Последствия

***

      Торп и Кинботт свернули с Бруклинского моста, широкой коммерческой улицы, которая тянулась от Адамс стрит до Сити-Холл-Парка и напоминала широкий бульвар, и поехали по дороге, разделенной посередине. Новое здание Нью-Йоркской криминалистической лаборатории располагалось на краю десятков акров асфальта, служившего дополнительной парковкой для южной пристройки Государственной службы безопасности. Знаки на обоих концах участка, один на улице Уорт, а другой на травянистой середине Томас-Пейн-Парка, подсказали, где они находились. Вокруг участка были ворота и сетчатый забор. Кабинет судмедэксперта располагался сразу за воротами.       В вестибюле нового офиса пахло свежей каменной кладкой, конопаткой и краской. Торп задавался вопросом, как долго сохранятся эти запахи оптимизма и нового начала. Он и Валери предъявили свои документы секретарю и прошли в одну из четырех комнат для вскрытия.       Доктор Карл Ван Стратен стоял в стороне от комнаты, надев хирургический халат. Даже с другого конца комнаты его высокая, широкогрудая фигура казалась более четкой, чем всё остальное. Его редеющие волосы были аккуратно разделены пробором, лицо нельзя было побрить более тщательно, а острые нордические черты заставляли не удивляться германским интонациям в его речи.       — Настоящий детектив, да, Ксавье? — Ван Стратен улыбнулся, когда вошел Торп, его баритон слегка отдавался эхом в строго обставленной комнате.       Он повернулся к стеклянному шкафу и достал из открытой коробки новую пару хирургических перчаток. Добавив тальк во внутренности, он аккуратно встряхнул их, прежде чем вставить каждую массивную руку, начиная с правой.       — Вчера вечером я ходил с Ренатой на спектакль в театре «Барроу», — сказал он, работая в перчатках. — Впервые за несколько недель.       Торп посмотрел на широкую спину своего друга.       — Понравилось? Уэнс обожает театры.       Ван Стратен засмеялся и обернулся.       — Я не знаю. Была минута, ближе к концу первого акта, когда спектакль не привлекал моего внимания, и мои мысли отвлеклись на нечто важное — на женщину, которая умерла без видимой причины во время изнасилования — и кроме того, между актами мне как-то удалось поговорить о спектакле с Ренатой, и я ничего не помню. Извини. Мне надо поменять кассеты.       Торп наблюдал, как он свернул за угол, ведущий к его офису, и попытался представить себе его затруднительное положение.       Ван Стратен был неприкаянным мечтателем, что приводило в ярость его жену, поскольку ему также нравилось бывать в обществе, где он был популярной фигурой.       Он любил находиться среди людей, но часто думал о чем-то своем. Если он видел или слышал что-то, что вызывало изменение направления его мыслей, внимания от него уже не было. Иногда он восстанавливался вовремя, чтобы спастись, а иногда нет. Это было конфузом для Ренаты, но редко кто когда-либо обижался на это чудачество Карла.       Разум Ван Стратена путешествовал по окольным каналам, в места, о существовании которых большинство людей даже не подозревали.       Два алюминиевых стола для вскрытия стояли бок о бок в центре почти фосфоресцирующего света комнаты. Над каждым столом с потолка свисал хромированный микрофон рядом с единственной хирургической лампой в серебряной чаше. Над ним матовые мансардные окна пропускали чистый яркий дневной свет.       Мексиканец был единственным трупом в комнате.       Джимбо Уилер стоял рядом с ним, неловко ссутулившись, как будто у него в спине что-то застряло. Голова мексиканца была завернута в полиэтиленовый пакет, который был замотан вокруг шеи. Уилер не собирался позволять пауку уйти от них так просто.       Когда Ван Стратен вернулся, он мял свои хирургические перчатки, затягивая перепончатый латекс вокруг пальцев. Он сразу перешел к делу.       — У тебя есть фотографии, Джимбо?       Уилер кивнул:       — Конечно да.       — Ну что, Томми, приступим?       Томми Эрл Дженкинс проработал в морге почти десять лет и был единственным из нескольких работающих там сотрудников, кому Ван Стратен позволял помогать ему.       Это был добродушный чернокожий мужчина, почти такого же роста, как сам судебно-медицинский эксперт, который обращался с трупами почтительно, как будто они все еще владели эмоциями страха и смущения из-за своего положения.       