Последствия

***

      Лето наступило рано.       К марту мягкая прибрежная зима исчезла, и весна превратилась в нежелательное время года: случилось всего несколько спокойных дней в начале мая.       В последние дни месяца температура поднималась до рекордно высокого уровня, а обычные весенние дожди, казалось бы, сбитые с толку краткостью сезона, были редкими и незначительными. Тяжелые серые подушки облаков Нью-Йоркского залива, которые могли неожиданно накапливаться и омрачать день потоками теплого дождя, никогда не останавливались, а быстро дрейфовали под южным бризом, проносившимся над городом в виде яркой белой пены, которая к середине утра сменилась ясным небом.       В июне две недели подряд термометры показывали более ста градусов по Фарингейту, а к июлю Нью-Йорк пережил самое жаркое и засушливое лето в истории города. Это было время долгих дней и ночей Сириуса, звезды-собаки.       Старый дом Альберто Анастазиа находился на на самой западной окраине Лонг-Айленда.       Когда особняк был построен более ста лет назад, он был частью большого поместья, расположенного глубоко в изолированной прибрежной низменности, почти в поймах рек, извивающихся на двадцать миль к заливу Гудзона на восток. Возведенный в южных традициях девятнадцатого века, он был сложен из кирпича и известняка, с широкими деревянными верандами на обоих этажах, предназначенными для использования скудного и вялого воздуха Юлемлахекского залива, проносившегося через окрестные мили заросших кустарником особняков и в леса восточного Нью-Йорка, состоящие из американского кипариса и сосен лоблолли. Дом располагался в центре кипарисовой рощи, окруженный высокой стеной, фронтон которой венчали острые кованые геральдические лилии.       Теперь всё, что осталось от поместья, лежало внутри тех же бурых, осыпающихся стен. Большие кипарисы и дубы остались, отбрасывая вечные сумерки тени на территорию, которая так долго оставалась без присмотра, что никто о ней не помнил. Сам старый дом был скрыт, затенен диким подлеском мертвых сорняков и трав, затерян в спутанных переплетениях кораллов и лиан-бабочек. Когда-то лесистая местность была испещрена косматыми улицами одного из латинских районов города, которые толпились и запугивали себя вплоть до изрытых стен поместья. Гудзонский судоходный канал находился менее чем в миле от него, а недалеко от заливов замерли баррио, где мили нефтеперерабатывающих заводов, суровые и раскинувшиеся, приросли к каналу, словно отвратительные опухоли.       Вход в поместье Альберто Анастазиа выходил на Сансет парк в центре района, стены, испачканные граффити, примыкали к тротуару, сильно проржавевшие ворота провисали над полосой лысого ситца, идущей от улицы до трех футов внутри ворот, на расстоянии вытянутой руки сквозь кованые решетки, где гладкая брусчатка была разграблена за долгие годы.       Тело лежало в этом клочке меловой пыли.       Время приближалось к половине девятого утра, и сухая жара уже возбудила насекомых в пересохшем подлеске по другую сторону высокой стены. Края правого плеча мертвеца и носка его растопыренного правого ботинка только что коснулся тонкий свет утреннего солнца; остальная часть его была в синей тени, висела на белом слое кальцевой пыли в собственном молчании и под скрипучий гул насекомых.       Он лежал на спине, ноги были выпрямлены и параллельны друг другу и воротам, левое плечо поднято под решетку, как будто он пытался пролезть под неё. Он был одет в темно-серый костюм с полосками светло-серого цвета, пальто аккуратно застегивалось на одну пуговицу выше талии. Грязная белая рубашка с расстегнутым воротником и без галстука виднелась над V-образными лацканами пальто. Его руки были правильно уложены в карманы пальто, большие пальцы наружу, как будто он позировал для причудливой старомодной фотографии.       На нем были потрепанные черные ботинки на шнуровке, но шнурков не было, а пустые люверсы создавали впечатление лишения собственности. На вид он был мексиканцем лет тридцати с небольшим, коренастый, невысокого роста.       В самом центре свинцового лба мужчины, прямо над бровями, из черепа торчал единственный столярный гвоздь. Не было никакого беспорядка; это было очень аккуратно сделано. Один конец крошечной черной веревки был привязан к гвоздю, а на другом конце болтался еще живой черный паук. Насекомое пыталось выбраться из смертельной ловушки и при этом карабкалось взад и вперед неглубокой дугой по мечтательному взору открытых глаз мертвого человека.

