За донат

      Я симпатизирую людям, у которых что-то не клеится. Это уравнивает меня с ними.       Кирилл пытается запустить микроволновку с помощью повербанка. Дохлый номер. Возится вот уже минут пятнадцать. Я терпеливо стою с холодными макаронами в кастрюле и изо всех сил сдерживаю поток сарказма, который норовит прорвать платину моей любезности.       — Съешь яблоко, — в комнату заваливается Кит. Я слышу его голос позади, а затем чувствую лёгкое давление на макушку. Кит проходит дальше, а давление остаётся. — Завтрак будет нескоро, — Я снимаю со своей головы яблоко. Кит подбрасывает ещё одно яблоко, будто это граната и он собирается вынуть из неё чеку, и надкусывает его. — Опять генератор полетел?       — Да, — отчитывается Кирилл, выглядывая из-за холодильника и стуча по нему рукой. — Ночью вырубился. Такими темпами всё стухнет.       — Ещё б там было чему стухнуть, — хмыкает Кит, не спеша помогать своему корешу.       Мы переглядываемся с расстояния в пару метров. Этот придурок звучно чавкает, пока сканирует меня взглядом. Под его глазом растекается свежий фингал, припухлые от рассечений губы, благо, зубы все на месте, он даёт мне это понять, когда перестаёт жевать и паскудно улыбается.         Ночь в его компании выдалась необычайно… спокойная. Честно говоря, я спала без задних ног. Со мной такой впервые за столько лет. Мне хочется думать, что всё из-за нокаутировавшего меня стресса. Кит, судя по его самодовольной роже, так не думает. Гад спрашивает:       — Как спалось?       — Хреново, — огрызаюсь я.       — А я не тебя спрашивал, — счастливый взгляд Кита уплывает в сторону Кирилла.       — Пойдёт, — говорит Кирилл и наконец-то отходит от провода. — Прости, Ерке, никаких макарон.       — Я же сказала, что холодные подойдут, — фыркаю. Этот говнюк одной с Китом крови. Тоже меня не слушает. — Незачем было напрягаться.       — Ну, — Кирилл пожимает плечами. — Хотел как лучше.       — А получилось как всегда.       — Не бери в голову, — протягивает Кит, хватая Кирилла за шею сгибом локтя. — Ерке недостойна твоих чистых помыслов, чувак. У неё в крови яд.       — А хамить не надоело?       Кит продолжает шутливым тоном в расчёте, что подействует:       — Нет. Ты всегда так агрессивно реагируешь на мои шутки, что мне начинает казаться, будто бы я какой-то особенный. Спала ты, кстати, сном младенца. Я проверял.       Не помогает, я произношу сквозь зубы:       — Что ты делал?       — О, — оскаливается Кит, делая шаг в мою сторону. — Если бы ты знала, то сгорела со стыда.       — Или бы обблевалась от отвращения.       В глубине души я думаю, что всё это фарс. Кит играет на публику. После того ночного разговора его поведение уже не кажется таким раздражающим, и его сальные намёки не напрягают меня настолько, насколько напрягали раньше. Всё дело в его физиономии: о том, что он не такой, как другие парни, говорит его побитая рожа. Мне почти не страшно, когда Кит подходит предельно близко и выхватывает из моих рук вилку. Он накалывает пару макарон и запихивает в свой рот.       — Чертовски интересно, — произносит Кит и оставляет вилку в кастрюле, сам уходит.       Со своей стороны, я очень скоро перестаю воображать, что он чего-то там делал. Меня больше беспокоит голод, чем Кит со своими подколами.       Я быстро расправляюсь с холодными макаронами и запиваю их остатками выветрившейся колы.       После завтрака Кирилл решает снова заговорить. Вообще-то мне нравится, что он такой молчаливый. Я не особо люблю болтать, но поднятая им тема кажется мне интересной.       — У тебя есть кличка?       — Нет, — откликаюсь я, изучая полки в поисках ещё какой-нибудь еды. — А у тебя?       — В школе меня звали только по фамилии. И учителя, и одноклассники.       — Почему?       — Наверное, хотели задеть. Подчеркнуть, что я очень далёк от них.       — Глупость какая, — хмыкаю я. — По-моему это показатель уважения.       — Да. Если ты, допустим, взрослый — неприятно, когда чужак к тебе на ты. Чувствуешь себя некомфортно, как будто чувак пытается залезть в твою собственную кожу, или в твой кошелёк. Но если ты мелкий и сопляки окликают тебя не радостно «Ванёк», а едко «Иванов», то это обратная сторона проблемы. Демонстративное отторжение твоей личности в узком и беззаботном социуме. Заводить друзей мелким легко, и ты чувствуешь себя неправильным, когда тебя не пускают в этот закрытый клуб. Когда ты уже слишком большой для этого клуба, то становишься более избирателен, и мир уже не кажется таким приветливым. Жизнь представляется нам такой захватывающей и волнующей, а потом всё поблекнет, скукожиться, утратить вкус.       — Никогда не думала об этом… — еда, которую я нахожу, аппетита не вызывает. — А какая у тебя фамилия? — Зато сигареты — спрятанные в верхнем ящике — отлично замещают недостающие калории.       — Акимов.       Я спрыгиваю на пол, а затем сажусь, притулившись к стене.       — Есть жига?       Кирилл подходит и опускается на корточки рядом со мной. Одним щелчком зажигалки он помогает мне подкуриться. Сам остаётся сидеть рядом.       Мы проводим в молчании долгие несколько минут. Кирилл тоже закуривает.       Его откровение кажется мне слишком глубокомысленным и интимным. Я пытаюсь вникнуть в его рассуждения, но никак не могу ухватиться за суть.       Одно я понимаю всяко — его детство тоже не было сладким.       Я резко встаю, взглядом окидывая столешницу. Подхожу к раковине и беру тарелку, взвешиваю ту в руке, после чего с замахом швыряю в стену.       Понравилось — и звук, и как она разлетается вдребезги.       — Ты что делаешь? — изумлённый Кирилл тоже встаёт, в его голосе читается тревога. Он больше обеспокоен, чем рассержен. Я любезно протягиваю ему ещё одну тарелку.       — На, — говорю я, стараясь звучать убедительно, — разбей.       Он смотрит на меня как на умалишённую, но я настаиваю:       — Здесь горы посуды в раковине и, судя по её виду, грязи на ней больше месяца. Вряд ли вы собирались из неё ещё хоть что-то есть.       Кирилл смотрит то мне в лицо, то на тарелку. Так ещё пару секунд, пока из него не вырывается тяжёлый выдох. Он осторожно забирает у меня тарелку. Я молча жду, когда он высвободит своих внутренних демонов. Но момент никак не наступает, а моё терпение постепенно кончается.       — Резче, — выкрикиваю я, добавляя уже спокойней: — Акимов.       Кирилл прижигает меня взглядом. Тарелка выскальзывает из его руки, не пролетев и пары метров. Осколки разлетаются по всей комнате.       Мы разбиваем все тарелки, что лежат в раковине. Я делаю это одной левой: правая болит после того, как мужик в клубе меня за неё потаскал. Затем мы принимаемся за стаканы. Но хорошенького понемножку. Хотя Кирилл быстро входит во вкус. Когда его рука снова оказывается в раковине, там больше ничего не остаётся кроме столовых приборов. На секунду он зависает, а затем хватается и за них. Я пытаюсь усмирить сбившееся дыхание после проведённого разрушительного ритуала. Кирилл выкрикивает и швыряет целую охапку вилок и ложек в стену. Те со звоном рассыпаются по полу, как горстка монет. Повисшая после тишина ощущается как удушье. Я снова хватаюсь за сигарету и достаю огромный мусорный мешок.       — Молодец, — безмятежно произношу я, одновременно прикуриваясь и закатывая рукава. — А теперь надо всё это убрать.       Конечно, разрушать — не строить. Мы ползаем по полу в тишине и смахиваем крохи стекла и керамики прямо пальцами. К концу уборки Кирилл хвастается тремя царапинами, одна из которых доходит до мяса. У меня ни одной, есть в этом некоторый опыт: отец частенько вымещал злость на посуде, а потом мог подолгу молча лежать в своей комнате, пока я не вычищу до блеска кухню.       — Как зовут Кита? — я и себе не смогу объяснить, почему мне хочется это знать.       — Кит, — откликается Кирилл. — У него нет имени. Только кличка.       — А что значит его кличка?       Внезапно Кирилл перестаёт двигаться. Я тоже останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Он произносит следующее едва ли не шёпотом:       — Киты взрываются после смерти, ты знала?       Я вскидываю бровь, ставя под сомнения его слова. Что за глупость — думаю — тем не менее, продолжаю слушать.       — В них скапливается много газов. Если кит погибает в море, хищники прокусывают его и ослабляют внутреннее давление, но если кита выбрасывает на берег течением, скорее всего кит взорвётся. А ещё киты самые громкие создания на земле. Они даже громче реактивного двигателя. Кажется, Кит чувствует некую близость с ними.       — А Стилаш? Что это за прозвище вообще такое.       — Это отдельная история, — в ответ — сияющая ангельская улыбка. — Лучше спроси у неё сама.       Не скажу, чтобы это меня так уж сильно интересовало. Но я всё равно киваю, решая не наседать. Кирилл тоже решает задать мне вопрос, раз уж я никуда не спешу:       — Почему ты здесь?       Ненадолго я задумываюсь — действительно, почему? Когда дома проблемы, улица кажется убежищем, а чуваки, которых я знаю меньше недели — ближе кровной родни. Может, у меня что-то не так с головой? Родственники не пиздят меня, никто не заламывает мне руки и ноги, пытаясь удержать, пытаясь вразумить и убедить в опасности внешнего мира. Было бы лучше, если бы они попытались сделать хоть что-то, чтобы я осталась? Ответ неоднозначен. Я бы хотела, чтобы они боролись за меня, но тогда я бы ненавидела их ещё сильнее, чем сейчас. И всё-таки — у меня нет проблем — так скажет любой, с кем я попытаюсь быть откровенной. Но дома быть не хочу. Это не мой дом. А своего у меня нет.       — Родители бьют меня, — решаю соврать я, чтобы не вдаваться в подробности. Кирилл тактично не задаёт больше вопросов, за что я ему искренне благодарна. Мне не очень нравится врать, но говорить правду, заранее зная, что тебя не поймут — ещё хуже.       Мы болтаем с ним до тех пор, пока не возвращается Стилаш.       Она входит на кухню: лицо напряженное, на виске бьётся жилка. Я её такой никогда не видела. Она улыбается через силу, сглатывает слюну так, будто вот-вот подавится.       Я настороженно встаю и подхожу к ней, придав голосу серьёзности:       — Куда ты ходила?       Я приглядываюсь к ней повнимательнее: опасный огонек в тёмных глазах разгорается пожаром. Я её такой не знаю. Капелька пота стекает по лбу Стилаш, зрачки бешено скачут по комнате, вид затравленный, и целая куча какой-то косметики, жирный слой жёлтого тональника скрывает хрустальную кожу. Она им при мне не пользовалась — я готова поспорить, что это что-то новенькое в её арсенале красоты.       — С мужиком гуляла, — нервно бросает Стилаш. — Слышь, не будем о грустном. Давай запустим стрим, а? — она торопится, тараторит и машет конечностями, сопровождая каждое слово взмахом рук. — Салют, Кирь, чё как? Не отвечай, знаю, как обычно, — бегло здоровается, странно смеётся, затем хватает меня за запястье и крепко сжимает пальцы. — Пошли, короче, нехуй время зря терять. У нас сегодня по плану крутое шоу, подруга. Ты как, кстати, отошла после вчерашнего? Надеюсь, что да. Ладно, по дороге расскажешь, — Стилаш дышит тяжело и часто, глаза горят как два факела во мгле. Она берёт меня в заложницы и одолевает рассказами о своём дне, зацепив проходя, как урну, выблевываясь мне в душу. И плевать она хочет на моё мнение. Её не интересует, что я чувствую. Это Стилаш, которую я знаю.       Но почему её ладони холодны как лёд, если ещё вчера источали жар?       И почему она выглядит так, будто вот-вот заплачет?