Последствия

***

      Торп, выходя из офиса, ладонью проверил, идет ли дождь. У него просто не было настроения ни на общий ужин, ни на разговоры, поэтому он высадил Кинботт у Уилера, который пообещал, что с радостью привезет Валери на станцию, когда они закончат осмотр улик.       Возвращаясь к прежнему маршруту по 110-й улице, Торп повернул на север, проходя вдоль западной окраины Медицинского центра Вестчестера. У входа в один из гаражей больницы шли строительные работы, и полицейский вышел на улицу, чтобы остановить движение и выпустить машины из гаража. Проехав немного, слева от себя Торп мельком увидел прохладную зеленую территорию Центрального Парка. На Пятой авеню он вошел в обширную территорию Большой лужайки, ее орошаемые зеленые насаждения освежали, как при дожде, в резком свете летнего солнечного вечера.       Не доезжая до Черепашьего пруда, он свернул на левую полосу и повернул налево на проспект Фредерика Дугласа. Через несколько минут он проехал через ворота с колоннами дома и свернул на кирпичную дорогу к крыльцу, где припарковал светло-коричневую машину департамента в тени.       Торп открыл входную дверь, и прохлада старого дома приветствовала его, как умиротворяющий дух.       Когда первые владельцы построили дом из известняка, добытого на юго-восточных холмах Нью-Йорк-Сити в 1943 году, предыдущий хозяин особняка сказал, что тяжелые камни с отделкой защитят их от знойного тропического лета; подобно пещере, здесь царила естественная прохлада. Он не сильно ошибся, хотя, возможно, и недооценил суровость нью-йорского лета. Тем не менее, старый дом не требовал особого кондиционирования воздуха, в основном для удаления влаги, а его мраморные и гранитные полы всегда были приятно прохладными. В прямом смысле это было убежище от жары и суеты. Были дни, когда Торп вообще не хотел его покидать.       Торп снял свою «беретту», положил ее на стол в холле рядом с дверью библиотеки и прошел через столовую на кухню.       Уэнсдей стояла к нему спиной и готовила сэндвичи на мясной стойке посреди большой квадратной комнаты.       — Надеюсь, это кто-то из моих знакомых, — сказала она, не оборачиваясь.       Торп остановился и посмотрел на неё.       Её волосы цвета горького шоколада были собраны в привычный высокий хвост, одна-две пряди свободно выпадали на шею над воротником белой шёлковой блузки. Блузка была заправлена ​​в светлую льняную юбку, доходившую ей до лодыжек, открывая вид на белые ноги и туфли на низком каблуке, подходящие к блузке. Ему всегда нравились её летние наряды, которые хорошо контрастировали с её бледной кожей.       Аддамс обернулась.       — Лучшее окончание дня потому, что это — ты, — сказала она, расплываясь в улыбке, когда увидела его. Затем она вернулась к сэндвичам.       Торп подошел к ней как можно ближе.       — Я заставляю тебя нервничать? — усмехнулся Ксавье, обнимая Уэнсдей за талию и прижимая к себе спиной обеими ладонями.       — Ты волнуешь меня немного иначе, — кивнула она.       — Но ты же не знала, что это я.       — Ты всегда так думаешь, — сказала она, кладя себе в рот кусочек копченой ветчины. — Хочешь, я добавлю зеленой горчицы в твой сэндвич? Как ты любишь.       — Тебе следовало бы надеть фартук, — мазнув ее тёплую макушку быстрым поцелуем, кивнул Торп, поворачиваясь и доставая кружевной передник из ящика. — Да, и добавь просто чеддер. Никакого копчения.       — А мне нравится копченый сыр, — Уэнсдей чуть наклонила голову, когда он накинул на неё верхнюю часть фартука и завязал его за талией.       — Я знаю, родная, поэтому я оставляю его тебе, — Торп улыбнулся, подошел к холодильнику и достал банку с оливками и огурцами.       