За донат

      Я открываю рот, но не могу сказать ни слова. Три бутылки пива делают своё дело — мозги превращаются в желе, которое смешивается с необузданной жаждой разъебаться о твёрдую поверхность. А в качестве твёрдой поверхности сегодня…       Дверь квартиры распахивается, из недр шестьдесят пятой доносится лай, гогот и свист. На пороге замирает Кит в мятой белой рубашке и строгих брюках.       Нельзя идти к мужикам, с которыми ты трахаешься, со своими проблемами. Ни хрена из этого не получается. Ты просто не сможешь вывалить на них свои геморы, а если и сможешь, они всё не так поймут.       Не, есть только одни люди, которые могут помочь разобраться с дерьмом. Это друзья. Ну, по крайней мере так говорят. Я не особо в это верю.       — Стилаш?       Я не хочу ему мешать. Кажется, он неплохо проводит время, хотя какой-то бледный и хмурится. Но если я буду молчать, какого хрена я тогда вообще тут торчу?       Меня покачивает из стороны в сторону. Едва получается устоять на тонких восьмисантиметровых шпильках. И я без понятия, во что превратилась моя рожа после двухчасовой истерики. Впрочем, Кит молча ждёт, что я буду делать дальше — и я принимаю решение. Одно из тех решений, которые я принимаю повсеместно, при любом раскладе.       Шагнув вперёд, я обнимаю его шею руками и притягиваю к себе. Как только Кит наклоняется, я целую его и прижимаюсь бедром к паху. Гравитация толкает меня вперёд. Я оттесняю Кита к стене. Тот мычит:       — Сти… — я тут же запихиваю язык в его рот. Руками нашариваю ремень и небрежно раздёргиваю, пытаясь достать из бляшки. Когда моя ладонь уже начинает наминать его член под брюками, Кит решительно и не особо бережно отталкивает меня.       Я бьюсь позвоночником о противоположную стену. Меня будто окатывает холодной водой. Я даже немного трезвею.       Кит чувствует, что подходит одно-единственное слово. И он его использует:       — Прости.       Тишина мгновенно ваакумизируется. Я перестаю слышать чужие голоса, доносящиеся из соседней комнаты. Меня трясёт. Кит смотрит на меня. Я не могу выдержать его взгляд. Мне очень стыдно, и я рада, что в коридоре темно, и он не видит, как я дрожу. Но всё равно, мне кажется, что у него на губах мелькает усмешка.       — Федя, да? — продолжает болтать этот говнарь. — Снова не хочет тебя видеть?       — Типа того, — хрипло отчитываюсь я, поднимая взгляд.       Кажется, Кит счастлив до жопы, что наш разговор раскачивается.       — Тогда, может, стоит перестать кидаться на всех, у кого есть член?       Я прокручиваю его слова в голове пару раз, прежде чем ответить, просто чтобы убедиться, что он сказал то, что я услышала.       — Ни хера себе, это было жёстко, чувак.       — Ну, извиняй. Прямолинейность, всё такое.       — Ты ведь и сам…       — Э, не, — Кит вскидывает руку и трясёт указательным пальцем в воздухе. — Я ебусь, чтобы кайфануть. Ты ебёшься, чтобы наказать себя. Мы не одинаковые.       Я задумываюсь об этом. Я знаю, что это не так. Но всё равно продолжаю думать о его словах... Может, отчасти и так.       Он отлепляется от стены и подходит ко мне, чтобы снова впечататься спиной в стену, только по соседству со мной, взгляд тяжёлый, сигарета в зубах, огонёк зажигалки маячит рядом с его лицом. Когда он снова начинает говорить, голос у него такой, будто он человека убил, никак иначе.       — Прикинь, — Кит размеренно выдыхает: — я сегодня отца похоронил. — Зажженный конец сигареты начинает светиться ярче, когда Кит затягивается. Он как маяк, указывавший путь туда, где стоит Кит. — Лучший день в моей жизни.       — Круто, — искренне откликаюсь я, только вполголоса. — Поздравляю. Какого это? Знать, что эта тварь мертва?       — Если честно, я не чувствую себя лучше. Как будто зуб, поражённый кариесом до самого корня, выдернули, без швов и анестезии. Типа, я должен праздновать, но не хочу. Должен скорбеть, но не могу. В общем, не знаю. Чё-то у меня бардак в башке.       — Нет такого бардака, который нельзя разгрести.       Кит хмыкает сбоку. Я протягиваю руку в его сторону, и он милостиво передаёт мне сигу.       — Вот бы и мой старик кони двинул.       — Его подгончик? — Кит тычет пальцем в мою щеку, хотя следы уже почти сошли, но, кажется, он смог разглядеть остатки роскоши. Забавно, а ведь Федя не заметил их, или делал вид, что не замечает. Наверное, думал, что меня отмудохал очередной ёбырь.       — Ага, — говорю, — вернулась домой за своими шмотками, бонусом отхватила пиздюлей.       — Ублюдок, — его буквально прёт от злости.       — Тише, ковбой. Тебе надо поберечь силы для последнего тоста, всё такое.       Я затягиваюсь, глядя в пустоту перед собой, и где-то через минуту решаю заговорить снова:       — Эта хата теперь твоя?       — Типа того.       — Больше не придёшь в убежище?       — Думаю сделать это место нашим убежищем.       Я поворачиваюсь к Киту, не скрывая своего удивления.       — Не боишься, что я сделаю из этого места притон?       — Хуже, чем раньше, эта дыра точно не станет, — коротко ржёт Кит. Его ладонь опускается мне на макушку, говнарь елозит пальцами в моих патлах. — Помирись с Ерке, лады?       — Кит забирает у меня сигарету и добивает за две тяги. — Её это парит.       — А с фига ли тебя парит то, что парит её?       Кит качает башкой, наградив меня странной ухмылкой и блестящими от пары стопок взглядами. Он прячет окурок в своей пачке и молча открывает ближайшую дверь.       — Можешь перекантоваться здесь, а я должен вернуться на кухню и уделить время тем утыркам. В первый и последний раз, — с этими словами он медленно удаляется на звуки гремящей посуды и болтовни.       Я могу по-тихому смыться, как старый кот, который знает, что его лучшие дни позади. Может, я бы так и сделала, если бы Кит воспользовался мной. Но я не котяра и Кит не воспользовался мной.