***

      — Место и способ убийства, — думал Торп, стоя над покоящимся телом. — Весьма противоречивые.       Минимальные константы по определению никогда не менялись: криминальная смерть; Каин — Авель.       Переменные были бесконечны: время, пространство и обстоятельства.       Дело не в том, когда, где и почему были убиты люди, что делало расследование убийств утомительным делом. Это была уверенность, неизбежность того, что в течение каждого дня, который возник на заре, человек мог снова доказывать, что даже после тысяч лет прогрессирующей цивилизации он совершенно неспособен контролировать свои первые преступные порывы. В этом одном человек был пугающе последовательным и неисправимым.       Солнце неуклонно поднималось над головой, отодвигая тени дальше в мрачную подъездную дорогу.       Дешевый костюм убитого был пыльным. Кто бы ни поместил его сюда, они боролись с ним в схватке, пока один из них не сумел занять нужную ему позицию.       Хотя снующих полицейских не беспокоили пепельные пятна на темной ткани, они постарались расправить фалды его пальто так, чтобы те не были заправлены под спину мертвеца.       Торп тоже заметил носки. Прозрачный нейлон серого цвета с желтыми вертикальными полосками. Тропическая расцветка.       Это была не безобразная сцена, но она определенно приводила в замешательство из-за своеобразной свинцовой бледности бескровной оливковой мякоти тела и, конечно же, ногтя и привязанного паука.       — Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное раньше? — спросила Валери Кинботт.       Когда они выходили из служебного автомобиля, она держала между двумя тонкими пальцами последний кусок яблочного пирога, который купила в торговом автомате.       Торп покачал головой, его темно-зеленые глаза изучали труп с необычайной концентрацией, исключающей дальнейшую реакцию.       Он стоял, скрестив руки, и его прямая высокая худощавая фигура, казалось, противоречила беспорядку, свойственному месту убийства. Его густые пепельные волосы были аккуратно подстрижены, на висках уже появилось немного седины, так что это была одна из первых вещей, которые бросались в глаза.       Он чувствовал, как широкая полоса солнечных лучей падала на плечи его костюма, проникая в него, как лампа накаливания, вытягивая пот из пор под высоким воротником рубашки. Всегда правильный, с туго завязанным шелковым галстуком и начищенными ботинками, он стоял над бедно одетым трупом и пытался вместить странное выражение лица мертвеца в рамки чего-то разумного.       Позади него, за пределами места преступления, огороженного желтой пластиковой лентой, он слышал, как четверо офицеров в форме разговаривали с толпой из пятнадцати или двадцати человек, собравшейся на тротуаре и улице, перекрытой патрульными машинами.       Торп не любил, когда его подслушивали на месте преступления. Это помнил каждый патрульный, который хоть что-то знал о расследовании убийств.       Фактически, репутация Торпа как человека, придерживающегося личного, а иногда и эксцентричного кодекса поведения, была широко известна и вышла далеко за пределы управления ФБР. Прежде всего было его упрямство в требовании абсолютной конфиденциальности как для своих расследований, так и для него самого.       Он поддерживал постоянно напряженные отношения со средствами массовой информации и ненавидел, когда его дела или его имя упоминались в любом контексте. Он считал воспроизведение своей картины величайшим осквернением. В прошлом эта одержимость доходила до предела из-за того, что он был главным следователем в одном сенсационном деле.       Кроме того, личная жизнь Торпа гарантированно привлекала внимание СМИ при малейшей возможности.       Он был единственным сыном уважаемого и преуспевающего детектива, смерть которого оставила Торпу небольшое наследство.       