На глазах у Торпа, Валери и Уилера Ван Стратен и Дженкинс начали снимать с мертвеца одежду, осторожно раздевая его, как если бы они были его камердинерами.       Процесс был неловким, поскольку трупное окоченение стало еще более серьезным, чем когда они обшаривали карманы часом раньше.       Ван Стратен тщательно осмотрел каждый предмет одежды, особенно отметив пятна в карманах костюма. Закончив с костюмом, он отдал его Дженкинсу, который складывал все вещи в пластиковые пакеты, запечатывал их, помечал и откладывал в сторону.       Без последнего носка, мексиканец лежал обнаженным на решетке алюминиевого стола, которая удерживала его над циркулирующей водой, уносящей в сток кровь.       Именно в этот момент Торп впервые почувствовал запах дезинфицирующего средства и услышал бульканье лотков для промывания.       Ван Стратен взял ножницы, перерезал малярную ленту вокруг шеи мужчины и снял пластиковый пакет. Паук, привязанный к гвоздю, выглядел сейчас еще более странно, чем тогда, когда мужчина лежал на грязном тротуаре. Насекомое укрылось от кондиционера в уголке одного глаза, где свернулось клубком размером с горошину.       Ван Стратен зашипел сквозь зубы.       — Очень хорошо. Я никогда раньше этого не видел. Ни гвоздя с привязанным к нему пауком. Нет, никогда.       Он покачал головой и потянул паука вверх, покачивая его на веревке.       — Большой паук, — сказал он, наклонившись и глядя на насекомое. — Связан нитками. Черная полиэфирная нить.       Огромный человек, концентрирующий свою пытливую энергию на загадке маленькой чёрной точки. Он снова покачал головой, перерезал веревку и позволил пауку упасть в прозрачный пластиковый флакон, который держал Дженкинс, и быстро закрыл крышку.       На пластиковом флаконе он наклеил этикетку и поставил на верхнюю полку алюминиевой тележки, которую Дженкинс подвинул возле стола. Это был первый экземпляр из многих, которыми он заполнил тележку: различные бутылки, банки и пробирки, прежде чем Ван Стратен закончил.       Без просьбы Уилер вышел вперед со своей камерой и снова начал фотографировать.       Когда он закончил, Дженкинс и Ван Стратен перевернули тело, а Уилер сделал еще несколько фотографий.       Затем Дженкинс и Уилер подняли решетчатый поднос, на котором лежал мужчина, и перенесли его на ближайшую каталку, которую Дженкинс укатил по коридору в рентгенологическое отделение.       Пока они ждали, Ван Стратен спросил:       — А когда ты нашел этого парня, Ксавье?       Они отошли в конец комнаты возле стола, и Ван Стратен закурил сигарету «Данхилл» из красной коробки, лежавшей на столе. Он предложил одну Торпу, который покачал головой.       — Извини. Я забыл. Ты придерживаешься своего режима, да?       Торп кивнул.       — Я все ещё курю сигары, но всего несколько в день. Уэнсдей только «за».       Ван Стратен посмотрел на него с легкой улыбкой.       — Очень хорошо, Ксавье. Она у тебя потрясающая, — он поднял сигарету и посмотрел на него. — Итак, когда ты его нашел?       — Мы приехали туда около девяти-двадцати, девяти-тридцати. Насколько я понимаю, его нашли вскоре после девяти часов.       — И этот паучий бизнес. А что насчёт этого?       — Я понятия не имею.       Ван Стратен фыркнул, наморщив лоб.       — Можешь себе представить? Это действительно новаторство. Что ты думаешь? Предупреждение? Автограф?       Торп покачал головой.       — Простая человеческая жестокость, — сказал он.       — Я думаю, это будет очень странно, — размышлял Ван Стратен, не разочарованный такой перспективой.       — Они все странные, — сказал Торп. — Они все обычные и все странные.       — А ты немного философ, — усмехнулся Ван Стратен.       — Да, точно, — Торп посмотрел на патологоанатома и улыбнулся.       Ван Стратен рассмеялся, и двери рентгеновского кабинета распахнулись, когда Дженкинс и рентгенолог вернули тело на место под ярким светом.       Кинботт и Уилер подошли из угла комнаты, где они вполголоса обсуждали высокий процент свободных офисных помещений в Нью-Йорке, и началось вскрытие.       