За донат

      Ничего страшного не случилось.       — Стилаш?       Раньше я бы над этим только посмеялась.       — Стилаш!       Я задираю башку, вляпываясь в раздражающее беспокойство Ерке. Руки предательски трясутся, когда я пытаюсь размотать зарядку. На мобиле всего семнадцать процентов. С таким количеством энергии тупо выходить в эфир. Нужно подключить сотовый к павербанку.       — С тобой всё в порядке? — вопрос Ерке выбивает из колеи. Мои губы кривятся сами собой. Не могу отвести взгляда от лица напротив.       — Я чувствую себя… — бормотание просится наружу, а в голове бешено бьётся продолжение: — «Блядь, по уши в дерьме. Я чувствую себя загнанной в угол… Кругом одна мерзость, я сама себе противна», — делаю рваный вдох. — Блестяще, — говорю, натянув улыбку такую, что невольно сводит скулы, — а как иначе?       Все мы по жизни вынуждены тащить на себе чужое дерьмо. Я рождена в клоаке — естественно, я облеплена дерьмом. Хотя Ерке знать об этом не следует, да и не поймёт ведь. Я резко перестаю улыбаться и возвращаюсь к своему занятию.       — Куда ты ходила?..       — Хочешь знать, какие задания нам накидали на последнем стриме? Я притащила целый шоппер вещей, которые нам понадобятся. Там одни извращенцы тусуются, я те клянусь. Какой-то додик даже попросил облиться нас водой, ха-ха.       О чём бы Ерке ни спрашивала, я сама себе противоречу, путаюсь, ухожу от ответа, а если и отвечаю, то кратко и уклончиво, а потом переключаюсь на наше дело. Ерке получает три слова о моей прогулке и нескончаемую повесть о стриме.       Спасает только эфир, который я запускаю, как только всё более-менее приходит в рабочее состояние. Ни минуты покоя — Ерке застывает в центре кадра, сконфуженная моей спешкой.       — Доброго дня, мир! — я посылаю поцелуй прямо в камеру. Мозаика разговоров, о том, о сём. Ничего важного, всё с целью удержать зрителя. — Как ваши дела? Надеюсь, не передохли от жары? Фух! Сегодня аномальное пекло, лучше не выходить на улицу, даже ради свидания — но если свидание с богатым шейхом, то дерзайте, девчонки! Мне вот из-за духоты пришлось купить себе новенькую майку, — подцепив воротник, я показательно встряхиваю его. — Повезло вам — тем, кто владеет кондиционером — нам с моей подругой повезло меньше.       Несмотря на нервы, колышущиеся под кожей, мои движения неторопливы: церемониал здесь не менее важен, чем всё остальное. Я достаю бутылку воды из шоппера и протягиваю Ерке запасную:       — Тоже облейся, — шепчу, перехватив её взгляд.       — Зачем? — она шепчет в ответ.       — Нифига ты не понимаешь, да? — усмехаюсь, открывая бутылку. — Просто делай то, что я говорю, и всё будет в шоколаде.       Присев на корточки возле ночного столика, на который установлен телефон, я запрокидываю голову. Это уже второй мой приём душа за день.       Ерке присаживается рядом. Она косится на меня озадаченно и с интересом. Мои слова западают ей в голову. Она ведомая лишь в меру, но даже если так — её послушание иногда очень раздражает и разочаровывает. Мне бы хотелось, чтобы она чаще отказывала. Проявляла характер, если можно так выразиться.       Я просто терпеть не могу послушных размазней. Прямо как я сама.       — Вах, — содержимое бутылки обдаёт мою грудь. Белая майка в мгновение ока становится полупрозрачной. За ней проглядывает красный лифак.       Всё-таки не зря за ней сходила. Я пытаюсь убедить себя в этом, когда поливаю водой лицо, чтоб хоть немного забыть о том… ужасе, который мне пришлось испытать вновь… в ноздри бьёт запах кислого пота, смешавшийся с дешёвым одеколоном, я слышу набатом пыхтение за спиной и скрип матраса, в котором упругости меньше, чем в члене пенсионера. Перед глазами всё это собирается вновь, будто какой-то грёбаный пазл. Я чудом сдерживаю рвотный позыв и открываю глаза.       — Ух ты, мы прямо как Американские porno star, — смех выходит фальшивый. Я выжимаю воду, стискивая края футболки, и отчаянно пытаюсь успокоиться, ища где-то на полу подсказку. — Что же нам… — голос предательски садится. — Что же мы будем делать дальше...       — Я прочитаю стих.       Я кидаю взгляд на Ерке. Эта дурочка стоит в мокрой чёрной футболке и с хмурой рожей глядит в телефон.       — Это стихотворение моего отца. Пару недель назад он умер. Вернее… убил сам себя. Мне его чертовски не хватает.       Это звучит очень смело. На секундочку я забываю о своей проблеме, вглядываясь в непоколебимое лицо Ерке. Она не спешит зачитывать стихотворение. Пока чат наполняется новыми комментариями, она просто стоит и щупает собственное запястье, чтобы вспомнить строки или набраться сил — я не знаю. Но как только она открывает рот, мой страх уступает место необъяснимому трепету перед чем-то бесценным.       — Вроде бы всё хорошо, но чего-то внутри не хватает? — Маска пофигизма сходит с её лица. — То ли зверь там отчаянно воет, то ли солдат погибает. Под ребром след от ножа — открытая рваная рана, — я заглядываю ей в глаза и перестаю нервно улыбаться. — Из которой не кровь, а душа… как из крана.       Теперь Ерке разглядывает меня в упор, внимательно и безо всякого выражения на лице.       — Дальше я не помню, — говорит она и уходит в тень.       Я восхищенно присвистываю:       — У моей подруги талант, не так ли? — снова обращаюсь к камере.       Ерке выиграла мне достаточно времени, чтобы я успокоилась. Уж не знаю, совпадение это или её проницательность, но мне это только на руку. Стоит отблагодарить её. После. А пока я продолжу играть, чтобы заработать как можно больше доната.       — Культурная программа выполнена! Что насчёт треша? Я знаю, вы все его ждёте, засранцы!       Дальше по плану пару яиц, которые мы разбиваем о бошки: по отдельности, одновременно, скрестив руки, пытаясь словить яйца в полёте. Треш, не спорю, но для зрителя на другом конце стрима это увлекательный аттракцион, за который даже не нужно платить. Хотя я, если бы мне позволили, установила стоимость входного билета на стрим. Но эта платформа не такая продвинутая. Стоит высказать своё недовольство разработчику, как только мы закончим.       Я боюсь наскучить публике, разочаровать её, боюсь, что она сочтет нас нулевыми. Я отчаянно стараюсь завоевать симпатию интернет-уродцев, жадных до треш-контента. Подыскиваю, что сказать. Кидаю зрителей из ласкового и уютного общения в вульгарный диалог. Пусть не расслабляются. Пусть торчат на эфире как можно дольше, и друзей приводят.       Я вручаю Ерке зажигалку и собираюсь поджечь парочку своих шмоток, но за каждый элемент одежды требую не меньше одной четырёхзначной купюры.       Где-то после двух сожжённых носков и злополучной футболки, я замечаю Ириску, трущуюся о бетонную стену. В моей голове рождается просто сумасшедшая идея.       — Привет, Гигатор двести, — Ерке отвлечена общением с аудиторией. — Спасибо за комплименты, ребят. Хейтеры, лучше просто выйдите, чтоб не портить настроение ни себе, ни людям.       Две разные версии меня самой борются и орут поочередно. Та, что злая и громкая, кажется более убедительной.       — Кс-кс, — я в пару шагов подхожу к котёнку и беру его на руки.       Ириска тычется в мою ладонь, требуя ласки. Меня передёргивает. Где-то в горле застревает желание на неё наорать и отшвырнуть, потому что те мысли, что юлой вертятся в голове, кажутся ненормальными.       И всё же я подхожу с котёнком к камере, отодвигая Ерке в сторону.       — Знакомьтесь, — бодро выкрикиваю, тыча котёнка в камеру. — Ириска! Ириска, это зрители. Десять тысяч, уважаемые зрители, и я подожгу Ириску!       И вот тут-то начинается полный психодел. Как только я произношу эти слова, идея начинает существовать реально. Сама по себе. До этой минуты я думала об этом с озлобленной мечтой причинить хоть кому-то такую же боль, какую испытываю сама… И вдруг материализовывается Ириска. Она живёт как у Христа за пазухой, ест по расписанию, с ней возится каждый в этом доме, никакой охоты на жрачку с помойки, никакой борьбы за жизнь в схватке с собаками…       Зрители разбиваются на два лагеря: одни рассуждают на тему моей вменяемости, а остальные яростно осуждают даже саму идею сожжения. Ерке всё это время не отводит от меня взгляда. Она так напряжённо смотрит, что я даже начинаю немного беситься.       — Ты же не…       Крайне вовремя прилетает донат в сто рублей.       — Хорошая попытка, Мистер Риску, но этого недостаточно! — выкрикиваю я, перебив Ерке.       Что за гребаный вопрос? По моему пришибленному виду всё ясно.       Я пытаюсь сохранять спокойствие, но выходит с трудом. Улыбка на лице застывает сама по себе. Я чувствую, как бешено пульсирует жила на моём виске. Непроизвольно я сжимаю крепче маленькое существо в своей руке. Хочется его раздавить… уничтожить. С концами, чтоб не смогло зализать раны и вновь встать на ноги. Вот бы оно умерло. Вот бы мне за это заплатили. Вот бы… кто-нибудь меня остановил.       На экране высвечивается сумма. Десять тысяч рублей падают на наш счёт.       Сердце в моей груди падает с отвесной скалы и устремляется куда-то под землю. Я на автопилоте хватаю сосуд с остатками бензина и поливаю Ириску жидкостью с резким запахом.       — Чудная у нас аудитория, — приговариваю я.       — Стилаш, — звучит тихий голос сбоку.       — Спасибо за донат! Кто бы ты ни был.       — Стилаш, — в этот раз зовут громче. И запястье резко сжимают с такой силой, что не стыдно вскрикнуть. Но я молчу, поднимая глаза на Ерке. — Ты не сделаешь этого.       Оказывается, где-то ещё существуют люди настолько наивные, что борются с очевидностью. Испуганные и восхищенные, такие добропорядочные, всепонимающие и покорные.       — Зажигалку, —  припечатываю я.       — Ни за что.       Она произносит это так мило, по-ребячески, упрямым голоском.       Я улыбаюсь с понимающим видом.       Конечно, не каждый готов брать грех на душу. Иногда рождаются люди, для которых ударить или трахнуть кого-то против воли — равнозначно пердежу. Естественный процесс.       Ерке из сорта людей, которые не признают насилие как базовую человеческую потребность. Живи она в средневековье, то, верняк, была бы рыцарем. Но мы прямо здесь. Прямо сейчас.       Моё сердце замирает, когда я опускаю свободную руку и достаю из собственного кармана зажигалку. Тиски сжимаются всё крепче. Большим пальцем я сдвигаю колёсико и выбиваю искру.       — Ты пожалеешь.       — Я потом помолюсь, как все, — произношу это, заранее прикрыв глаза, и подношу руку к котёнку.       Но прежде чем это происходит, опора под моими ногами исчезает. Лицо вспыхивает огнём, глаза рефлекторно открываются. Но никакого огня в реальности не предвидится.       Голова у меня кружится. Неясные образы и картины наплывают друг на друга: мертвая Ириска, горящая комната, спазмы внизу живота — всего лишь фантазии.       Я хочу, чтобы Ерке оставила меня в покое, но она никуда не уходит. Стоит там, наверху, и глядит на меня одним из своих злобных и осуждающих взглядов.       Котёнок, выпрыгнувший из моих рук, поднимает голову на зов Ерке. Подходит — неуклюжая добродушная зверюга. Ерке обнимает её, ласкает, берёт на руки, спрашивая:       — У тебя никогда не было кота?       — Нет.       — Заведи, увидишь, как они умеют любить.       После этого она подходит к телефону и останавливает стрим. Сама по себе. Потому что может мне противостоять. Ерке продолжает наказывать меня, не смягчив тон ни на градус:       — Ты чокнутая.       Люди думают, что я чокнутая, но я просто не умею всё делать правильно.       — Пошла ты, — я кладу руку себе на щеку.       Холодная ладонь помогает избавиться от жара после крепкой пощёчины Ерке. Полное безумие. Кажется, мне щеку каленым железом прижгли, но к чему говорить это Ерке? Её сожаление и сострадание направлены на Ириску. А я… как-нибудь сама.       Мне становится противно от самой себя ещё больше, чем до этого. Неотвратимость бытия делает из меня бешеную больную суку… Я приласкала Ерке, погладила, поговорила с ней. Я была той, кто дала ей укрытие и защиту от врага во внешнем мире, но что я получаю взамен? Укус за щеку.       Я быстро встаю и хватаю телефон, прежде чем рысью броситься прочь.       Ерке даже не пытается меня остановить. Ненавижу её за это.