Разврат, грехи и запах сигарет

Музыка оглушала, сливаясь в один глухой ритм за грудиной. Басы дробились в горле, распадаясь статикой, прокатываясь вниз по пищеводу гладкими камешками и оседая в подреберье. Геллерту казалось, что двинься он сейчас, и сам зашуршит, как полая тростниковая трубка, набитая галькой. Лед в его бокале виски-кола уже растаял, значительно травя вкус. Вечер, надо признать, был тухлый. Плохонький был вечер. Ни одного приличного тела на горизонте, чтобы схватить в охапку и уехать с ним домой предаваться разврату. К Геллерту несколько раз подходили девицы разного уровня обнаженности и разной степени опьянения, но всех он вежливо отшивал. Осмелился даже подобраться какой-то паренек, пытался угостить коктейлем, и вот его уже пришлось отшить не так вежливо, потому что твердого «нет» тот не понял. По крайней мере, с первого раза. Гриндевальд обвел взглядом полутемный танцпол и вздохнул, раздраженно подкатывая глаза. Отрыва перед началом нового семестра не случилось. Да и сам Геллерт ощущал себя каким-то напряженным, выкрученным изнутри до максимума. Не сказать, что беспокоился о возвращении в университет, но что-то ворочалось внутри, кусалось, посылая вверх по позвоночному столбу искры глухого раздражения. Геллерт достал телефон и развернул чат, сверяясь с расписанием завтрашних занятий. Скривился, понимая, что пара по истории начиналась в девять тридцать и опаздывать на нее нельзя, и заказал бармену повторить. Последний, решил он, последний на сегодня, а потом такси — и спать. Он как раз забирал свой бокал, когда между барным стулом и его бедром вклинился юноша в распахнутом на груди бархатном пиджаке. Крой у пиджака был женский. Золотистый эполет на левом плече ловил лучи стробоскопа словно детское зеркальце для игры в зайцы. — Винченцо! — крикнул юноша, на удивление легко перекрыв своим мягким хрипловатым баритоном гул голосов, — Водка-тоник, душа моя! Геллерт фыркнул. Юноша, резко обернулся и уставился прямо на него. Гриндевальд вгляделся в его густо подкрашенные алыми тенями (в цвет пиджака) глаза и накинул поверх лет пять, а то и семь, приравняв того, кого изначально принял за кукольного мальчишку, в ровесники. — Что-то не так? — поинтересовался незнакомец. Геллерт неопределенно повел плечом, ухмыляясь на угол губ. — Думал, вы предпочтете маргариту. Или секс на пляже. Луч стробоскопа мигнул в их сторону, подсвечивая незнакомца из-за спины: высокий, слегка растрепанный под конец вечера, длинный хвост вспыхнул, разгораясь багрянцем. Геллерт насмешливо выгнул бровь. — От секса на пляже не откажусь, — вдруг хмыкнул незнакомец, окинув Геллерта оценивающим взглядом. Худая грудь, затянутая в прозрачную черную водолазку, под распахнутыми полами пиджака густо вздымалась и резко опадала. Острые скулы были вымазаны блестками. Тонкие, изящные даже, черты лица застыли в подначивающей гримасе, а резко очерченные губы весьма капризной формы изогнулись в полуулыбке. Геллерт вздохнул, ощутив острый толчок возбуждения, ударивший прямиком в пах. Незнакомец был как раз в его вкусе. Яркий, хлесткий, в меру опасный. Явно не из этих рафинированных мальчиков, что жеманно катят глазки, томно обжимаясь по кабинкам клубов. Геллерт опустил взгляд на его руки: подкатанные рукава не скрывали крепких, но сухих запястий, увитых чуть выступающими венами предплечий, обсыпанных крошкой колких блесток… Да нет же, не блесток — веснушек. Вполне себе настоящих. Гриндевальд облизнул губы и заступил незнакомцу дорогу. — Геллерт, — кивнул он, приветственно ударяя своим бокалом о край чужого. — Секс на пляже не обещаю, нынче прохладно для таких фокусов, но я недалеко живу и делаю по утрам прекрасные блинчики. — Блинчики? — мужчина сделал вид, что серьезно задумался, но от Геллерта не укрылось, каким взглядом тот скользнул по его подтянутой фигуре. — Блинчики — это чудесно. Но я еще не допил свой тоник. На это Гриндевальд лишь фыркнул. — Для начала можем хотя бы потанцевать, — предложил он. Мужчина одобрительно кивнул. Обернулся и махнул куда-то в толпу. — Мгновение. Подождешь меня на танцполе? Геллерт коротко кивнул, отодвигаясь. Незнакомец одарил его широкой улыбкой и, ловко проскользнув мимо толпящихся у бара людей, скрылся меж серебрящихся в лучах прожекторов тел. Гриндевальд ощутил себя одурманенным, пришлось тряхнуть головой, чтобы сбросить наваждение. Он торопливо допил виски и поставил бокал на стойку, пробираясь на танцпол. Трек доиграл, плавно переходя в новый. Геллерт повел плечами, чувствуя, как напряжение копится где-то в затылке, уколами электричества разбегаясь по венам. Вокруг двигалась живая масса из потных, пахнущих парфюмом и выпивкой тел. Многорукая, многоликая, стоглазая. Геллерт смежил веки, отдаваясь на волю тягучего ритма, качнулся, подстраиваясь под волну музыки, проникающую, казалось в каждую клетку тела с дыханием. Он не вернется, билась в висках предательская мысль, не придет, тебя одурачили, развели как мальчишку. Гриндевальд тихо фыркнул и поднялся руки, зарываясь ладонями в волосы. Отросшие за год пряди крупно вились надо лбом и ушами, липли к покрытым испариной скулам. Секунды тянулись минутами, минуты — часами. Под закрытыми веками вспыхивало и гасло. Чьи-то горячие ладони опустились ему на грудь. Геллерт распахнул глаза и встретился взглядом с улыбающимся незнакомцем в алом пиджаке. Высверк прожектора ударил в лицо: ярко-голубые радужки вспыхнули, отражая свет словно у кошки. Незнакомец зажмурился, тихо рассмеялся — за музыкой не было слышно, но Геллерт ощутил вибрацию кожей. Подумал было: не бывает у людей таких ярких глаз. Линзы, конечно, линзы… А потом все стало неважно, потому что мужчина вдруг прижался к нему, обвивая талию, а вторую руку укладывая на плечо. Склонился к самому уху, опаляя жарким, пахнущим алкоголем дыханием. — Альбус, — и добавил, искрясь весельем словно пузырьками шампанского, — Очень приятно познакомиться.