Нажав напольный переключатель на микрофон, Ван Стратен начал монотонную статистическую декламацию: назвал дату, номер вскрытия, номер Джона Доу и имена лиц, присутствующих при вскрытии. Далее последовали данные внешнего осмотра: рост, вес, состояние кожи, развитие тела, распределение жира, цвет глаз, волос, состояние ушей, рта, шеи, половых органов, повреждения кистей, обесцвеченные участки вокруг нижней части живота, ниже левого соска, ниже каждой почки и на гениталиях.       С помощью скальпеля Ван Стратен быстро сделал большой разрез на груди мужчины в форме буквы Y, верхние ветви которого начинались спереди каждого плеча, пересекались под сосками, соединялись внизу грудины и продолжались вниз до середины живота, вокруг пупка до лобка.       С помощью послушного Дженкинса, Ван Стратен срезал кожу с ребер так, что её можно было отогнуть с обеих сторон, обнажая не только сами ребра, но и брюшную полость. Ножницами с длинной ручкой, похожими на курносые триммеры для веток, Ван Стратен начал обрезать ребра, начиная снизу и двигаясь вверх по изгибу наружу к ключице. Когда это было сделано с каждой стороны, он вынул всю часть, включая грудину, и отложил её в сторону, обнажив содержимое грудной полости. В этот момент все внутренние механизмы мертвого мужчины, от горла до лобка, были готовы для осмотра Ван Стратеном.       — Сейчас самое время пофилософствовать, Ксавье, — сказал Ван Стратен, улыбаясь Торпу.       Он указал на труп.       — Это то, чем мы являемся. Как богатые, так и бедные, каждый из нас обладает этой удивительно сложной системой, которая делает даже самый сложный компьютер со всеми его великолепными возможностями микрочипа похожим на детскую игрушку. Человеческий интеллект не способен сконструировать столь тонкую систему. Совершенство… не сейчас, не через миллионы лет.       — Это правда, — подумал Торп, — Не через миллион лет. И все же то, чего человек не мог достичь силой интеллекта, он мог вырвать простой грубой страстью. Любая пара хрюкающих дураков могла бы сыграть роль Бога.       Он пристально смотрел на труп, надеясь, что ему удастся каким-то образом взглянуть на него по-другому.       — Но, в конце концов, — думал Торп, — они только играют. Они понятия не имеют… совершенно не представляют, что они на самом деле сделали в эти короткие, жадные минуты.       Это казалось совершенно абсурдным.       Торп наблюдал, как Ван Стратен начал тщательное расследование.       Ксавье пришло в голову, что в каком-то смысле в следующий час они узнают об этом мертвеце больше, чем этот человек когда-либо знал о себе.       Подобно древнему провидцу, Ван Стратен исследовал изгибы тела, как если бы он читал внутренности жертвенного ягненка, как если бы каждый орган мог говорить, и каждый голос — рассказывал сказку, а сумма их рассказов — складывалась в исповедь. И все же, в другом смысле, они навсегда останутся в неведении.       Об истинной сущности этого человека они ничего не узнали бы и даже не могли бы надеяться узнать. Они никогда не увидят в его лице оживляющего духа, никогда не услышат звука его голоса или его смеха, никогда не почувствуют в нем тонких изменений смущения или горя. Та ненаучная вещь, которая есть жизнь, уже ускользнула от них.       Вскрытие было долгим.       Ван Стратен знал, что когда Торп просил его личного внимания к конкретному трупу, это происходило только потому, что сам Торп считал свое внимание чем-то большим, чем обычный интерес, и желал чего-то большего, чем просто рутинное объяснение во время процесса. Таким образом, рассказ патологоанатома был обдуманным и подробным, с многочисленными уточнениями в скобках, которые не вошли в официальный отчет.       Когда пришло время Ван Стратену препарировать череп и удалять мозг, Торп отвернулся и вышел из комнаты в холл. Он был длинным, белым и пустым.       Годы наблюдения за вскрытиями дисциплинировали Ксавье. Эта процедура редко его беспокоила, разве что если это были дети и некоторые женщины.       Но в течение последних пяти или шести месяцев что-то начало происходить в его голове.       Сначала он заметил это как смутное беспокойство, которое, по его мнению, было временной странной реакцией на распорядок дня, к которому он привык много лет назад.       Но оно не исчезало.       