Ножом для очистки овощей он нарезал огурец тонкими полосками и положил по несколько штук на каждую из двух тарелок, которые расставила Уэнсдей.       — Ты собираешься работать дома сегодня вечером ​​или в студии? — спросил он, раскладывая на блюда оливки.       — В студии, — сказала Уэнсдей.       На оба бутерброда она положила салат ромэн, а затем ломтики помидора.       — Это слишком хлопотно, — пожала плечами Уэнсдей, разрезая сэндвичи. — Я уже прошла этап набросков. Мне понадобятся новые иллюстраций и все такое.       — Что это за иллюстрации? — Торп открыл бутылку белого вина.       — Дворы Леффлера и Манчини.       — Я их видел? — он налил немного вина в широкие стаканы.       — Да, ты их видел, — Уэнсдей взяла тарелку и бокал, остановилась, поцеловала его и пошла на залитую солнцем террасу с видом на аккуратную лужайку.       Торп последовал за ней, положил свои вещи на стеклянный столик рядом и посмотрел в окно на зеленую траву и небольшую липовую рощу за домом.       — Я не был в теплице уже три дня, — сказал он. — Мне нужно проверить систему увлажнения. Пабло сказал, что вчера вечером всё было в порядке.       — Если он сказал, что всё в порядке, зачем тебе это проверять?       Он съел кусочек огурца и продолжил смотреть на улицу. — И я не проверял Нерона перед отъездом сегодня утром.       Торп поискал глазами и не заметил старого пса, лежащего в тени на террасе.       — Садись, Ксавье, — сказала Уэнсдей. — Ешь.       Несколько минут они ели молча, а затем Уэнсдей спросила:       — Что доктор Борен сказал вчера вечером о Нероне?       — Он просто стареет. Это жаркое лето для него слишком тяжелое.       — Ему больно?       — Борен так не думает. Он просто устал. Сказал, что ему не будет так больно спать. И что новые препараты должны помочь.       Торп потягивал вино.       — Как прошло твоё утро? — Уэнсдей сменила тему. Это был неподходящий момент, чтобы спрашивать о Нероне.       — Большую часть времени я провел, наблюдая за вскрытием.       — Новое дело? Серьезное?       — Ну, убийство кажется интересным.       — Серьезное?       Торп ухмыльнулся.       — Ты уже спрашивала.       Уэнсдей улыбнулась в ответ.       — Можно подумать, я когда-нибудь привыкну к твоей работе и научусь не волноваться о тебе, — она доела оливку и подняла стакан. — За тебя, красавчик!       — Ты хочешь сменить тему?       — Пожалуй.       — Где миссис Ларч?       — Ты совсем не слушал меня сегодня утром, — улыбнулась Уэнсдей, покачала головой и откусила еще один кусочек сэндвича.       Торп посмотрел на неё.       — Мне было слишком хорошо с тобой. Этим утром.       Щеки Уэнсдей от его слов чуть зарделись румянцем, и она мечтательно закатила карие глаза, вызывающе стрельнув вверх одной изогнутой бровью.       — Я помню. И ты меня иногда совсем не слушаешь, — Аддамс, резво приподнявшись со своего кресла, быстро пересела на колени Ксавье. Обняла его за голову, крепко целуя, и через какую-то долю секунды он ответил на её поцелуй.       Подушечками пальцев он провел вниз по её щеке. Её близость, волнующий женский аромат без промаха всегда попадали в его сердце!       — Мы же собирались поговорить, — смеясь, выдохнула Уэнсдей, ощущая как мужское сердце под её ладонями явно застучало быстрее. Нежность волной охватила его тело. Ксавье наклонился вперед и провел кончиком носа от её уха к тонкой шее, а пальцы запустил в её длинные волосы.       — Мы слишком много разговариваем, — прошептал он. — Для твоих губ, я знаю, найдется более приятное занятие.       