***

Сексом это назвать не повернулся бы язык. Геллерт драл его, вцепившись пальцами в сухощавое плечо, а Альбус гнулся под ним точно бескостный и хрипло вскрикивал на каждый толчок, цепляясь за сбитое покрывало. До постели они добрались, успев кончить уже дважды, но это ничуть не сбавило накала страстей. У Альбуса под одеждой обнаружилось худое, но сильное тело, россыпь чайных веснушек на ягодицах и огромная татуировка феникса в японском стиле на всю спину. Первым делом Геллерт содрал резинку с его волос, рассыпая пряди по плечам. В приглушенном электрическом свете они отливали глубоким, благородным оттенком красного дерева. Ресницы и брови были темными, но тоже отдавали рыжиной. Гладко выбритый пах не позволял сравнить, но Геллерт ставил на отсечение руку, что волосы Альбус не красил. Рыжих в постели Геллерт еще не было. Он как-то подсознательно избегал этой масти. Альбус точно знал, чего хочет: сосал без резинки, глубоко, жадно и на редкость умело, но трахаться без защиты отказался. Гриндевальд и не настаивал, одурев от одного его вида. От острых ключиц и тонкой, белой шеи; от гребаного золотого колечка в левом соске; от длинных, бесконечно длинных ног, которые Альбус был рад закинуть ему на плечи; от блядского феникса, раскинувшего крылья по худым лопаткам — как в фильмах про якудза, господи боже! Геллерт трахал его грубо и жадно, а Альбус вздрагивал и скулил, уткнувшись лицом в покрывало. Лопатки вздрагивали. Феникс бил крыльями. Гриндевальд склонился, отмел с чужого загривка спутанные локоны и прижался губами. Альбус довольно застонал, а после и вовсе заскулил, сжимаясь, когда зубы Гриндевальда вспороли нежную кожу возле трогательно-выступающего шейного позвонка. Кончал он бурно и громко, стиснув его в себе так, что у Геллерта перед глазами потемнело. Он излился следом, хватило пары толчков в оргазмирующее тело, стянул резинку, завязал узлом и вытянулся на постели рядом, закрывая лицо ладонями. Альбус приподнялся на подламывающихся руках, улыбнулся и перелег ему под бок. — С тебя блинчики, — пробормотал он пьяно и сонно. Геллерт глухо хохотнул, устраивая ладонь на его узкой талии.