Вместо этого этот процесс становился все более возбуждающим до такой степени, что он вспотел, а его частота сердечных сокращений резко возрастала.       Однажды Ксавье показалось, что он упадет в обморок.       Теперь он просто отказывался на них смотреть; они стали для него невыносимыми.       На Торпа подействовала не тошнота, а нечто большее.       Это было, подумал он, что-то вроде страха, хотя он знал, что это не имеет смысла. Тем не менее, это было что-то в этом роде.       Через дверь он мог слышать рассказ Ван Стратена.       Когда патологоанатом начал давать инструкции секретарю, который должен был печатать отчёт, Торп понял, что он закончил. Он глубоко вздохнул и вернулся в комнату.       — Вот и всё, — сказал Ван Стратен, глядя на Торпа, который больше не подходил к столу для вскрытия, а задержался возле двери. — Позволишь мне умыться, и я дам тебе подробный обзор. Проходи.       Торп кивнул и последовал за Ван Стратеном в его кабинет.       Позади них Дженкинс запечатывал пластиковый пакет с органами и поместил их в теперь уже пустую полость тела. Он начал складывать кожу тела обратно, готовясь к окончательному наложению швов, которое он уже начал.       Когда Ван Стратен вернулся в свой кабинет из соседней уборной, он уже закурил «Данхилл».       Он был тщательно одет в один из своих знаменитых костюмов-троек, напоминающих старинный европейский покрой. Французские манжеты на месте, со звеньями из кобальтового фарфора. Ван Стратен одевался именно в такой манере и стиле с тех пор, как Торп впервые встретил его, никогда не поддаваясь модным прихотям популярных дизайнеров. У него не было фена, и его волосы никогда не доходили до ушей. Иногда Торпу казалось, что он выглядит так, словно вышел из деформации времени, из дней довоенной Германии с короткой стрижкой и в строгих рубашках. Его волосы были свеже причесаны.       — Вы получите напечатанный отчет примерно через день, — сказал Ван Стратен, садясь в кресло за столом. — Он был очень жестоко избит, Ксавье. Это так просто. Он умер мгновенно от травмы сердца. Но он много страдал до того, как это произошло. Почти все остальные повреждения были прижизненными. Удар тупым предметом, возможно кулаком или пяткой, в грудину был смертельным. Гвоздь был вбит через некоторое время после его смерти, скорее всего.       — Как давно он был мертв?       — Я бы сказал, что он умер за четыре или пять часов до того, как его нашли. Ректальная температура на месте происшествия была нормальной и составляла всего несколько десятых от той, когда мы начали вскрытие. При нормальных условиях тело умершего человека сохраняет нормальную температуру. Температура тела в течение первых четырех-пяти часов после смерти остаётся почти неименной. Затем она начинает падать с достаточно предсказуемой скоростью. В нормальных условиях.       Торп выглянул в окно офиса Ван Стратена. Кинботт и Уилера нигде не было.       Дженкинс закончил накладывать швы и теперь обтирал тело губкой.       — Я думаю… мне кажется, что его избили очень опытные люди, Ксавье, — добавил Ван Стратен, потушив сигарету. — В уличной драке голова обычно получает огромное количество повреждений. Людям нравится бить своих противников по голове, колотить ею об асфальт, о стену. Но, кроме гвоздя, на голове этого человека не было никаких следов. Также следов на эпидермисе было немного, учитывая виды травм, которые он получил внутри. Кто-то очень хорошо знал свое дело.       — А травмы на руках?       — Преднамеренная пытка. Я видел рентгеновские снимки, когда был там, — Ван Стратен поднял руки для иллюстрации. — Первые одна или две фаланги на нескольких пальцах каждой руки были размолоты до консистенции кофейной гущи. Его запястья вывихнуты и глубоко порезаны лигатурами. Я предполагаю, что в ходе пыток, его повесили за запястья и избили.       Торп ничего не сказал.       Снаружи комната для вскрытия была пуста, если не считать обнаженного мертвеца на блестящем алюминиевом столе.       И Торп, и Ван Стратен выбрали профессии, связанные с загадками. Они знали, что метод, детали и настойчивость были инструментами их ремесла, но зачастую интуиция была ключом к открытиям.       Ван Стратен только что использовал три первых.       А Торп, в конце концов, научился полагаться лишь на четвертую.

