на Феликса. Его лицо не выражает ничего. — У тебя температура? Дай потрогаю, — Ликс тянется ладонью к лбу Минхо, зачёсывает вверх слипшиеся волосы. — Точно температура! Я принесу таблетки.       Минхо тянет Феликса за рукав, не давая уйти, плаксиво бормочет бессвязные вещи, среди которых Ликс может различить «есть» и «холодно». — Я скоро вернусь, — уверяет Феликс, массируя его голову. — Найду лекарства и вернусь. Минута, Минхо.       Тот отпускает чужую футболку, но обижено хмурится и смешно морщит нос.       «Как ребёнок» — улыбается Ликс: нежность от такого Минхо скрадывает тревогу последних дней.       Помимо таблеток приходится захватить своё одеяло и остатки вчерашнего ужина, иначе Минхо окончательно расстроится. — Горло болит? — спрашивает Феликс, когда муж закашливается, и тянется пощупать его лимфоузлы. — Как ты умудрился заболеть? — Сидел на сквозняке после тренировки.       Феликс качает головой: — Ну ты даёшь. — Меня заставили! — выкрикивает Минхо и тут же давится воздухом. У него сел голос, и теперь он звучит, как старик. — Это из-за препода: он выгнал всю группу в коридор, потому что в классе расставляли новые станки. — Не перенапрягай голос, — прерывает его Ликс. — Выпил лекарства? Скоро станет лучше.       Минхо снова капризничает, когда Феликс приносит ему горячий чай и со всех сторон подтыкает второе одеяло. — Не хочу садиться, не хочу, не хочу, — сипит он, когда Ликс протягивает ему кружку.       Феликс смотрит на Минхо внимательно, собирается с силами, чтобы перейти к убеждению, но вдруг понимает, что Минхо балуется. Хочет много-много внимания, потому что считает болезнь единственной возможностью получить всю заботу мира. — Я сейчас перейду к штрафным санкциям, — Ликс хочет казаться серьёзным, но непослушная улыбка закрадывается в уголок губ.       Минхо щурится: «Ну давай, что ты сможешь сделать?» - и быстрыми глотками выпивает чай. — Вот так, — тут же отзывается Ликс, — а мог бы нарваться на безжалостную щекотку. — Это от тебя-то? — дразнится тот. — Ты мышки не обидишь. — Зато кошку могу.       Минхо смотрит на Ликса насмешливо, пихает ему в руку пустую кружку. — Ты не сможешь меня защекотать, — проговаривает он лукаво — кажется, таблетка немного сбила температуру и вернула шкодливый характер Минхо. — Я самая большая в мире гусеница!       Он кое-как сползает по спинке кровати, подбирает под себя края одеяла, укутывается до макушки — точно гусеница! — У тебя на губе чаинка, гусеница ты гусеница!       Минхо выпутывает из-под одеяла руку, чтобы протереть губы, и Феликс торжествующе кричит: — Попался! Операция по обезвреживанию гусеницы-мутанта начинается!       Он врывается в горячее пространство между одеялами и матрасом и тычет Минхо в бока. — Это… было… подло! — кричит Минхо, борясь с приступами смеха. — Ты рискуешь… уничтожить… ценный экземпляр насекомого! — Ценный экземпляр не умрёт от профилактического массажа рёбер, — кряхтит Феликс, борясь с Минхо. — Смех продлевает жизнь! — Тогда и тебе не помешает! — отвечает Минхо и одним движением переворачивает Ликса на спину, зажимая его кисти над головой.       Феликс пытается пошевелиться, но крепкая хватка Минхо пригвождает его к кровати. Потом он вообще придумывает улечься на него полностью и дразнится прямо в ухо. До Ликса только сейчас доходит, насколько Минхо сильный. «Он всё это время поддавался!» — Знаешь, — голос Минхо вдруг становится серьёзным, он отпускает Ликса и приобнимает его за плечи, — ещё два года назад родители отказались бы от меня, если бы узнали, что я женюсь на парне.       