За донат

      Утром следующего дня я застаю на кухне двух голубков. Стараюсь передвигаться по коридору как мышь, пытаясь подслушать их разговор, но у Ерке предательски тихий голос. Ничё не выходит. Провальная попытка пошпионить заканчивается тем, что я бессовестно вваливаюсь на кухню. Широко зеваю и осматриваю Ерке, что держится хладнокровно, и Кита, улыбающегося мне во весь рот.       — Утра, — говорит Кит. Я молча киваю и тяну пасть очередным сладким зевком.       — Давно вернулся? — Спрашиваю у него, потирая лицо.       — Примерно где-то в ночи.       — А где спал? — Я подхожу к Ерке и заглядываю в её чашку. Затем смотрю ей в глаза и без слов даю понять, что у меня лютый сушняк, так что я планирую её гопнуть.       Ерке фыркает и нехотя протягивает мне свой чай.       — Здесь, — Кит продолжает отчитываться. — На кресле.       Я делаю несколько глотков, допивая жалкие остатки сладкой остывшей жижи.       — А где Кирилл? — Спрашиваю, снова взглянув на Кита. Чашку пытаюсь всучить Ерке не глядя. Та забирает её с ещё более ярким недовольством. Ну прелесть.       — Без понятия.                                                          Иной реакции ждать и не стоило. Наверное, Кит хочет, чтоб я ответила: «Ну и хрен бы с ним», но у меня язык не поворачивается отвернуться от человека, которого я знаю со школы. Паршивая, однако, ситуация. Кит и Кирилл пол жизни — как два слипшихся пельменя — но появление симпатичной самки превратила их мозги в пудинг.       Я кидаю беглый взгляд на морду Кита, чутка помятую; кое-где видны следы от уличной драки. Его так Кирилл раскрасил, верняк. Любопытно, насколько хорошо отделал его Кит в ответ…       — И чё, тебе совсем пофиг? — Я решаю немного пощупать эту остывшую почву.       — Совсем, — жёстко припечатывает Кит.       Думаю, воздержаться от ответа— моё лучшее решение. Я опасаюсь, что Кит закатит истерику, от которой никому лучше не будет.       — Как скажешь, — я вскидываю руки. — Что насчёт завтрака? — На сей раз обращаюсь к Ерке. — Вчера мы не доварили картошку. Думаю, пора с ней разобраться. Чё думаешь?             Та охотно соглашается.       Мы организуем поздний завтрак в две пары рук из картошки и остатков еды, доставшейся Киту от родственников и гостей, что приезжали почтить память его папаши.       В квартире застывает непривычная для нас тишина, и если с тишиной Ерке я могу смириться, то тихое и гнетущее настроение Кита реально напрягает. Впрочем, даже мне стараться не хочется. В любой другой ситуации я бы легко развеяла эту тоску. Удивительный ход событий. Я огорчена одновременно: гнев постепенно уступает место боли, растерянности, смирению. Но тут, по крайней мере, я ступаю на привычную дорожку. Кажется, что ничего хорошего уже нет и не будет— думаю я, закидывая в рот кусок разварившейся картошки и затягиваясь сижкой.       За окном пасмурно, как будто мы в холодном Лондоне — даже если я без понятия, как оно там, в Лондоне.       По телевизору в углу на стене — ничего интересного, я снова закуриваю и кидаю в рот кусок картофеля. Спрашиваю:       — А есть водка?       — Да, немного осталось в холодильнике, — отвечает Кит.       Этого не хватит, чтобы хорошенько убиться.       Кит с Ерке укрываются в соседней комнате после завтрака. Она говорит, прежде чем последовать за ним:       — Давай завтра вечером сходим в кино.       — Давай, — улыбаюсь я, даже не пытаясь объяснить, что завтра вечером кина не будет.       Водки хватает едва ли на полстакана. Я пью её по чуть-чуть, маленькими садистскими глотками, пока навожу марафет. Холод делает водку чуть привлекательней. Холод всех делает чуть привлекательней.       Мучительные мысли роятся у меня в голове. Как только те достигают пика, водка кончается. Зато с макияжем мне сегодня везёт чуть больше, чем обычно — стрелки ровные и острые.       Зажав во рту сигарету и сощурив глаза, я тянусь к стопке разных бумажек на подоконнике: одну стопку складываю на стул, другую на стол, перебираю листы и нахожу один чистенький, с едва заметными пометками в углу. Сложив его пополам я пишу прям по середине: «Ушла за водкой. Потом загляну к Феде. Сладких снов, пупсики». На краю оставляю след от помады.       После этого я встаю и покидаю квартиру, стараясь бесшумно прикрыть за собой дверь.