***

      Когда Ксавье вышел из офиса Ван Стратена, Валери и Уилер ждали у стойки регистрации и обсуждали, где лучше всего поужинать.       — Джимбо собирается пообедать к Лейквуду, — сказала Кинботт, застегивая пиджак. — Хочешь перекусить с нами? — Было совершенно ясно, что Валери уже ответила себе на этот вопрос.       Торп посмотрел на часы.       — Я бы хотел сначала вернуться на Лонг-Айленд и поговорить с тем парикмахером, — сказал Торп.       По правде говоря, в этот момент он совсем не хотел есть. В этом смысле его потеря отстраненности была изнурительной.       — Я могу зайти туда и забрать тебя на обратном пути.       Кинботт краем глаза взглянула на Торпа.       — Нет, я поеду туда с тобой. Поедим позже.       — Черт возьми, ребята, — сказал Уилер, стиснув новые зубы с гримасой мертвой головы. — Давайте встретимся там, когда вы закончите. У нас будет поздний обед. Я не голоден. В какое время? Через час?       Кинботт посмотрела на Торпа.       — Это хорошо, Уилер, — сказал Торп. Ему было все равно. — Увидимся через час.       Торп вел машину, когда они выехали на Олд-Спаниш-Трейл и направились на восток под таким ярким солнечным светом, что глаза слезились.       Кинботт начала снимать пиджак, стонать, цепляясь за рукава, расстраиваться, выдергивать руку и складывать жакет изнанкой на сиденье рядом с собой. Затем она начала возиться с рычагами кондиционера, толкая их повыше, крутя вентиляционные отверстия на своей стороне приборной панели, пока все они не сосредоточились на ее розовом лице, которое всегда выглядело перегретым.       — Мне следовало стать патрульной, — выдохнула она, опуская солнцезащитный козырек. — Работать в холодной стране, ездить на ленивой лошади, носить красную куртку в тон моему лицу. Пояс Сэма Брауна. — она фыркнула. — Этот полицейский приезжал сюда, давал показания по делу Каммараты? Все эти записи с прослушкой. Ловко. — Валери рассмеялась. — Он думал, что наша система освобождения под залог — дерьмовая бумага. Не мог этого понять. Пусть они все уйдут, сказал он. Арестуйте их и отпустите, сказал он. Что это такое? Сказал, что неудивительно, что у нас на улицах столько подонков. На самом деле, это меня разозлило.       Валери коснулась вентиляционного отверстия, чтобы отрегулировать его. — Но это была чертовски хорошая мысль.       Торп ничего не сказал, и некоторое время они ехали молча, минуя Парк Аллей Понд, пересекая Бульвар Фок, под эстакадой на автостраде Сатфин-бульвара.       Ксавье понял, что Кинботт хочет сказать что-то еще, и, наконец, она это сделала.       — Когда вскрывали мозг, это зацепило тебя сегодня? — она не смотрела на Торпа, а настраивала другое вентиляционное отверстие, как будто её вопрос имел второстепенный интерес, не особо важный. — Я заметила, что ты ускользнул.       — Я видел достаточно вскрытий, — сказал Торп. Его ответ выглядел достаточно уклончиво.       — Мне тоже не нравится, когда препарируют головы, — сказала Кинботт. На этот раз она поправила солнцезащитный козырек.       Торп был удивлен. Кинботт заметила его состояние. Он задавался вопросом, сколько вскрытий черепов он прошел, прежде чем Кинботт впервые заметила, что он делает. Не так много, подумал он; Кинботт некоторое время наблюдала за ним.       — Это тебя уже давно беспокоит, да?       Торп не хотел идти дальше.       — Не совсем, — солгал он.       Только с Уэнсдей Ксавье был по настоящему близок, он был не из тех мужчин, которые позволяют рассматривать себя с близкого расстояния.       Кинботт, конечно, знала это, и Торп понимал, что она это знает. Вот почему его заинтересовал неуклюжий подход Валери. Неужели его собственное поведение было настолько необычным, что Кинботт пошла против обычного течения вещей, чтобы поговорить с ним?       — Ты видишь что-то достаточно необычное, и это тебя задевает, — сказала Кинботт. — Неважно, кто ты при этом. Кажется, люди проходят через какие-то фазы или что-то в этом роде.       Валери подумала минуту. — Сколько мы знаем друг друга, четыре года?       — Три, — подумал Торп. Кинботт всегда преувеличивала. Ничто никогда не было для неё достаточно хорошо таким, какое оно есть.       — Но держу пари, что никогда не рассказывала тебе о Пэтти Шерил.       — Я такого не помню, — сказал Торп. Теперь он собрался услышать о Пэтти Шерил.       — Раньше она была медсестрой в тюрьме. Сейчас уже на пенсии. Работала там всегда. Время от времени после смены мы ходили с ней куда-нибудь выпить. Она была на десять-двенадцать лет старше меня. У нее было много историй, — кивнула Валери. Атрибут, достойный большого уважения в глазах Кинботт.       