***

      Солнце уже в зените. Всю ночь лил дождь, а я и не заметила, дрыхла как убитая. Металлические крыши тачек блестят, будто набриолиненные — когда глядишь в окно, это прямо-таки бросается в глаза.       Я натягиваю колготки, топ, юбку и укороченный вязаный джемпер. Решаю обойтись без слезливых прощаний. Кит всю ночь пил в компании ближайших родственников, чьи тела разбросаны по коридору, точно спелые жёлуди. Несколько мужиков дрыхнут в обнимку на широкой софе. Сердце моё поёт, когда я представляю, как Кит будет гнать фанфуриков ссаными тряпками, потому что его добродушие и гостеприимство — разовая акция. Но остаться на шоу не могу. У меня дела.       Я выхожу в подъезд и спускаюсь по ступенькам, цокая каблами.       На улице пахнет землёй и свежестью. День будет пиздатым, если так подумать. Ну, пока какой-нибудь очередной утырок его не испортит.

***

      Искать утырка долго не приходится.       Я открываю дверь, притормозив ту ногой, и врываюсь в квартиру, как какой-то маньяк или вор. Лодыжка теперь горит огнём, но я не показываю этого.       — Какого хера ты делаешь? — спрашивает хозяин хаты.       Федя сидит на коляске в уличной одежде. Может, всю ночь искал меня? Может, просто одевался для утренних дел. Мне совершенно похуй. Достаточно того, что он здесь.       — Я хочу извиниться, — начинаю я как можно более жалобно.       — Забудь, — Федя выпячивает свою не самую лучшую сторону. — Забудь всё, что я вчера сказал. Нам просто не по пути. Давай больше не будем возвращаться к этой теме и минимизируем наши встречи.       — Нет.       — Оставь меня в покое. Уйди.       — Федь, я люблю тебя.       Необъяснимые силы заставляют меня упасть на колени. Я припадаю к ногам Феди и кладу ладони на его колени. Мой голос дрожит, я чувствую, как ещё немного и начну реветь.       — А ты любишь меня, Федь? Любишь? Только честно.       Я внимательно смотрю ему в глаза в поисках какого-нибудь признака того, что это не взаимно. Малейшая мысль об этом сковывает меня первобытнейшим страхом. Кажется, я готова вспороть себе живот на месте, если Федя меня отвергнет. Я молюсь Богу про себя, чтобы меня не бросали. Без Феди моя жизнь просто потеряет всякий смысл. Она и с ним не особо-то ценная, а без него это просто — пуф — и всё.       — Зачем? — его надсадный голос пугает меня. — Зачем ты мучаешь меня?       — Как? О чём ты, милый? Что я делаю не так? — меня прорывает. Слёзы текут из глаз и беззвучно скатываются по щекам, а ещё через секунду мой тихий плач приобретает краски, и я начинаю им захлёбываться. — Пожалуйста, объясни мне...       — Зачем ты спишь со всеми подряд… зачем? Я чувствую их запах, я вижу чужие отметины на тебе, зачем… я не слепой, не идиот…       Я знаю, о чём он. Все знают. Но я не хочу называть причины вслух. Никто не хочет.       Но я знаю, что всё будет продолжаться. На меня будут всё так же наезжать, если только я не прекращу сражаться. А я не собираюсь.       — Этого больше не будет, — шепчу, — ради тебя я найду другой способ. Ради тебя я…       — Ты не обязана делать этого ради меня! — Неожиданно повышает голос Федя. — И никогда не была обязана. Всё, чего я хотел, это просто… что бы ты была рядом. Была со мной. Я хотел делать тебя счастливой, но я грёбаный инвалид. Я просто неспособен сделать тебя счастливой, я ничего не могу тебе дать…       — Федь…       — Я даже не могу тебя выебать как любой другой нормальный мужик! — Кричит мой милый, снося задними колёсами тумбу, а вместе с ней вазу и пару подставок с нашими фотографиями. Я всхлипываю, уже не в силах совладать с эмоциями. Федя багровеет от злости и беспомощности.       — Я люблю тебя, — мне остаётся только лепетать.       — Прекрати, —  Федя непримирим и жесток.       — Люблю…       — Хватит врать!       — Это всё ради тебя! Ради тебя! Я делаю это ради тебя, кретин! — я заношу руку и бью его в ногу. Так несколько раз. Удары выходят весьма тяжёлые. Хорошо, что Федя всё равно ничего не чувствует ниже пояса. — Ты будешь ходить! Ты пойдёшь! Я сделаю всё, лишь бы ты снова начал ходить! Ты просто придурок! Идиот! Я ненавижу тебя! И люблю! Я… о Боже мой…       Меня вновь захлёстывает волна боли, переработанная в слёзы. Когда мы были мелкими, это казалось правильным. Я — плачу, Федя — жалеет. Но мы больше не мелкие, и каждый такой скандал не всегда заканчивается нежными поцелуями и крепкими объятиями. Поэтому каждый раз я плачу ещё громче, чем до этого. Так громко, что иногда теряю голос. У Феди просто не остаётся шансов.       Когда его ладонь касается моего плеча, я тут же обнимаю его за ногу и кладу голову на колени. Боль утихает, как только я чувствую его губы на своей макушке. Он никогда не извиняется. Я тоже его ранила, и тоже не извинилась. Всё честно.       Мы немного так сидим. Я перебираюсь Феде на колени и смотрю на тюлевые занавески, которые слегка колыхаются от тёплого ветра. На улице солнце пакует шмотки и отваливает в какую-то другую часть света. Мне очень хочется остаться там, где я есть сейчас. Но так никогда не будет. Рано или поздно кто-нибудь начнёт долбить в дверь. А если её не открыть, то в окно прилетит кирпич.       — Федь.       — Да?       — Я больше никому не дам себя трахнуть.       Федя очень долго молчит, прежде чем снова заговорить:       — Правда?       — Правда.       — Почему?       — Потому что мы починим твой член, и я сотру его под корень своей промежностью.       — Боже, — Федя одновременно ржёт и трёт виски. Я пользуюсь моментом и спрыгиваю с его колен, отряхиваю свои собственные и пытаюсь разгладить складочки на юбке. — Всё-таки ты та ещё оторва.       — Лучше в твоей жизни уже не будет, — мягко улыбаюсь я, протирая лицо тыльной стороной ладони. На коже остаются бледные тёмные разводы. Остатки вчерашнего макияжа. Как-то не нашлось у меня ни одной свободной минутки, чтобы от него нормально избавиться. — Я в душ, — докладываю, раздеваясь на ходу.       Федя провожает меня снисходительным взглядом. Когда я дохожу до ванной, на мне остаётся только бюстгальтер, а в руке телефон. Я дрыгаю бёдрами, прежде чем зайти в ванную. Федя шутливо трясёт кулаком.       Дверь я не запираю. Просто сбрасываю лифак и врубаю воду.       Прежде чем залезть под тёплый душ, я кидаю взгляд в мобилу. Ещё днём мне пришло сообщение. Это сообщение прилетело в личку на наш с Ерке профиль. Очень заманчивое, к слову. Звучит так: «Я заплачу двести тысяч, если на вашем стриме умрёт человек».       Я очень долго смотрю на это сообщение. Литров сорок воды утекает точно.       — Успокойся, — шепчу, увидев свой взгляд в зеркале. — Двух зайцев одним выстрелом, так? — и натянуто улыбаюсь. Моё решение сомнению не подлежит.       Пора избавить мир от чудовища.