***

Номера Альбус не оставил, хотя Геллерт, против обыкновения, дважды попросил сам. Уехал на такси, напоследок глубоко и крепко поцеловав Гриндевальда в полутемной прихожей. Геллерт, впиваясь в чужие бедра до сладкой боли, подумал было, что к черту пары, но Альбус решительно выбрался из его объятий, поправил волосы и выскользнул из квартиры, оставив после себя лишь привкус сливочной помадки и мятной зубной пасты. Наверное, это был первый раз за долгие годы, когда Геллерт искренне не хотел отпускать случайного любовника, совсем не против завязать более тесное знакомство. Но все случилось, как случилось, и пусть секс был прекрасен, но пары с утра никто не отменял. На историю он, конечно, опоздал. Ворвался в аудиторию встрепанный и раздраженный и, не слушая причитания лектора, пробрался на свободное место рядом с Виндой. — Привет, — буркнул Геллерт, пристраивая сумку на лавку. Розье смерила его тяжелым взглядом и подкатила густо накрашенные глаза. — Ты опять всю ночь кутил? — поинтересовалась негромко, постукивая по столешнице длинными острыми ногтями. Абернети, сидящий на ряд ниже, обернулся к ним и с улыбкой помахал Геллерту рукой. Гриндевальд слабо махнул в ответ. — Ты не поверишь, — зевнул он, пристраивая голову на сложенные крестом руки. — Поверю, — нарочито строго кивнула Винда, устремляя взгляд на доску. — Выглядишь так, будто тебя трижды за ночь переехали дальнобойной фурой. — Нет, все не настолько плохо! — свистящим шепотом отозвался со своего места Ричард, заработав несколько неодобрительных взглядов от соседей. Геллерт лениво показал ему большой палец. — Три, но не фурой… — вновь зевнул он, утыкаясь лбом в столешницу. — Я посплю, ок? Разбуди меня под конец… Что там дальше по расписанию? Винда бросила на него неодобрительный взгляд, но на дне зрачков ее таилось кошачье любопытство. — Философия. У нас новый преподаватель, который будет вести у нашей группы и лекции, и семинары, так что, прошу тебя, Геллерт, приведи себя в порядок, договорились? Гриндевальд пробурчал что-то означающее вялое согласие и под монотонный бубнеж лектора о сухом законе двадцатого века решительно и бесповоротно отрубился.