Помимо работы, он несколько лет жил очень закрытой жизнью со своей девушкой Уэнсдей Аддамс, популярной писательницей, в старой и просторной резиденции в фешенебельной части города недалеко от Манхэттена. Те, кто плохо его знал, мучились естественной склонностью задаваться вопросом, почему он вообще работал, а тем более детективом по расследованию убийств. Но в возрасте тридцати шести и после тринадцати лет работы в сфере убийств Торп уже давно развеял эти вопросы среди своих коллег. В Управлении ФБР его репутация была совсем иной, хотя, возможно, не менее загадочной.       — Ты думаешь, это какая-то бандитская разборка? — Кинботт полезла в карман и достала сверток из вощёной бумаги, в котором раньше лежал пирог. Она завернула оставшийся кусочек в бумагу, бросила его в карман и слизнула сахарную пудру с пальцев.       Торп пожал плечами.       — Если это так, то они проявляют нетипичную креативность.       К этому моменту вокруг появилось несколько мух, хотя не было ничего, что могло бы их привлечь.       Крови не было.       Если бы смерть наступила в результате удара гвоздем, беспорядок, который он мог бы вызвать, оставили где-то в другом месте, а лицо мужчины тщательно очистили.       Сотрудники криминалистической лаборатории и следователь судебно-медицинской экспертизы прибыли одновременно, и офицеры в форме отодвинули толпу ещё дальше, когда подъехали фургоны. Полицейский фотограф первым переступил через ленту и приблизился к Торпу.       Он взглянул на тело, повернулся к Ксавье, чтобы что-то сказать, и полез в футляр для фотоаппарата, а затем снова повернул голову к телу.       — Боже Всемогущий, — сказал он. — Что это?       — К веревке привязан паук, — сказал Торп. Он не знал этого фотографа. — Вы увидите это, когда подойдете поближе. Это возле его линии роста волос. Мне нужны резкие крупные планы.       Кинботт отошла, чтобы поговорить со следователем коронера, пожилым человеком и самим бывшим детективом по расследованию убийств. Вместе они начали осматривать место происшествия, пока Кинботт делала наброски макета на обратной стороне конверта, который она сняла с приборной панели машины.       Торп подошел ближе к высокой стене и посмотрел на известняк, ворота и подъездную дорожку. Брусчатка там, где подъездная дорога снова начиналась внутри стены, погнулась, и сквозь трещины росли пучки мертвой травы цвета сушеной кукурузной шелухи. Подъездная дорога немедленно свернула влево примерно в пятидесяти футах от ворот и исчезла за углом выжженных кустарников и сорняков. Торп подошел к воротам, подобрал небольшой комок известняка и бросил его в сорняки. Он слышал, как кузнечики щёлкали по высохшему подлеску. Жужжащие насекомые заглушали шум города.       Прислонившись спиной к стене в узкой границе того, что осталось от утренней тени, Торп, глядя на солнечный свет, вытащил из кармана куртки пару солнцезащитных очков черепаховой расцветки и надел их. Пока фотограф, а затем следователь коронера делали свою работу, он смотрел на толпу.       Там было трое или четверо старшеклассников в типичной одежде своего района. Одна, девушка с единственной свисающей с мочки уха желтой серьгой, прижала руку ко рту и наполовину отвернула голову от уродливой сцены, как будто она не могла смотреть на неё, хотя её глаза не отрывались от лежащего тела, пока криминалист Майкл Уилер делал то, что он должен. Он с усилием воткнул в шею тела игольчатый термометр, чтобы измерить температуру.       