За донат

      — Видали? Смирнов сегодня в серых трениках пришёл!       — И как, большой у него?       — Ничё такой. А ещё…       В их болтовне я не понимаю ни слова.       Внимания на меня никто не обращает, я втягиваю голову в плечи и молча пялюсь в конспект. Такой красивый подчерк и такая, блин, мясорубка мыслей. Вечно делаю неаккуратные рваные записи, которые однажды станут манускриптами, в которых даже учёным не разобраться, а потом жалею, что ни чуточку не старалась. Но больше всё равно писать не получается.       До меня вдруг доходит, что со Стилаш всё кончено. Доходит впервые с тех пор, как она ушла.       Неделя. Целая неделя без Стилаш. Кирилл уверен, что это временно, что Стилаш просто нашла новую фиксацию и её об неё расквасило. Он говорит: «до тебя мы не так часто тусовались на заброшке. Просто ты пришла и всё поменялось», хотя мне с трудом верится, что я как-то причастна к этому.       Стилаш, похоже, сама не рада, что заварила эту кашу. Всю эту бодягу со стримами. Может, она не приходит, рассчитывая на то, что я сама свалю?       Временами голова у меня идёт кругом. Я не успеваю переваривать обуревающие меня эмоции.       За эту неделю я ненавидела Стилаш, иногда оправдывала, иногда жалела, но больше, конечно же, ненавидела. Я сама не понимаю, что я обо всём этом думаю и куда подевались мои пресловутые язвительность и флегматизм, не говоря уж о цинизме.       Интересно, эта сука-психичка… с кем она засыпает по вечерам теперь? И делает ли она это потому что сама того хочет… или потому что жизнь её вынуждает?       — Пойдёмте уже на обед, а!       — Маринка слишком увлеклась обсуждением членов, хи-хи.       — Да ну вас, ничего больше рассказывать не буду...       Толпы людей устремляются по коридорам, норовя растоптать друг друга и едва уворачиваясь от встречного потока. Рубашки темно-коричневые, чёрные, серые, множество уложенных хаеров, бритых голов, роскошных причёсок.       Голоса, цепляющие тебя на протяжении всего пути: болтают о политике, о несправедливых преподовательских решениях, и о членах. Я за ними наблюдаю. Некоторое время стою у тридцать пятого кабинета с одногруппниками, предсказуемыми, но чужими. Слушаю старые треки один за другим в наушниках. Смотрю, как ждут остальные, как тычут пальцами в экраны телефонов, как о чём-то сплетничают, как машут руками и другими конечностями, увлёкшись разговорами.       Нет, думаю, мне с ними не по пути.       Я разворачиваюсь и двигаю на выход из здания.

***

      Кирилл считает, что мне необходимо доучиться. Я не испытываю ни грамма энтузиазма, когда думаю об этом. Моё будущее туманно и безрадостно — верняк. Иногда я возвращаюсь к мыслям о полном исчезновении, или о лёгком, но неприятном заработке.       — Образование ничего не решает, — рассуждает Кирилл, складывая в рюкзак какие-то мобильники, — оно, в действительности, переоценено. Но у тебя есть возможность узнать что-то новое, получить это за чужие деньги — ни к чему упускать возможность.       В самом деле, слишком мудрые слова для парня, который едва ли старше меня самой.       Я же не могу удержаться от язвительных замечаний, поскольку не сомневаюсь, что Кирилл говорит это нарочно, желает показать, что ему, дескать, мир абсолютно понятен.       — А куда же подевалась твоя собственная возможность?       Произнося это, я бессовестно ухмыляюсь.       Кирилл протирает себе нос и пройдошливым, типично мужским движением резко склоняет голову, метнув на меня исподволь оценивающий взгляд. Он перенял эту фигню у Кита? Блин, в самом деле: Биба и Боба.       — Мой опекун лишил меня этой возможности.       — Ты детдомовский?       Кирилл безжизненно трясёт башкой в знак отрицания.       — Тогда… хочешь вызвать у меня сочувствие, когда зовёшь родителей «опекунами»?       — Не думаю, что могу звать их «родителями».       Кирилл, будто упрямый мальчишка, засевший на подоконнике сложа руки ждёт, что с потолка спустится Бог или взрослый и быстренько расставит всё по местам. Я чувствую его неприкрытую манипуляцию едва ли не кожей. Он что-то недоговаривает, начинает раскручивать долбаный спиннер и резко его останавливает, чтобы я строила теории и догадки самостоятельно. Стилаш предупреждала, что он бывает куда более невыносим, чем прямой и хамоватый шалопай Кит. Кирилл похож на него, или пытается делать всё, чтобы походить на Кита, но в действительности… он абсолютно другой.       Кирилл вдруг показывает мне свою отталкивающую сторону, которую до сих пор старательно скрывал. Может, так он демонстрирует мне мою же значимость?       — Кто я для тебя? — спрашиваю.       Кирилл кидает на меня долгий испытывающий взгляд. Смотрит, постукивая пальцем по дисплею телефона, оценивая толщину, но в общем-то это уже на грани бреда.       Я знаю, откуда у них столько техники. Они воры. Жулики. Шарлатаны. Разбойники. Не Робин Гуды, нет, ни один из них — берут всё, что хотят, и бессовестно тратят на удовлетворение своих же потребностей. Иногда меня это очень бесит, и я задумываюсь о том, чтобы направить их на более миролюбивый путь, который не приведёт их в сизо… или могилу. Но потом я вспоминаю, что мне самой ничего не хочется.       Нет мамы. Нет папы. Нет цели, что гораздо хуже.       — Ты своя, — вдруг сообщает Кирилл, и его тон кажется чуть теплее, чем минутой ранее. — Я не знаю, на какой ступени ты находишься прямо сейчас, и не хочу весить на тебя ярлык, но если меня заставят выбирать — ты или благополучие десяти незнакомых мне детей, я выберу тебя.       Я ничего не отвечаю, только смотрю на Кирилла в ответ. Интуиция подсказывает мне, что ответа и не требуется. На короткое время мы снова сближаемся.       Кирилл пакует рюкзак и двигает на выход, беззвучно приглашая следовать за ним.       В полной тишине мы доходим до вокзала минут за тридцать, двигаясь вдоль лесополосы.       На вокзале мы берём две большие сырные шаурмы и, утолив голод, направляемся в местный ломбард.       Проходя мимо старых домов, в которых не больше шести этажей, Кирилл вдруг тычет в один из них пальцем и говорит:       — Тут живёт Стилаш. Вернее, жила. Кажется, на третьем этаже, в сороковой.       Я обращаю внимание на табличку с цифрой пять, и на деревянную лавку с отвалившейся по середине дощечкой.       — Со своей семьёй?       — Со своим отцом. Она его ненавидит.       — Почему?       Кирилл пожимает плечами, и мы продолжаем наше путешествие, пока не прибываем в ломбард. Там Кирилл молча достаёт наворованное и передаёт здоровому типу с тремя подбородками. На локте у мужика красуется паутина, все руки в наколках, на шее какие-то неразличимые надписи. Коротко стриженная башка, мятая и неравномерная, будто шарик фольги, медленно и оценивающе покачивается. Тип ухмыляется, разглядывая телефоны: облома не миновать. Я понимаю это, когда перевожу взгляд на Кирилла. Его морда выглядит очень напряжённо.       — Пять тыщ, — озвучивает свою цену работник ломбарда.       — Тут два айфона, — цедит Кирилл сквозь зубы.       — И я не спрашиваю где ты их достал, дебил, — тип пожимает плечами, достаёт сигареты и закуривает. — Либо берёте пять тыщ, либо отваливаете.       