Он мягко поцеловал Уэнсдей в ямочку возле нижней губы, а потом скользнул к мочке её уха. Легко потянув девушку за волосы, запрокинул её голову назад, открывая доступ губам к тонкому, беззащитному горлу. Нежно покусывая шелковистую прохладную кожу, Ксавье впился в её шею поцелуем.       — Я люблю тебя, — выдохнул горячими губами воздух.       Застонав, она сильнее сжала его в объятиях.       — Мне очень хорошо с тобой, милый. Но, мне еще нужно поработать немного.       Торп посмотрел на неё и улыбнулся.       — Я понял. Миссис Ларч ушла на весь вечер?       — Рамона взяла её с собой за покупками в последнюю минуту.       — Вот и правильно, — сказал Торп, зарываясь носом в её теплый висок. — Я забыл. Она продлила свой паспорт?       — Я это сделала.       — Она уже получила билет на самолет? Я слышал, что некоторые рейсы отменили из-за проблем в Мехико.       — Я помогла ей.       Эбигейл Ларч начала работать у родителей Аддамс, когда она была маленькой девочкой, и они жили в Мехико. Она переехала с ними в Милтон за год до рождения Уэнсдей, и Аддамс не помнила своего дома без неё. Когда Гомес умер, Эбигейл и Уэнсдей переехали в фамильный особняк в Милтон-Виллидж, а после в Нью-Йорк.       Никогда не было никаких сомнений в том, что Эбигейл, так и не вышедшая замуж, останется с семьей Аддамс.       Отец Уэнсдей, Гомес, с самого начала был щедрым покровителем, помогая Эбигейл получить американское гражданство и следя за тем, чтобы у нее была существенная финансовая безопасность, помимо её положения в их доме. Каждое лето ей давали месячный отпуск, чтобы женщина могла навестить свою семью в Мехико, и с годами жизнь Аддамс переплелась с семьей Ларч, поскольку Гомес, а затем и сама Уэнсдей, а теперь и Ксавье помогали ряду племянниц и племянников Эбигейл переехать в Штаты и поступить в различные университеты.       Эбигейл откладывала для себя небольшую часть своей зарплаты. Год за годом ежемесячные чеки возвращались её семье, в которой Эбигейл была старшей из пяти дочерей. Поскольку её сестры вышли замуж и завели свои семьи, именно деньги Ларч позволили им спасти её родителей от бедности. Когда они умерли, Эбигейл продолжала присылать деньги, хотя помощь, разделенная между четырьмя сестрами, была невелика. Она активно интересовалась благополучием своих восьми племянниц и племянников. Их было только восемь, потому что Эбигейл оказала тихое, но решительное влияние на образование своих сестер. Она внушила им веру в то, что гораздо лучше использовать противозачаточные средства и молиться о божественном снисхождении, чем наполнять свои дома детьми и молиться о еде. Её сестры были удивительно отзывчивы на руководство Эбигейл во всех вопросах, Ларч стала семейной святой в Мексике, почитаемой и обожаемой. Её ежегодные поездки домой были поводом для великой радости всей её большой семьи.       Уэнсдей и Торп, обнявшись, думали каждый о своем, глядя на залитую солнцем террасу.       Потом она сказала:       — Я, наконец-то, сообщила ей кое-что о Рамоне.       — О, — Торп выпрямил спину, крепче прижал к себе девушку и повернулся к ней. — И?       — Поначалу она, как мы и ожидали, была немного скована. Это было, когда мы вчера вечером готовили запеканку. Я сказала, что, поскольку я стала более занята в студии, у меня теперь меньше времени, чтобы помогать ей. Это звучало так, как будто мне было бы удобно, если бы у нас был кто-то, кто мог бы ей помогать. Конечно, она ответила, что ей не нужна никакая помощь, и что она никогда не ждала, что я ей буду помогать. Я сказала, что знаю это, но нам с тобой понравилась идея нанять ей помощницу. В любом случае, она размышляла с минуту, а затем я упомянула имя Рамоны, как только смогла, потому что я знаю как сильно она нравится Эбигейл.       