За донат

      Зажав во рту сигарету и сощурив глаза, Стилаш перебирает шмотки в чужом ящике, ища хоть что-нибудь, в чём мы не утонем.       Пока та занята поиском одежды, я гляжу по сторонам. Мне уже известно, что это хоромы Кита. Стилаш рассказала, что раньше здесь жил его отец, а теперь здесь будет жить Кит. Но почему Кит не с нами прямо сейчас, не может объяснить даже Стилаш, которую на пьяную голову страшно тянет поболтать:       — Да ты не парься, просто полоса такая. То что Кит устраивает сцены — эт нормально, гормоны играют, все дела, но… вообще-то есть с чего беситься.       — И с чего бы?       — Девчонка, которая ему нравится, чуть не пососалась с его лучшим другом прямо у него на глазах. Я бы убила обоих, если бы чё-то такое произошло.       Она резкими движениями достаёт две футболки, сглатывает дым и фыркает, не глядя на меня:       — Киря, ясен-красен, не при делах. Это всё бутылка. Но он обычно в такое и не играет. Видать, рассчитывал, что ему попадёшься именно ты, и ему необычайно повезло. Может… это даже что-то типа судьбы. Тебе ваще как Киря? — Стилаш протягивает мне растянутые чёрные спортивки и выцветшую красную футболку.       — Он меня бесит, — отвечаю, ни секунды не думая.       — А Кит?       — Он полный кретин.       — Мда, задачка, — Стилаш рыком снимает с себя верхнюю одежду, не стесняясь моего присутствия. Я опускаю взгляд, рассматривая одежду Кита.       Если я её надену, будет ли это воспринято как какой-то знак?.. Меня пугает даже малейшая мысль об этом.       — Переодеваться будешь?        Я медленно качаю головой в знак отрицания.       — Да не парься, — Стилаш хватает меня за подбородок и вынуждает поднять голову. На ней футболка Кита смотрится как платье. — Кит недалёкий и прямолинейный. Если ты разок напялишь его шмотки, тот даже не заметит.       Меня немного успокаивают её слова. И вообще, чудно её видеть.       Ещё вчера я почти перестала о ней думать, а теперь испытываю странное ощущение. Я чувствую себя одновременно и стесненной, будто мы чужие друг другу, и очень близкой с ней.       В конце концов я всё-таки переодеваюсь. Всё это время Стилаш продолжает зачем-то рассказывать мне о парнях. Даже когда мы перебираемся на кухню, открываем вино и встаём за плиту, чтобы организовать поздний ужин, Стилаш не унимается:       — Кит мне как старший брат. Он может вести себя очень похабно и говорить очевидные, но неприятные вещи, но с ним любая будет в безопасности. А ещё он очень популярен среди женщин, что, скорее, минус, чем плюс.       — Понятно, — откликаюсь я неохотно. Приступаю к чистке картошки, но делаю это так же, как и веду эту беседу, то есть без энтузиазма.       — Кирилл неплохой, но может быть чересчур жестким. Я никогда прежде не видела его с женщиной, он спокойно общается с ними, все дела, у него нет проблем с тем, чтобы найти себе подружку, но ему как будто всё это неинтересно. Было время, и я даже считала его голубым, но когда я поделилась с Китом своими умозаключениями, тот смеялся как полоумный.       — Ясно.       Стилаш ненадолго замолкает. Затем, когда я почти заканчиваю с последней картофелиной, она вдруг говорит:       — Выбери Кита. С ним ты будешь в безопасности, если меня вдруг не станет.       Лучше бы она ничего такого не произносила. У меня сжимается сердце: предают, бросают, и она тоже…       — Ты чем-то болеешь? — спрашиваю, пытаясь унять предательскую дрожь в руках.       — Нет.       — Тогда какого хрена «тебя не станет»? — Я кидаю нож в раковину, а картофелину — в кастрюлю.       Стилаш молчит, будто знает что-то, о чём со мной делиться не хочет. Её поджатые губы складываются в улыбку. Она берёт кастрюлю и ставит на горящую газовую плиту. После этого хватает бутылку вина и забирается на подоконник.       За окном синее небо, а на горизонте первые проблески предрассветных лучей. Это воплощение надежды через призму природы и стихии. Навевает мысли о рождении и смерти, что неизбежно, как и этот рассвет.       — Я ничего не чувствую, — раздаётся тихий и спокойный голос, в котором нет той концентрированной радости, коей переполнена Стилаш. — Не чувствую повреждений, никакой боли, обиды, страха — этого просто нет. Внутри меня фарш. Всё что можно уже переломано. Но всё идет путем. Сил-то избыток. А понимания — ноль.       В ожидании продолжения я сажусь на столешницу и скрещиваю руки, молчу, не перебиваю, но продолжения нет.       — Кто тебя так? — Всё-таки решаю поинтересоваться.       — Все, — она продолжает, — по чуть-чуть. Подавленное силой рано или поздно всплывет, понимаешь? В последнее время я всё чаще думаю о детстве, и том, что в нём было. Вспоминаю отца, который то сдавал меня в детдом, то забирал, а я каждый раз молилась, чтобы он где-нибудь сдох по пути. Но он, как на зло, так и не сдох. У всех папаши мрут, сидят, уходят, а мой, сука, живее всех живых.       — За что ты его так ненавидишь?       — За боль. За море боли, которое он мне подарил.       Почва ускользает у меня из-под ног. И постоянно вспоминается мой собственный отец. Он для меня — всё. Все мысли — о нём. А в результате я сижу тут совершенно беспомощно и жду, что он вернётся, чтобы меня забрать, а заодно и Стилаш. Но с каждым днём надежда всё дальше, и на ожидание уходит всё меньше времени. Кто знает, может, совсем скоро я проснусь, и мысли о его смерти больше не тронут ни одну струнку в моей душе. Я приму факт того, что его больше нет. Я приму это, чтобы одолжить свою силу Стилаш. Чтобы довериться кому-нибудь ещё. Чтобы начать жить свою жизнь.       Эти мысли не приносят мне ничего, кроме беспокойств и тревоги. С допросом я решаю повременить — упоминания отца приносят Стилаш явный дискомфорт. Как короста на свежей ране — лучше дождаться, когда отвалится сама, даже если тянет расковырять.       Мы допиваем бутылку вина в молчаливой идиллии. Вместо ужина выкуриваем полпачки сигарет, оставив на выключенной конфорке картофель в кипящей воде.       Я как в трансе дохожу до одной из комнат и ложусь на матрасе в углу. Бельё чистое, ещё немного пахнет стиральным порошком. Я почти отвыкла от этого приятного ощущения чистоты и уюта. После стольких ночей на бетонном полу в одном лишь спальнике такая, даже маленькая роскошь, кажется… запредельной, недопустимой, незаслуженной. Как будто меня всю жизнь кормят одним кормом, и вдруг дают попробовать кусок мяса — страшно, что это первый и последний кусок мяса в моей жизни, и одновременно невероятно вкусно… вкусно до слёз.       Я прикрываю глаза. Стилаш ложится на диван рядом с дверью и гасит лампу.       — Спокойной ночи, Ерке.       — Спокойной, — отвечаю я. — Стилаш.       И всё повторяется: мысли об отце, о парнях, о жизни и смерти; об отце, о парнях, о жизни и смерти. Водоворот хаотичных переживаний, что не приводит к решениям и ответам, кажется, засасывает меня в куда более жуткое место, чем реальный мир. В реальном мире хотя бы есть моменты и поводы для радости, а в моей голове их нет совсем. Сплошная гниль и темень.       — Слушай, — шепчет Стилаш. — Ты бы хотела быть похороненной или кремированной?        Я ненадолго задумываюсь, прежде чем ответить:       — Думаю, похороненной. А ты?       — Мне не нравятся кладбища. Там слишком много людей. Вдруг после смерти жизнь всё же есть? Мне придётся ютиться в крохотном муравейнике с остальными покойниками? Нафиг. Предпочитаю быть сожжённой и развеянной над морем. Прикинь, может, стану акулой.       — Звучит неплохо, — коротко хмыкаю я. Мы снова замолкаем. Кажется, Стилаш потихоньку засыпает, а мне никак не удаётся избавиться от липкого беспорядка в своей голове. Я чувствую, как меня что-то безжалостно терзает. Будто прямо на темечко вода капает.       Последней надеждой становится чувство чьей-то ладони на спине. Я догадываюсь по скрипу половиц и мимолётному свету, прокравшемуся сквозь щель, что это не Стилаш. Стилаш закрыла дверь. Стилаш не ходит во сне.       Кто-то проводит рукой по моему позвоночнику. Это определённо не Стилаш. Слишком тёплое ощущение безопасности зарождается, когда я чувствую дыхание позади. Всего мгновение, что дарит такое ценное чувство спокойствия, в котором я растворяюсь до последней капли вина и крови.