Она вытащила ноги из обуви.       — Господи, как это приятно, — Валери продолжила через пару секунд, — Пэтти имела сомнительное удовольствие обыскивать девчонок, которых мы привозили. Однажды она сказала мне, что за эти годы обыскала, должно быть, больше двух тысяч. Неприятная работа, учитывая образ жизни тех, кто туда попадал. Знаешь, она просто делала это, не обращая внимания на свои чертовы ощущения. Просто делала это раз от раза.       — Ну, одним долгим летом так случилось, что все эти девчонки имели дело с тоннами наркотиков. Естественно, Пэтти было необходимо осматривать этих куколок, чтобы увидеть, что они натолкали в свои внутренности. Кажется, это было их любимое место. Она обыскивала так много женщин, что у нее возникло странное чувство по этому поводу. Когда ей приходилось это делать, у нее начинался истерический смех, она хихикала как ненормальная. Она не могла толком понять, что с ней происходит, как будто она каждую минуту собиралась сходить с ума, — Валери поморщилась, но довольно быстро продолжила.       — Она больше не могла закрывать на это свой разум. Начала делать прямо противоположное, обращая внимание на эти вещи, пристальное внимание, как будто она изучала их анатомию. Форма, размер, текстура. Она будто стала практикующим врачом-гинекологом. Затем в одну неделю ей приснился странный сон.       Кинботт выглянула в окно.       — Черт возьми, посмотри на это, — она указала на нескольких мужчин, которые толкали машину по обочине к заправочной станции в квартале отсюда.       — Мексиканцы, — она покачала головой. — Ксавье, ты достаточно долго ездил по этому городу. Сколько раз ты видел, как мексиканцы толкали какой-нибудь старый автомусор на заправку? И не сосчитать. Я не знаю. Я имею в виду, если у тебя есть деньги, чтобы заправиться, когда бензин закончится, почему, черт возьми, они просто не заправляют его до того, как бак станет пустым? Эти ребята, наверное, проезжали станцию ​​пятнадцать минут назад. Я не знаю. Им нравится толкать машины — единственное, что я могу понять. Это какой-то культурный ритуал.       Когда они проезжали мимо, Кинботт нагнулась к окну, чтобы парни могли ее видеть, и покачала головой, изящно демонстрируя отвращение. Один из мужчин откинул голову назад и обругал её, а затем выставил ей средний палец. Кинботт удовлетворенно рассмеялась и откинулась на спинку кресла.       — Пэтти приснился этот сон, — она продолжила нить своего рассказа. — Кошмар. Он снился ей каждую ночь в течение недели. Один и тот же сон. Она гонялась за девушками. Вот что было в этом странного: цвета волос на их промежностях, самые разные. Она мне о них рассказывала, у неё был целый подробный каталог разных типов. Черт, она все лето рассматривала эти вещи. У них были такие маленькие ножки, целая стайка бегала от неё, прыгая рывками, как в старых немых фильмах, их волосы развевались на ветру, и время от времени кто-то из них, продолжая бежать, оборачивался и огрызался на нее. Некоторые из них щелкали, даже не оборачиваясь. Сказала она. Она могла слышать этот стук. Она сказала, что во сне у неё на голове была хирургическая перчатка, похожая на шапочку для душа, все пальцы торчали вверх и покачивались, как петушиный гребешок. Она была в ужасе, что одна из этих дурынд обернулась и пошла за ней, но они этого не сделали, и она продолжала гоняться за ними. Семь ночей подряд.       Кинботт покачала головой.       — Странное дело. А потом однажды ночью ей не приснился этот сон, и больше он ей никогда не снился. Вот и всё. Работа больше не казалась ей смешной. Она просто выбросила всё это из головы. Излеченная. Я спросила её: «Пэтти, какого черта ты за ними гонялась?» Она сказала, что не знает, но подумала, что, возможно, это что-то по Фрейду. После этого она продолжала обыскивать девиц ещё шесть лет, пока не вышла на пенсию.       За прошедшие годы Торп слушал сотни причудливых басен Кинботт, но никогда не слышал эту.       Всё напоминало Валери одну историю.       Но Торп не мог игнорировать тот факт, что рассказ Кинботт казался ему назидательной современной моралью, если Ксавье, по психоаналитической оценке Валери, страдал от того же типа расстройства, связанного с работой, что и Пэтти, старшая медсестра в тюрьме штата. Мораль исцеления, казалось, заключалась в том, что Торп просто должен держаться, природа возьмет свое, и он в конечном итоге «вылечится». Люди проходят через фазы или что-то в этом роде.       