***

      — Паспорт, — гнусавит тощая и заёбанная продавщица, у которой круги под глазами достигают середины щёк.       — Да нате, — я достаю мятый и истерзанный документ, тыча им в дамочку.       Та качает головой и презрительно щурит глаза. Не припомню, чтобы меня ещё кто-нибудь так ненавидел. Я подумываю рассказать ей о своём плане на ночь, может, это немного её смягчит…       — Малолетки совсем борзые пошли, — бубнит тётка, метнув на меня уничтожающий взгляд. — Куда только твоя мать смотрит. — С показательным недовольством она достаёт литр водки с верхней полки и протягивает мне. Желание с ней любезничать улетучивается.       — Хорошо, что ты не моя мать, — я швыряю купюру в монетницу и выдергиваю бутылку из её руки. Общаться больше с этой козой нет никакого желания.       — Ну-ка повтори, хамка! — выкрикивает продавщица. Я даже не оглядываюсь, открывая бутылку на ходу. Её замечания проносятся мимо меня. Ни одно не задевает настолько, чтобы об этом задуматься.       На улице после прошедшего дождя ни души — разве что парочка курьеров по доставке еды и других работяг, спешащих по делам.       Я быстро нахожу укромный уголок под козырьком какого-то дома. Первые глотки водки кажутся совсем невыносимыми: горькая, тёплая, противная жидкость с чётким спиртовым вкусом действует как принудительная анестезия. Я пью не ради вкуса, а ради опьянения. Трезвый мир кажется жестким и несправедливым, но уже через пару минут он заиграет совсем другими красками, и я обрету счастье.       Я решаю немного прогуляться, пока могу себе это позволить.       Путь держу через дворы, перешагивая через бомжей, натыкаясь на женщин, сидящих на тротуаре с протянутой рукой и что-то гундосящих себе под нос, а потом на женщин, стоящих с колясками и яростно спорящих о чём-то.       Всю дорогу меня преследует моросящий дождь и шум колёс. В городах действительно много машин, внешний шум не покидает: то щёлкают светофоры, то орут дети, то лают собаки. Вся эта какофония перебивается бесконечным внутренним монологом.       Пройдясь по кварталу, я насчитываю около десяти рекламных билбордов: от реставрации зубов до ипотеки с каким-то там процентом. Всё это кажется столь же неуместным, сколь неуместным кажется церковь посреди гетто.       Этот мир давно сгнил. Нет ни единой надежды на счастливый финал — у меня так точно.       Я кидаю взгляд на бутылку, зажатую в моей руке. Уже больше половины прикончено. Славный результат.       Приземлившись на лавочку у какого-то падика я достаю мобилу. Клавиатура начинает расплываться перед глазами, но я всё равно нахожу Федин контакт среди всех остальных.       Раньше я ждала, что у меня всё само пройдет. Мне казалось, что, пока я об этом не говорю, всё ещё может поправиться. Кроме того, в глубине души я думаю, что так даже лучше: Двух зайцев одним выстрелом.       «Прив, дорогой. Мой киви кошелёк…», — я вставляю данные свих реквизитов, печатаю дальше, — «Возьми мои ножки :* С любовью, твоя шиза», — и отправляю сообщение, делаю хороший глоток водки. На секундочку замираю, пытаясь запомнить мир таким, каким он есть прямо сейчас. Сама бормочу:       — Вот бы увидеть их всех в следующей жизни снова…