***

— Мне плевать, Гриндевальд, я хочу большой шоколадный фраппуччино и маффин, — безапелляционно заявила Винда, бросая сумку на свободный стул в кафетерии. Геллерт фыркнул и подвинулся на диванчике, давая подруге место рядом. — Почему я должен платить за твой обед, скажи на милость? — Потому что из нас троих ты единственный имеешь постоянный доход, свое жилье и слишком часто прогуливаешь пары, — парировала Розье, доставая из внутреннего кармашка зеркало подправить смазавшийся контур темно-бордовой помады. — Во-первых, трастовый фонд — это не доход, во-вторых, квартира досталась мне от тетки, а в-третьих… — В-третьих, я староста группы и устала прикрывать твои прогулы. Давай, Геллерт, вставай и бегом даме за кофе. — и невнятно добавила, острым ногтем подтирая помаду по контуру, — Ne soyez pas avare, mon cher, les filles n'aiment pas les radins. Геллерт подкатил глаза, но покорно поднялся. Замешкался у стола, вопросительно взглянул на Ричарда. — А ты что будешь? Я сегодня добрый. Абернети вздрогнул, словно его ударили, и чуть виновато заулыбался, запирая сложенные в замок руки между коленей. — Ничего. Я позавтракал дома, спасибо, Гел. Винда взглянула на него поверх отражения, перевела взгляд на Геллерта и выразительно выгнула тонкие брови. Гриндевальд качнул головой и оперся ладонью о столик, не собираясь вестись на эту ложь. Абернети лишь сильнее ссутулился, неуютно заерзал на месте. Винда, наблюдая эту жалкую перепалку взглядов, вздохнула и с громким «клац!» захлопнула зеркальце, убирая его в сумку. — Возьми ему холодный чай без сахара и молока. Там нет ни кофеина, ни калорий, но хоть вода есть. Геллерт коротко кивнул и удалился, не вслушиваясь в тихий речитатив убеждений, который Винда щедрой рукой выливала на Ричарда. Этот разговор повторялся из раза в раз уже больше двух лет. Гриндевальд успел к нему привыкнуть как к неизбежности. Абернети был неплохим парнем и хорошим другом, но иногда слишком сильно старался. Геллерт терпеть не мог чужой слабости, но отчего-то Ричард все еще таскался за ними. Со стороны их компания производила странное впечатление, если подумать. Винда Розье, дочка некогда успешного, но подчистую разорившегося юриста. Геллерт Гриндевальд, сын австрийского финансиста, застреленного при невыясненных обстоятельствах пятнадцать лет назад. И Ричард Абернети, чья матушка работала в круглосуточном маркете и едва наскребала денег, чтобы кормить ораву голодных ртов из пятерых братьев и сестер Рика. Геллерт среди них был самым взрослым: в этом году ему исполнялось двадцать пять. Он уже успел поучиться на юридическом в Берлинском университете и сбежать оттуда на последнем курсе, перед самым вручением диплома. Винда называла его поступок «мазохистской шалостью» и не упускала случая язвительно пройтись на эту тему. Розье в прошлом месяце сравнялось двадцать два. В обычной жизни она вела себя как ведьма из «леденящих душу приключений Сабрины» и предпочитала выразительно закатывать глаза на все вопросы о собственном будущем. Все ее брендовые сумочки были куплены в секондах, но это не мешало ей курить дорогие сигареты и обращаться ко всем мало-мальски знакомым мужчинам «мон шер». С Геллертом Винда познакомилась в первую неделю учебы. Оказалось, что базарная брань вполне подходит для выяснений отношений, если к твоей девушке подкатывает какой-то наглый австрийский выскочка. Естественно, они стали лучшими друзьями. Ричард Абернети был самым юным и прибился к ним пару месяцев спустя в угоду блядского случая. Он, городской стипендиат и тихий заика, оказался никому не нужен в разношерстной университетской тусовке и долгое время сидел на лавке запасных. Никто не помнил его имени, не знал, где он живет. Его даже забыли добавить в общий чат группы. Но на свою беду, однажды Ричарду случилось пролить на новую юбку сиятельной мадемуазель Розье кофе. Он едва не разрыдался, узнав, во сколько обойдется химчистка. Геллерт до сих пор искренне хохотал, вспоминая выражение его лица. В общем, так и повелось, что после того неловкого случая везде они ходили вместе. Геллерт вернулся спустя четверть часа бухнул поднос с едой на стол и уместился на диванчик между Виндой и Ричардом. Потянулся к своему американо и с тихим удовольствием сделал глоток. — Божественно, — пробормотал он, закатывая глаза. Блинчики блинчиками, а кофе с утра выпить Геллерт не успел. Винда сцапала свой стакан, проверила содержимое и, благосклонно кивнув, обхватила трубочку напомаженными губами, принимаясь разворачивать маффин. — А что там с новым преподом? — спросил Гриндевальд, между делом придвигая к Ричарду холодный чай и круассан. Абернети кривовато ему улыбнулся и неуверенно обхватил пальцами стакан, словно в любой момент тот могли отобрать. Иногда Геллерту становилось его искренне жаль, но он давил в себе это чувство, почитая его унизительным. Винда поиграла бровями. — Понятия не имею, но Анриетта успела побывать у него на парах в прошлом семестре и просто пищала от восторга. Уже растрезвонила всем, какой он горячий милашка. Геллерт выразительно закатил глаза. — Напомни мне, как Анриетта умудрилась набрать проходной балл?.. Розье подернула острыми плечами. Ричард тихонько фыркнул. — Господь всемогущий, это лучший фраппуччино в моей жизни! — томно выдохнула Розье, облизывая губы. Геллерт откинулся на спинку диванчика, демонстрируя ей средний палец. — Ты говорила так на прошлой неделе. — И на позапрошлой, когда мы сидели в той кофейне в центре, — вторил ему Абернети, аккуратно по крохотным кусочкам расправляясь со своим круассаном. — Захлопнитесь, засранцы! — Винда отогнула промасленную бумагу и изящно откусила верхушку маффина. — В любом случае, Гел, до пары полчаса, сам все увидишь. И упаси тебя боже начать строить ему глазки! Гриндевальд фыркнул, отгораживаясь от нее стаканом. Мысли его занимал совсем другой образ. Яркий, хлесткий, манящий. Увидятся ли они вновь если Геллерт снова придет в тот клуб? Альбус явно был там не случайным гостем, раз знал бармена по имени. Геллерт готов был каждую субботу ходить на вечеринки, лишь бы еще раз с ним пересечься, но у судьбы, как известно, всегда было восхитительное чувство юмора.