Валери оставалась на удивление молчаливой после этого предложения, но её история дала Торпу пищу для размышлений, пока они не добирались до Лонг-Айленда.       Солнце находилось в нескольких градусах от меридиана, и асфальт на улице становился мягким, когда Торп припарковал машину у обочины и заглушил мотор. Он и Кинботт немедленно опустили окна.       Чтобы оценить обстановку, нужно было понять этот район Лонг-Айленда.       Он проходил через центр одного из баррио рядом с судоходным каналом и, как и большая часть города, был покрыт обилием деревьев, что придавало ему тихую привлекательность, свойственную тенистым местам повсюду. А бывали времена, если смотреть на мир глазами не слишком циничного реалиста, когда это было даже красиво: когда шел дождь и с берега накатывался туман, и вы видели улицу сквозь марлю, скрывавшую детали, и ночью, когда темнота сглаживала острые углы, уличные фонари творили волшебство с обычными вещами, а блестящие вывески в витринах пивных лгали о своем содержании.       Но в конце дня Лонг-Айленд был более грубым, чем что-либо еще. В этом районе было две полосы движения, где машины могли параллельно парковаться вдоль осыпающихся бордюров. Асфальт был разрушен, а пунктирная желтая линия, обозначающая центр улицы, почти поблекла и стала невидимой. Обе стороны улицы были окружены массивными телефонными столбами, с которых свисала путаница тяжелых черных кабелей, протянутых взад и вперед поперек улицы, как будто все остальные были второстепенной мыслью.       Через дорогу, слева от них, виднелась покрытая граффити стена, защищавшая, как скорлупа, мертвое ядро ​​старого дома. На углу следующего квартала стоял продуктовый магазин, а за ним — магазин с вывеской над дверью «Ропас Усада». Рядом находилась гостиная Трес Мариас. В двух кварталах перед ним располагались небольшая химчистка, обувной магазин, бар «Лос Куатес», магазин автозапчастей, пекарня, бар «Ла Перла» и парикмахерская.       Бары, точнее, кантины, были неудержимым проклятием кварталов. В квартале вокруг их было целых три, и они постоянно становились местами многих городских убийств. Обычно это были маленькие, сырые местечки, часто переоборудованные дома, где продавались только пиво и вино.       Большую часть их клиентов составляли молодые рабочие без документов из Мексики и Сальвадора, которые уже осуществили свою главную мечту в стране возможностей: иметь оружие. Это была необходимая вещь, чтобы обезопасить их мужественность и защитить деньги, которые они заработали, чтобы отправить домой, но боялись положить их в банки, до тех пор, пока они не доберутся до офиса Western Union в пятницу вечером.       В ярком послеобеденном зное эти заведения казались пустынными, но Торп знал, что, если он остановится в открытых дверях и заглянет в их влажные тени, он увидит одиноких дневных посетителей, сидящих на кухонных стульях за деревянными столами и потеющих, как их коричневые бутылки, оставлявшие темные кольца на дереве.       Торп вытер лоб носовым платком. За несколько минут без кондиционера температура внутри автомобиля резко возросла.       Кинботт посмотрела через лобовое стекло на панорамное окно парикмахерской и увидела, как парикмахер стрижет волосы и смотрит на неё.       — Этот парень похож на барбера, да, но он не наш свидетель, — сказала она.       — Посмотрим, что он скажет.       Когда Торп обогнул машину и вышел на тротуар, он услышал крик попугая в одном из тенистых дворов в нескольких домах от него. Мексиканского попугая.       Существовал растущий и прибыльный черный рынок попугаев, но сотни из них умирали каждый год от теплового удара и удушья, когда мексиканские контрабандисты запихивали птиц во множество жестоких укрытий во всех видах транспортных средств, пересекающих границу. Огромные разноцветные птицы, продолжительность жизни которых равнялась человеческой, всегда пользовались большим спросом на серых улицах баррио.       Парикмахерская располагалась в небольшом каркасном здании, обшитом асбестовым сайдингом.       К входной двери можно было подойти с тротуара, поднявшись по трём цементным ступеням, но чтобы добраться до ступенек, нужно было обойти телефонный столб, который был необъяснимым образом установлен в центре тротуара и совмещён с центром ступеней.       Хозяин столба, возможно, в знак протеста, покрасил его в красный, белый и синий цвета, как Barber's pole, до уровня крыши своего магазина. Это был самый очевидный знак на улице. Воробьи почти покрыли трансформатор наверху столба своими ветхими гнездами, и их меловой помет побелил тротуар в двухфутовом диаметре вокруг столба.       