Уэнсдей потянулась с колен Ксавье за бокалом и отпила немного вина.       — Она согласилась, ну, может быть, на помощь несколько дней в неделю. Я сказала, что это полностью зависит от нее. В любом случае, мы договорились. Рамона собирается начать работать с ней понемногу. Я подозреваю, что она будет на полный рабочий день через пару недель.       — Ты уже говорила с Рамоной?       Уэнсдей кивнула.       — Она с радостью последует примеру Эбигейл. Я сказала ей, что это всего лишь часть работы. Она знает мисс Ларч достаточно хорошо, чтобы понимать, что ей будет нелегко признавать, что она уже слишком стара, чтобы обо всём должным образом заботиться. Рамона милая девочка. И она многим обязана нам. И Эбигейл относится к ней как к дочери.       — Когда я ушел сегодня утром, я услышал, как она на кухне поет «La milagrito en la maizal». Она не может слишком расстраиваться, — Торп, улыбаясь, начал тихо раскачивать Уэнсдей, словно убаюкивая её своей нежностью.       Аддамс рассмеялась.       — Ей это понравится.       Еще некоторое время они сидели молча, обнявшись. Уэнсдей, наслаждаясь силой и нежностью Ксавье, приподняла его подбородок и запечатлела на губах быстрый, легкий поцелуй. Потом взяла Торпа за руку и нехотя поднялась с его колен.       — Мне ещё нужно до завтра разобрать наброски, а после — я вся твоя, милый.       Вместе они собрали тарелки и унесли остатки ужина на кухню.       Уэнсдей двинулась в сторону студии. А Ксавье решил проверить Нерона и оранжерею.       Он вышел на террасу под палящее солнце и подошел к ступенькам.       Пабло включил спринклерную систему слева от террасы, и мелкий туман плыл к липам, неся в жаркий воздух насыщенный аромат влажных растений. Две сойки и стайка граклов прогуливались по траве, наслаждаясь туманом, а пересмешник занял свой пост во фламбоане, промокнув насквозь и перебирая каждую ноту своего репертуара, как будто завтра никогда не наступит.       Торп прошел через липовую рощицу к оранжерее. Он проверил кормушки для птиц, висящие на черных деревьях снаружи, а затем вошёл. Он посмотрел на счетчики на стене за дверью. Температура была в порядке, влажность идеальная. Пока он стоял там, вентиляторы на потолке включились и подняли липкий ветерок через верхние части крыши из матового стекла.       Всё было отлично.       Он быстро пошёл по сланцевым дорожкам через миниатюрный пейзаж с поднимающейся и опускающейся местностью, известняковыми «скалами» и деревьями, поднимающимися к самой высокой части потолка. Повсюду были свисающие с деревьев бромелии, поселившиеся в расщелинах скал среди виноградных лоз и папоротников, вдоль губчатого пола «джунглей». Экзотические цвета варьировались от ярких до тусклых, и Торп наслаждался каждым из них.       Через мгновение он повернулся и пошёл обратно по тропинке к двери. Он прошёл по кирпичной дорожке вдоль каймы лавровишни к белому бассейну и завернул за угол к душевой под открытым небом, защищённой решеткой.       Нерон лежал на прохладных кирпичах; потолочный вентилятор, установленный на теневой коробке над его головой, поднимал вялый ветерок.       Торп снова почувствовал аромат влажных растений на лужайке.       Ксавье присел на корточки и принялся чесать Нерона за старым крапчатым ухом, которое не успело воспрянуть духом, как раньше. Пёс открыл глаз, и когда он увидел Торпа, его хвост зашевелился на кирпичах.       — Как дела, старый друг? — ласково спросил его Торп.       Он сел на кирпичи, продолжая гладить Нерона за ухом.       