Он замолкает, находит руку Феликса и кладёт её себе на поясницу. — Ну погладь, — тянет капризно, когда тот медлит. Ликс не может сдержать мягкий смешок и медленно скользит пальцами под задравшуюся футболку. — Что изменилось? — спрашивает Феликс, пытаясь придать голосу ровный тон. — Они устали от родственников, которые любят присесть на уши. «Ваш сын — гей, он плохой пример для окружающих — в том числе, для наших детей», — передразнивает он, но Ликс чувствует, что Минхо всё ещё больно вспоминать то время. — А потом отец этих детей изменил жене с мужчиной — и родители перестали его слушать. Мы наконец-то смогли нормально поговорить. «Мы далеки от нетрадиционных ценностей, ничего в этом не понимаем, но если тебе хорошо в отношениях с парнем, пусть всё остаётся, как есть». Конечно, стычки ещё были и некоторые вещи приходилось объяснять с нуля… Но они все эти годы учились поддерживать меня, и я думаю, сейчас у них хорошо получается.       Феликс слушает его, мягко выводя рукой непонятные узоры. — А что насчёт тебя? Отцу всегда было всё равно? — Наверное, — отвечает Феликс после недолгого молчания. — Пока мама не умерла, мы с ним нечасто общались. Но я думаю, что именно она подготовила отца к принятию моей ориентации. Она всегда была таким мягким понимающим человеком. Ласково обращалась со мной, всегда внимательно слушала всё, что я ей рассказывал, просто чудесно готовила… — он прикрывает глаза, слова сами льются наружу. — Ты очень напоминаешь мне её. Я не знаю, почему люди считают тебя холодным и страшным, потому что со мной ты всегда самый тёплый и ласковый. Заботливый, добрый. Такого тебя хочется уместить в ладошке. Блин, говорю какую-то ванильную хрень, — Ликс смеётся: он не привык произносить такие слова. — Со своими друзьями ты бываешь жёстким и драчливым, но со мной всегда очень нежный... Это заставляет меня чувствовать то, что я чувствовать, наверное, не должен, потому что наш брак изначально фиктивный, так ведь? — Феликс сам удивляется своей смелости. — Но Минхо, если мне не кажется и твоё отношение ко мне всё-таки особенное, если ты тогда, на медляке, правда хотел меня поцеловать, я хочу спросить тебя. Кто мы друг другу, Минхо? Что между нами происходит?       Минхо молчит, прижавшись носом к его шее, и Феликс отстраняется, чтобы заглянуть ему в лицо.       Минхо спит. Его тихое дыхание щекочет щёку, потому что он слишком близко: придвинься ещё немного — и коснёшься своими губами чужих.       Феликс качает головой, чувствуя себя глупым: теперь потребуется время, чтобы набраться храбрости на ещё один разговор.

💨

      Минхо температурит ещё несколько дней, но убеждает Феликса не пропускать пары. «Да всё со мной нормально будет! Если что-то случится, напишу — в конце концов, мы не в Каменном веке». Ликс с тяжёлым сердцем соглашается, но постоянно проверяет телефон. Беспокойство за Минхо заедает в голове, и Феликсу только усилием воли удаётся напомнить себе, что Минхо не ребёнок.       Однако Ликс едва может усидеть на месте, когда преподаватель сообщает, что отпустит группу пораньше. Он елозит на стуле, совсем не слушает лекцию, и с задних рядов даже грозят, что направят его вертлявость в русло исправительных работ. По дороге домой у Феликса внезапно возникает желание купить Минхо огромный-огромный букет, и он глупо улыбается, когда цветочник перевязывает белые лилии лентой.       Дом встречает тишиной. Послеобеденное солнце прокрадывается в гостиную, отражаясь в люстре и отбрасывая на стены блики. Феликс тихо взбегает по лестнице, с трудом может сдержать смех: он всё ещё на взводе, он так бесконечно горд своей идеей всучить Минхо цветы! В голове крутится карусель восторженных эмоций, и Ликс прижимается ухом к двери Минхо, кое-как удерживая себя от желания открыть её с ноги. — Мммх!..       