Несколько женщин средних лет обнялись и тихо переговаривались, собравшись в стороне. Рыжеволосый доставщик, на униформе которого была нашивка с надписью «Reds» и чей фургон с хлебом был припаркован в квартале перед продуктовым магазином Монтойи, лопнул жвачку и попеременно переключая свое внимание то на мертвого мексиканца, то на торчащие соски под тонкой майкой девушки с желтой серьгой. Там была пара пожилых мужчин, которые, судя по всему, были завсегдатаями бара «Ла Перла» через дорогу, а также парикмахер в белом нейлоновом халате с короткими рукавами и с сигаретой, заткнутой за ухо. Было ещё четыре или пять человек, но ни один из них не привлёк внимание Торпа по отдельности. Это была просто толпа, задняя часть пустой группы людей, повернутой в четверть человеческого профиля.       Когда они закончили, Кинботт и следователь коронера направились к Торпу.       Майк Уилер Вулфхард, которого все, кроме Торпа, называли Джимбо, был, вероятно, на пятнадцать лет старше Ксавье и был его физической противоположностью. Низкорослый и полный, он, казалось, преждевременно согнулся с возрастом. Его восьмиугольные очки без оправы глубоко запали по бокам носа, а на лице у него всегда было одно или два белых пятна на месте сожженной загаром кожи.       — У тебя тут классный экземпляр, Ксавье, — сказал Уилер.       — Похоже на то, — кивнул Торп.       По тому, как Майк суетливо оттягивал губы и сжимал ровные белые зубы, он догадался, что тот привыкает к новому комплекту зубных протезов.       — Ты закончил с ним? — подбородком указал на тело Торп.       — Все, что я собирался — сделано.       — Тогда давай посмотрим.       Втроем они подошли к телу и присели на корточки. Торп наклонился и понюхал рот мертвеца, затем переключил внимание на ноги.       Парень не особо заботился о том, как он обращался со своими лакированными туфлями. Они были потерты и поцарапаны, каблуки сильно изношены снаружи, а пальцы ног слегка загнуты вверх, что указывало на то, что туфли были слишком велики для его ног.       Торп сунул желтый карандаш в подъем одной туфли и столкнул её со стопы. Он перевернул её в пыли карандашом и прочитал название бренда на внутренней стороне. На пропитанной потом коже они смогли разобрать только одно слово: «Канада».       — Канада! — Уилер фыркнул. — Мексиканец из чертовой Канады. Красиво. — у Майка Уилера не было ни капли сдержанности, свойственной Торпу.       У него был лишний вес, и он стремительно набирал ещё. Он был ирландцем, нетерпеливым, болтливым, предвзятым и грубым.       Они были партнерами в течение полугода, с тех пор как Кинботт приложила все усилия, чтобы перевести Торпа из отдела нравов в отдел убийств. Это был шаг, которого Торп жаждал в течение шести месяцев, но ему всегда отказывали, потому что его собственная вспыльчивая личность создала для него вражду в высших эшелонах департамента, где принимались такие решения. Они с Валери были друзьями еще со времен академии, и их противоположные личности вместо того, чтобы конфликтовать, сцепились, как зубчатые колеса.       Он посмотрел на дырку на большом пальце тонкого носка, из которой торчал грязный, ороговевший ноготь, и еще одну дырку, побольше, стертую на пятке. Торп задумался о пропавших шнурках.       Он осторожно ощупал карманы костюма. Ничего во внутренних карманах пальто и лацканах, ничего в карманах брюк.       Прислонившись к воротам, Торп и Уилер схватили тело за правое плечо и подняли его, а Кинботт быстро проверила набедренные карманы. Ничего.       Торп почувствовал липкость под манжетами рубашки, соленый пот, впитывающийся в ремешок его наручных часов в виде ящерицы.       Он почувствовал что его собственная одежда становится влажной от пота. И сразу внимание Торпа привлекли влажные пятна на карманах пальто мертвеца, скрывавшие его руки. Он протянул руку и вытянул правый рукав пальто, ущипнув ткань чуть ниже локтя.       — Из-за трупного окоченения в начале случилось некоторое сопротивление — подумал Торп, другой рукой удерживая фалд пальто, и резко дернул за рукав. Когда рука наконец вышла наружу, она потянула за собой подкладку.       — О… — выдохнула Кинботт.       