Однако ж Кирилл молчит. Сжимается в комок, прикидывая в уме, сколько не хватает, и судорожно соображает, кому можно ещё сбагрить это добро. Но альтернатив, судя по скупому кивку моего спутника, не находит.       Кирилл понуро, я — скептически наблюдаем, как мужик отсчитывает мятые купюры и кидает те на стеклянную витрину.       — Приходите ещё, пиздюки, — зубоскалит этот говнюк. — Только не спалитесь, а то отъедите на полгодика.       Кирилл молча забирает деньги и тянет меня за локоть на выход. Маска пофигизма сходит с моего лица, когда мужик начинает с упованием рассматривать хорошие телефоны.       — Чтоб ты своим же говном поперхнулся, — слетает с губ непроизвольно. Гневно-обиженный тон изумляет меня саму, и я начинаю нервно смеяться, когда этот тип подскакивает с места, неосторожно роняя новенький айфон.       — Дура! — шипит Кирилл и дёргает меня на выход.       Мужик орёт из-за прилавка благим матом, пока мы рысью взлетаем по лестнице вверх.       Выбежав наружу, мы даём деру к ближайшей станции, но бежим где-то меньше минуты. Даже не успеваем запыхаться. Постепенно переходим на шаг, когда начинаем подходить к поездам.       Кирилл строго спрашивает:       — Вот и нахрена ты это спизданула?       — На черта, спрашивается, нужны друзья, как не для того, чтобы поддержать тебя в драке? — я повышаю тон в ответ, но не сбавляю шаг.       — Это был единственный мудак на районе, который никогда не спрашивал, откуда мы достали ту или иную хрень!       — Он тебя дебилом назвал! Вывел меня. Настолько, что я захотела помахать ногами.       — И что тебя остановило? — рявкает Кирилл.       — Недостаток свободного места, — огрызаюсь, — и моя недоступность. — Я резко останавливаюсь и разворачиваюсь, чтобы заглянуть в глаза собеседнику. — Говорят, если я буду бить каждого, кто меня бесит, то стану легкодоступной.       Меня снова передергивает: у Кирилла проскакивает выражение шпаны из предместья. Я думаю, что это негативный эффект моего собственного поведения, но отмотать время назад и сдержаться уже не получится.       — Это было по-детски, — на меня обрушивается обойма чужого подавленного гнева. — Из-за тебя мы больше не сможем быстро и легко сбагрить товар. Теперь нам придётся ещё какое-то время искать новый ломбард, в котором примут любое дерьмо, даже если мы украдём его из сумочки инвалида-пятиклассника. Когда Кит вернётся, то будет очень разочарован.       Я вздыхаю, сокрушенная безмерной несправедливостью.       Кирилл отходит в сторону, молчит где-то с полминуты, прежде чем снова подойти ко мне.       — Ты не недоступная, — говорит он холодно и отстранённо. Я поднимаю голову, чтобы заглянуть в его бессовестные глаза. — Ты тупая, — этими словами он припечатывает меня… и я чувствую его выдох на своих губах. Башка Кирилла заслоняет палящее солнце. На мой затылок опускается чужая ладонь. На секунду я теряю связь с реальностью, а когда всё начинает возвращаться ко мне по атому, Кирилл уже отстраняется. Но я продолжаю чувствовать его на своих губах вместе с горечью обиды.      — Никакие мы не друзья, — он добавляет: — и если меня заставят выбирать — ты или благополучие десяти незнакомых мне детей, я пройду мимо всех вас.       Я довольно скоро перестаю слушать. Не больно приятная честность. И не больно приятный первый поцелуй.       Кирилл уходит. Я прихожу в себя минут через пять, пытаясь стереть эпидермис с губ рукавом толстовки. Возвращаться в наше убежище не хочется, но если Кириллу на меня плевать, то какого хрена меня должен парить его комфорт? Хочется проветриться в одиночестве, всё обдумать… и поорать.