Феликс хмурится, надеется, что ему показалось, но стон повторяется. «С ним что-то случилось! — тревожно бьётся в голове. — Нужно помочь!»       Он почти нажимает ручку двери, когда звук повторяется, и одёргивает ладонь, потому что понимает. Это стон. Не тот, который «мне плохо», а тот, который «мне слишком хорошо, чтобы в ближайшие полчаса налаживать связь с миром». Голос Минхо звучит ломко, уходит в фальцет, и Ликс чувствует, как по его лицу стремительно расползаются красные пятна.       Феликс пытается как можно тише отойти от двери и на дрожащих ногах спускается в гостиную. Кровь гулко бьётся в ушах, ладони потеют: он только что слышал, как звучит его муж, когда ему хорошо.       Ликс пытается отвлечься: ставит цветы в вазу, моет посуду, до блеска натирает плиту. Но тишину снова нарушают отчаянные стоны и Феликс бессильно падает на диван.       «Как он может быть настолько громким?!» — почти плачет Ликс. Он на автомате тянется к пуговице брюк, но одёргивает руку: не извращенец же он, чтобы дрочить на чьи-то стоны! Даже если этот кто-то — его муж.       «Минхо так звучит, потому что просто трогает себя или потому что пальцами…» — Феликс мотает головой, с силой прикусывая губу: главное не распалить себя до точки невозврата.       Дверь на втором этаже хлопает, приводя Ликса в чувства: оказывается, он какое-то время сидел без движения, крепко сжав кулаки. Шаги звучат торопливо, Феликс в панике хватает подушку, прикрываясь, делает вид, что читает что-то в телефоне. — О, Ликс, ты давно пришёл? — звучит голос Минхо, и Феликс мысленно проклинает весь мир. Потому что, когда он поворачивает голову, все его самые страшные опасения подтверждаются: Минхо взлохмаченный, потный, румяный, его глаза влажно блестят. — Минут десять назад, — отвечает Ликс, надеясь, что его голос не звучит так уж нервно. — Что у нас тут вкусненького? — щебечет Минхо, роясь в холодильнике. — О, брауни! — Минхо довольно щурится, облизывая липкие пальцы. — Как пары? — Всё хорошо, — быстро отвечает Феликс, непроизвольно ёрзая. Честно говоря, стояк в узких джинсах ощущается отвратительно. — Да-а-а? — задумчиво тянет Минхо, склонив голову. — А где же тогда мои приветственные обнимашки?       Ликс холодеет: только не это, только не сейчас. — Вообще-то, я должен был вернуться на два часа позже. Значит, и обнимашки получишь позже, — теперь он звучит вообще неубедительно.       «Пожалуйста, оставь меня в покое, дай мне добраться до туалета!» — мысленно молится Феликс. — Ну уж нет! — восклицает Минхо, плюхаясь на диван. — Я хочу сейчас.       Феликс обнимает подушку сильнее, делая вид, что телефон — бесконечно занимательная вещь. Минхо наваливается всем телом, льнёт к шее, издавая мурчащие звуки. — Да убери ты эту подушку! — не выдерживает Минхо. — Не даёшь пожамкать твоё пузо! Ты на что-то обиделся? Вроде, повода не было.       Ликс прижимает подушку плотнее и продолжает гипнотизировать экран. — Или… — Минхо резким движением откидывает подушку и кивает. — Ты пришёл гораздо раньше и всё слышал.       Феликс рефлекторно прикрывается, опускает взгляд. — Прости, я не хотел, правда, — получается шёпотом, потому что голос совсем подводит. — А тебя разве кто-то ругает? — ухмыляется Минхо. — Это я устроил целый концерт, — он ведёт носом по чужой шее, проговаривает вполголоса. — Неужели ты себя совсем не трогал?       Ликс зажмуривает глаза и мотает головой. — А почему? — мурлычет Минхо. — Тебе же явно очень хотелось.       Феликс с трудом сдерживает желание оттолкнуть Минхо, сказать, что он ошибается — именно потому, что тот так невероятно прав. — Что ж, — шепчет Минхо, отстраняясь. — Не хочешь говорить, значит?       