Рука мужчины лежала в пыли ладонью вверх, и в судорогах смерти пальцы сжались в коготь с пятью кровавыми обрубками на месте ногтей. Три пальца были вывернуты под невозможным углом, один полностью загнут назад. Подкладка кармана покрылась коркой от свернувшейся сыворотки крови, вытекшей из ран.       — Он кого-то явно разозлил, — Уилер повернул голову и сплюнул в пыль.       Торп присел на корточки и потянул мертвеца за руку, пока не вытащил его левое плечо из-под ворот. Он привстал, наклонился над телом и вытащил другую его руку из второго кармана. И снова подкладка кармана вылезла вместе с рукой. И опять они увидели изуродованные обрубки.       Опустившись на колени, Торп осмотрел пальцы. Сначала он подумал, что их ампутировали, но потом понял, что фаланги просто раздавлены до неузнаваемости. Концы пальцев были чем-то сплющены, а затем опухли, из-за чего было трудно точно сказать, что с ними сделали.       — Чёрт возьми. Кто-то действительно поработал над этим тамале, — усмехнулась Кинботт.       Торп взглянул на Валери. Ей всё уже не нравилось так же, как бывало и раньше. Её бледное лицо покраснело, и это не было связано с растущей жарой или её состоянием здоровья.       Еще раз обратив внимание на лицо мертвеца, Торп увидел, что его черты были преимущественно индейскими. Невозможно было определить, был ли он мексиканцем, сальвадорцем, колумбийцем, кубинцем, гватемальцем или кем-то еще. Нью-Йорк был прибежищем для людей со всей Латинской Америки. Убежищем, а иногда и плацдармом. У трупа появились усы, отросшие всего за несколько дней, а в нижнем углу правого глаза имелся сравнительно недавний шрам около половины дюйма длиной в форме неглубокого полумесяца.       — В теле скапливаются газы, ​​— сказал Майк Уилер, указывая на розовый цвет, появляющийся между слегка приоткрытыми губами трупа. — Они вываливают его язык. Нам лучше побыстрее поместить его в холодильник.       Торп ничего не ответил.       Он смотрел на гвоздь во лбу.       Это был большой оцинкованный отделочный гвоздь, выступавший под небольшим углом примерно на дюйм из оловянной кожи. Хотя рана у входа в гвоздь была чистой и бескровной, Торпу она показалась особенно зловещей формой увечья, более пугающей даже, чем состояние измученных рук.       Паук был еще жив, но неподвижен, за исключением единственной колеблющейся антенны на краю маслянистой линии волос человека.       Торп взял карандаш и ткнул в насекомое. Паук продвинулся примерно на дюйм, прежде чем снова остановился, опустив голову рядом с гребнем густых волос. Веревка была привязана прямо перед выпуклым брюшком насекомого.       Торп положил карандаш в карман, и двое мужчин встали.       — Гвоздь не убивал его, — категорически сказал Майк Уилер.       — Я тоже так думаю. — Торп смотрел на паука. — Думаю, ты сможешь его взять, — сказал он. — Если Ван Стратен там, не мог бы ты сказать ему, что мы приедем, и спросить, подождет ли он нас?       — Конечно, — кивнул Майк Уилер и жестом пригласил своих помощников принести каталку.       Торп и Кинботт отошли, а помощники коронера сложили алюминиевую каталку, переложили труп на простыни, накрыли его, подняли каталку и покатили к задней двери фургона.       — Ты хочешь передать это отряду чикано ? — спросила Кинботт. — Этот парень определенно не ирландец.       Торп слегка покачал головой и отвернулся.       Он посмотрел на улицу, щурясь на утренний солнечный свет. Ему стало интересно, сколько убийств он расследовал при свете.       Он хотел бы знать.       На самом деле, он задавался вопросом, под каким утренним солнечным или ночным светом он стоял и смотрел на мертвых людей. Некоторые сразу пришли на ум.       Глубокий золотой свет, в котором лежал старик. Его звали Петерсен, и он заменил все окна в своём странном домике янтарными стёклами. Когда они туда приехали, он был мертв уже три дня, а его кот сидел у него на груди, съев одну сторону толстой нижней губы старика. Мистер Петерсен и его кот парят в густом золотом свете.       