Торп посмотрел на пятнистую морду собаки, которая стала настолько седой, что почти потеряла свой золотистый цвет.       Нерон прерывисто вздохнул и издал долгий глубокий стон удовольствия от такого внимания. Его бровь приподнялась, когда Торп заговорил с ним, но глаза медленно закрылись. Ксавье потёр тонкую шерсть, которая раньше была тонкой только летом, когда Нерон обильно линял, чтобы приспособиться к повышающейся температуре. Теперь круглый год он был как после линьки.       Торп посмотрел сквозь решетку на разбрызгиватели на лужайке.       Он задавался вопросом, чувствует ли Нерон запах влажных растений, наслаждается ли он этим так же, как Торп. Ему было интересно, круто ему или пёс болеет. Это было самое худшее в невозможности с ним поговорить.       Торп действительно не знал, как у него дела.       Он мог сказать себе, что Нерон не выглядел несчастным, ветеринар во вчерашнем разговоре сообщил, что пёс не страдает, но тогда откуда Борен мог знать об этом?       Время приобрело для их старой собаки другое значение или, может быть, другую ценность. Торп не чувствовал, что ему сейчас все равно. Если он и не видел впереди конец всего этого, то, по крайней мере, он должен был осознать, что всё было по-другому. Что занимало ум старого пса в долгие дни его угасания? Помнил ли он себя до приюта, из которого они с Аддамс забрали его два года назад? Находил ли Нерон удовольствие от пребывания в их доме? Были ли у него сожаления о прошедшей жизни? Или время сыграло злую шутку с собачьей памятью и он, наконец, понял всю жестокую правду?       Торп тяжело вздохнул, и подняв глаза, заметил Уэнсдей, смотрящую на него с крыльца террасы. На её лице он прочитал нежность и восхищение. Женские глаза светились радостным спокойствие, а в уголках губ мелькнуло томное желание.       Ксавье улыбнулся, и на краткий миг его словно парализовало от увиденного: он застыл, не в силах оторвать взгляд от немыслимо красивой Уэнсдей, которая глядела на него с каким-то непостижимым чувством. Её темные глаза излучали теплоту и одновременно прожигали таким неистовым огнем, что Торп забыл обо всём что происходило вокруг и видел только её, свою женщину. Глубоко внутри него светлая радость медленно разливалась по телу, заполняя собой каждую клетку, словно утренняя заря ласкала пробуждающееся небо.       Торп в несколько шагов преодолел расстояние до крыльца, поднялся на две ступени навстречу и снизу вверх посмотрел на Аддамс.       Она стояла перед ним, опустив руки вдоль тела, улыбалась и смотрела с нежностью прямо в темнеющие от желания мужские глаза. И он погрузился в горячую целительную магию, исходящую от её взгляда, ярких губ, стройного тела. Вдвоем они снова ощущали яростное притяжение: так возникало из грозового воздуха электричество; это придавало смысл их жизни, это толкнуло их навстречу друг к другу.       Уэнсдей порочно закусила нижнюю губу, с привычным немым вызовом глядя сверху вниз на стоящего на лестнице мужчину.       И Торп не выдержал.       Подался вперед, взял Уэнсдей за руку и плавно потянул на себя. Его раскрытая ладонь скользнула по женской спине вниз на округлые ягодицы, прижимая ее к своим бедрам; другой рукой потянул девушку за волосы, наклоняя ближе к себе её голову, жадно, неистово сминая ртом влажные губы.       Уэнсдей тоже запустила пальцы в его шевелюру и, крепко держа, не отпускала Ксавье от себя. Она прижималась к нему, терлась всем вздрагивающим телом, и Торп слышал лишь её прерывистое дыхание.       