Ликс всё ещё не открывает глаз, изо всех сил надеясь, что этим всё закончится. Но Минхо вдруг сдвигает его к краю, втискивается в образовавшееся пространство — и Феликс оказывается вжатым в чужую грудь. — Не брыкайся, — бормочет Минхо, обхватывая Ликса руками. — Всё равно не отпущу. А теперь покажи, как твоё тело отреагировало на меня.       Феликс дышит поверхностно, перед глазами плывут яркие пятна. Кажется, скоро сосуды полопаются — и сознание ускользнёт. — Ликс, — проговаривает Минхо, его голос теряет прежний игривый оттенок. — Если действительно не хочешь, можешь уйти. Помнишь об этом, да? Ну так…?       Феликс рвано вдыхает, открывает глаза, промаргивается, привыкая к свету. Вдыхает глубже, нашаривает руку мужа и кладёт её себе на застёжку брюк. Минхо больше не спрашивает: одним движением расстёгивает пуговицу, расправляется с молнией, стягивает брюки вниз. — Ликс-а, как же это горячо, — шепчет он, скользя губами по чужой шее.       Минхо ныряет рукой под бельё, касается мягко, но Феликса выгибает: он цепляется за мужа, роняя тихие звуки, то и дело переходя на скулёж. — Хорошо так, да? — спрашивает Минхо, его мягкий голос заполняет уши тягучей патокой. — А так лучше? — он прокручивает пальцами под головкой, второй рукой дотягивается до мошонки, и Феликс весь исходит влажными стонами. — Минхо, Минхо, быстрее, пожалуйста, пожалуйста, Минхо! — умоляет он. Его голос истончается, скачет выше, когда Минхо подчиняется и ускоряет движения. Он чувствует, что предельно близко: невозможно сдерживаться, когда его муж так близко, когда он так умело скользит рукой.       Феликсу кажется, что звон в его голове, который рождается, когда он кончает, слышит вся улица. Потому что на голову словно обрушивается водопад, а зрение на время охватывает пушистое тёмное облако. «Ты мне нра…» — едва не произносит вслух, в последний момент задавливает слова хриплым стоном.       Минхо тычется носом в затылок, дожидаясь, когда Феликс отойдёт от оргазма, вытягивает из коробки на подлокотнике пару салфеток и избавляется от беспорядка («Откуда тут вообще салфетки? Тоже его проделки? — думает Феликс, пока марево отступает). Потом Минхо ловко натягивает брюки, выскальзывает из-за спины Ликса, подходит к раковине, чтобы помыть руки. — О, а откуда цветы? — спрашивает так, будто снова ничего не произошло. Как будто он таким каждый день занимается. — А, да так, захотелось купить, — отзывается Феликс, отворачиваясь. Он снова ничего не понимает.       Позже Ликс снова списывается с Чаном. Тот слушает внимательно, не дразнится, когда Феликс упоминает, что они с Минхо неожиданно стали ближе. Задумчиво мычит, замолкает. На следующий день внезапно заваливается в гости, видит Минхо в кухонном фартуке и тянет писклявым голосом: — Минхо-я! — лезет обниматься, тычет пальцем в его щёку. — Cutie!       Минхо округляет глаза, скалится, встаёт в боевую стойку. Вместо ответной шутки или смущения нападает, а Чан бросает взгляд на Ликса: "Теперь понял?" - и до него наконец-то доходит.       Минхо не умеет выражать эмоции.       Подшучивать умеет, флиртовать ради прикола умеет, дрочить своему мужу и шептать на ухо развратные вещи умеет. А когда дело доходит того, чтобы выразить настоящие чувства — те, что не пахнут иронией, — нет, не умеет.       Феликс смотрит на Чана, который принимает правила игры и ведёт шуточный бой; на Минхо, который расслабляется и смеётся, когда понимает, что от него больше не требуют реагировать на чужие чувства, и решает: из множества самых разных диалогов он обязательно соберёт мозаику их с Минхо отношений.