Был прохладный синий свет январского рассвета, в котором он увидел тело некоего Джейми Фрэнка Карлайла, чей нападавший выстрелил ему в пупок в упор и оставил сидеть на заднем сиденье машины с босыми ногами. В пенопластовом ящике для льда, наполненном холодной водой.       Он вспомнил жуткий яблочно-зеленый свет, освещавший девочку-подростка, которую он увидел всего через несколько минут после весеннего града. Она лежала обнаженная лицом вниз на пустыре, изнасилованная и задушенная, с белыми градинами в её черных волосах, и одинокая градина, окрашенная в голубой оттенок света, таяла в небольшой впадине над её бедрами.       Жемчужный свет на заболоченной груди проститутки Салли Стин, которая всплыла на поверхность в парной воде Буффало-Байю, как Леди в озере.       Канареечный свет спальни, в которой покоился труп похотливого психиатра Юджина Оттингера, с лежащей рядом с ним прекрасной как мечта домохозяйкой, а по совместительству психопаткой и серийной убийцей — Энид Синклер.       Он помнил всё…       — Можно подумать, что пойдет дождь, — сказала Кинботт.       Торпу потребовалось некоторое время, чтобы вернуться в настоящее. — Так и будет, — пожал он плечами.       — Да, — улыбнулась Кинботт. — А потом всё в этом проклятом Бруклине снова затопит. Я тебе скажу, городу следовало бы выдать нам акваланговое снаряжение. Чёрт, мне было бы всё равно, если бы в течение года не шел дождь. Небольшая засуха могла бы помочь. Чёртово болото, что-то хорошее.       — Давай оставим это, — сказал Торп, имея в виду этот случай. Он достал из кармана носовой платок и вытер лоб, поднял темные очки и провёл по прямой переносице.       — Чёрт, мне все равно. Держу пари, это будет странное расследование. Мексиканцы — мстительные маленькие засранцы. Они могли сделать что-то вроде этого.       — Может быть и так, — сказал Торп, качая головой.       Наличие гвоздя в черепе и паука не было актом злобы или ядовитой мести за отвергнутую или неверную любовь. Это было рассчитанное выступление, слишком специфическое, чтобы его можно было совершить в момент горячей, необоснованной страсти. И изувеченные пальцы. В их особом способе пыток чувствовалась тенденция; это не была случайная порочность. Это стоило бы расследовать. Он хотел бы встретиться с человеком, который завязал веревку.       — Я узнала имя старой мамаситы, которая наткнулась на этого парня. Ты не хотел с ней сейчас разговаривать, да?       — Мы можем взять у неё интервью позже, если нам понадобится, — сказал Торп, аккуратно сворачивая носовой платок и кладя его обратно в карман.       Кинботт посмотрела на стену и ворота, как будто впервые отмечая их существование.       — Это место пустынное что ли?       — Оно выглядит пустынным, не так ли? — сказал Торп, отвечая вопросом на вопрос.       Он подошел к воротам и снова посмотрел через кованую решетку.       — Полагаю, никто ничего не видел, — сказал он, повернувшись лицом к улице.       — Ничего. Первые два офицера, прибывшие на место происшествия, разговаривали с подошедшими людьми. Никто не знал ничего об этом. Парикмахер — здесь был парикмахер — он был тем, кто нашёл тела. Он перешел улицу, чтобы открыть свой салон. И увидел пожилую женщину здесь, лежащую рядом с этим мертвым парнем. Он не знал, какого чёрта случилось. Думал, там была какая-то резня, тела повсюду. Это он позвонил в полицию. Потом он пришел сюда и увидел, как старая леди корчится, понял, что она только что потеряла сознание, и помог ей подняться.       Торп подумал минуту.       Он посмотрел в обе стороны на тротуар, а затем на пыльную улицу. Движение было редким, но увеличивалось.       А утренний свет вдруг стал канареечно резким.

***