Он чувствовал, как возбуждение тягучей лавой растекалось по его телу. Он хотел её, и от счастья у Ксавье привычно закружилась голова, он плавился от восторга — его женщина, такая нужная и желанная, всегда теперь была рядом. Торп пожирал её глазами, до боли сжимая Уэнсдей в объятиях.       Воздух между ними начал плыть, искрить и потрескивать, накрывая их возбуждающей волной. В мужской груди яростно разгоралось желание, а женские поцелуи сильнее подогревали его кровь. У Ксавье перехватило дыхание, и в один миг он приподнял Уэнсдей за бедра и прижал к себе, её руки ласкали его волосы, а губы нежно накрывали его.       Торп сделал шаг вперед, чуть толкнул Аддамс к двери, припечатав её спиной к деревянной панели, но даже громкое, протестующее дребезжание дверных колокольчиков осталось без их внимания. Ничто не могло отвлечь их друг от друга.       Ксавье теснее прижал Уэнсдей к себе, одной ладонью лаская её теплый затылок, а второй сминая легкую ткань белоснежной юбки, плотнее стискивая упругие девичьи бедра. Он впивался губами в её раскрывающиеся манящие яркостью губы, и их языки переплелись в страстном танце обладания. Ксавье ощущал фарфоровую гладкость зубов Уэнсдей, он ласкал и трогал её губы, яростнее и глубже погружаясь поцелуями в её рот. Она испустила громкий стон, и тонкой рукой с силой потянула Ксавье за волосы, заставляя его ниже склонить голову в яростном поцелуе.       — Хочешь чего-нибудь еще? — еле слышно спросил он.       — Тебя… — прошептала Уэнсдей.       — Где?       — В нашей постели.       Он легко подхватил её на руки и понес в их спальню.       Наверху Торп поставил Уэнсдей возле кровати, развернул лицом и снова привлек её к себе. Она вскинула изящную бровь, а глаза цвета ночного беззвездного неба сияли тысячами бликов, отражая его страстью наполненное лицо, и его сердце затопило любовью к ней.       — Знаешь, сколько интересного видела наша кровать, — вдруг рассмеялась Аддамс, — А сколько всего ещё переживёт.       — Тогда удивим её в очередной раз, но сначала мне придется освободить тебя от этого наряда, — усмехнулся Торп, а в зеленых глазах безумной чернотой разливалась страсть.       Уэнсдей подняла вверх руки. И в ее взгляде мелькнуло нечто настолько темное и притягательное, взывающее к пробуждению его внутреннего монстра, что у Ксавье захватило дух.       — Повернись, — его голос сразу стал низким и властным.       Аддамс охотно подчинилась.       Ксавье запустил пальцы в её волосы, бережно стянул резинку, одну за другой выпуская на свободу длинные шелковистые пряди. Темные волосы тугой расплавленной волной горького шоколада легли на ее хрупкие плечи, спину и грудь…       — У тебя такие чудесные волосы, — прошептал Ксавье, не касаясь, лишь обдавая жаром дыхания тонкую кожу ее щеки. Перебирая упругие пряди гибкими пальцами, осторожно потянул волосы вниз. Уэнсдей, чувствуя мягкие касания мужских рук, вздрогнула и закрыла от наслаждения глаза.       — Я люблю тебя, — выдохнул Ксавье и сжал губами мочку её уха. Его пальцы скользили по волосам, спускаясь всё ниже, бережно оттягивая женскую голову назад, открывая тонкое, такое желанное для него, беззащитное горло.       — Раздень меня, — и с её губ сорвался очередной стон. Уэнсдей уже задыхалась от желания и страсти.       Торп улыбнулся, запуская указательный палец в вырез её блузки и притягивая девушку ближе к себе.       — Сделаю все, как пожелаешь, — пробормотал он и, не отрывая своих горящих влечением глаз от её лица, принялся медленно расстёгивать светлую ткань.       