Мужчина-мастер кивнул им, когда они вошли в салон и сели в хромированные кресла, покрытые винилом горохового цвета, которые стояли в ряд у стены напротив двух парикмахерских стульев.       Торп взял экземпляр «Impacto». На обложке журнала доминировал мексиканский вокалист, блестяще улыбающийся и поющий в хромированный микрофон. На нём был блестящий свинцово-синий костюм, и он стоял на фоне розового фламинго. Кинботт полистала корявый экземпляр «Пипл».       В парикмахерской пахло сладкими тониками и ароматической пудрой.       Мастер нанес последние штрихи на волосы мужчины средних лет, сидящего в кресле, и развернул его, чтобы дать тому рассмотреть стрижку в длинном зеркале позади стула.       Мужчина посмотрел на себя краем глаза, повернул голову, затем кивнул и сказал: Todo bien!. Парикмахер снял с шеи мужчины накидку и протёр шею алой круглой щеточкой, в которую насыпал ароматный порошок. Мужчина встал со стула, заплатил и вышел за дверь, используя полосатый телефонный столб, чтобы удержаться на ногах, пока спускался по ступенькам.       Торп отложил журнал и встал, а парикмахер посмотрел на него и вытряхнул оборванный фартук, дважды хлопнув его.       — Мы искали Эрнесто Эрреру, — сказал Торп, доставая из кармана свой значок ФБР.       — Вы говорите о моем брате Эрнесто, — сказал парень. — Я — Рикардо. — он улыбнулся и сверкнул единственным золотым резцом. Его длинную верхнюю губу украшали тонкие усы, поднимавшиеся двумя прямыми линиями в центре.       — Вашего брата здесь нет? — спросил Торп.       — Нет, он ушел домой. Он вернется сюда не раньше пяти вечера, — его лицо быстро помрачнело. — Эй, там были плохие дела, да? Эрнесто, он мне сказал… — парень сделал паузу. — Чувак, я тут всякое видел, знаешь. Стрельба… резня… избиения… но такое — первый раз. Гвоздь в башке — это жутко!       Он едва мог держать лицо прямо, пока не выдавил что-то вроде отрывистого горлового смеха, за которым последовало:       — Дерьмо!       Торп догадался, что он проговаривал это каждому клиенту, на которого тем утром наматывал накидку.       Позади себя Торп услышал, как Кинботт саркастически усмехнулась: — Да, это отвратительно. И очень сильно пугает.       — Когда вы закрываетесь? — спросил Торп.       — Скоро, в шесть вечера. В девять по четвергам, но сегодня не четверг.       — Я могу найти Вашего брата здесь до шести?       — О, конечно, конечно. Вы сможете поймать его позже. Эрнесто будет рад поговорить с вами об этом.       — Я надеюсь, что у него лучшее чувство юмора, чем у его брата, — сказала Кинботт, вставая и провожая Торпа к двери.       Когда они уходили, вошел еще один клиент.       — Привет, Хосе, — весело сказал Рикардо. — Как твои кости? — и его полосатый фартук дважды хлопнул.       Торп и Валери стояли на краю тротуара и смотрели на ворота.       Вдоль стены не было ничего, что указывало бы на то, что произошло там ранее тем утром. Они пересекли улицу и подошли к железным воротам. Торп посмотрел на мертвый подлесок, окружавший дом.       — Замок изнутри, — кивнула Кинботт. Она протянула руку, подняла его, посмотрела на дно и быстро опустила, потрясая рукой.       — Черт! — Валери облизнула обожженные пальцы. — Латунная облицовка поцарапана вокруг замочной скважины, — рукав её блузки был испачкан ржавчиной от старых решеток. Она этого даже не заметила.       Она подошла к петлям ворот рядом со стеной и осмотрела их.       — Ржавчина на стыках кронштейнов этих стоек сгладилась. Возможно, не при регулярном использовании, но недавно.       — Там ничего не видно, — сказал Торп, и они повернулись и пошли обратно через пыльную улицу к машине.       Ксавье завел мотор, а Кинботт включила кондиционер на полную мощность, и они немного подождали, пока компрессор начнет производить умеренный воздух, прежде чем поднять окна.       Они проехали вдоль стены поместья до конца квартала и свернули налево.       На равном расстоянии от обоих углов задней стены находились высокие кованые ворота с перпендикулярными решетками.       Торп остановил машину и вышел, оставив Кинботт в работающей машине на холостом ходу, когда он перешел улицу.       Здесь петли явно были изношены, а замок был хорошо смазан.       Торп посмотрел на пыльную землю прямо за воротами, где из рыхлой земли вырос твердый стебель хрупкого растения. Над ним стройные кипарисы и дубы свесили свои тяжелые ветви над верхушкой стены. Больше смотреть было не на что.       Он вернулся к машине, и они медленно продолжили свой путь по кварталу, стараясь хоть раз увидеть дом, прежде чем повернуть в сторону Нью-Йорка.

***