Чтобы не упасть, Уэнсдей развернулась и решительно схватилась за его плечи. Закончив возиться с мелкими пуговицами, Торп стянул блузку с хрупких плеч, а она отпустила его руки, и легкая кофта белой пеной соскользнула на пол. Ксавье взялся за пояс её юбки, расстегнул пуговицу, потом упрямо потянул молнию вниз, рывком сминая одежду с её бедер.       — Скажи как ты хочешь? — его глаза были затуманены безумием страсти, а из губ вырывалось учащенное дыхание.       — Поцелуй меня всю, — прошептала она, проводя пальцами от своего уха до ямки между грудей.       Он откинул за спину её волосы, наклонился и оставил дорожку влажных, нежных поцелуев вдоль проведенной ею линии, а потом вернул горячие касания обратно.       — Мои трусики… — прошептала она, рукой подсказывая направление его страсти.       Он оскалил белоснежные зубы возле её горла и тут же встал перед ней на колени.       Запустив в тонкое кружево большие пальцы, аккуратно стянул белье, одновременно припадая губами к обнажившейся коже. Она вздрогнула от его прикосновений, но лишь крепче вцепилась в его волосы. Выдохнула с усилием, скинула с ног плоские туфли и перешагнула через свою одежду. Ксавье замер, с вожделением глядя на неё снизу вверх, не вставая с колен, но и не продолжая.       — Что теперь?       — Поцелуй же меня, — нетерпеливо прошипела она.       — Тише, — дразня её нетерпение, рассмеялся он, проводя большими пальцами по вздрагивающему животу, вдавливая подушечки в теплую плоть. Уэнсдей задрожала и прикрыла плавящим нервы возбуждением сияющие глаза.       Ксавье, наклонив вперед голову, яростно губами втянул тонкую кожу, оставив первую кровью наливающуюся метку страсти под розоватой полоской, оставшейся от тугого кружева трусиков.       — Ты совершенна, — ладонями помогая, толкая ближе, тесня её бедра навстречу своему требовательному языку, Ксавье всасывал, прикусывал, тянул нежную кожу её живота, щекотно языком трогая крыжовенные волоски карамельной линии, призывно утекающей в самое сосредоточие её наслаждения.       Медленно, с неспешностью истязателя, он расправлялся с остатками её мнимой дерзкой непокорности, опускаясь языком всё ниже и ниже.       — Я так тебя люблю, — его губы проложили влажную дорожку от одной хрупкой тазовой косточки к другой, а нежные слова заполняли короткие промежутки между поцелуями. — Я… так… хочу… тебя… хочу… быть… в тебе… ты… вся… моя…       Каждое его слово действовало на обоих как глоток хмельного вина.       Уэнсдей закрыла глаза и наклонила голову вниз, вздрагивая и, как в танце подаваясь вперёд животом, бедрами, двигаясь навстречу его неистовому языку и горячим губам, покоряясь силе его чар.       — Вся моя, — снова пробормотал он. — Повернись, милая, — голос его изменился, и шепот стал похож на глухой хрип.       Уэнсдей покорно развернулась, и у Ксавье перехватило дух. Он встал, пробежал жадными ладонями по округлым, вздрагивающим ягодицам, скользящим взглядом следя за двигающимися по её телу руками. Зрачки его полностью расширились, приближая цвет потемневшей радужки к оттенку её черных глаз.       — Нравится? — шёпотом спросила она, чувствуя, как кровь румянцем возбуждения приливает к её щекам.       — Ты идеальна. Иди ко мне, — он пожирал её глазами, прижимая к себе спиной, ведя всей ладонью по её груди, следуя по кромке оставшегося на теле атласа и кружева. Дышать становилось всё труднее, его ладонь повторила тот же путь в обратном направлении.       Одной рукой он обвил её за талию, притягивая к себе, прижимаясь лицом к её шее. Вторую руку положил ей на груди, лаская их, кружа большим пальцем по соскам, так что они сразу напряглись и проступили твердыми бусинами под тонкой тканью.       — Моя… — шептал он.       — Твоя… — в унисон выдыхала она.       Не оставляя в покое её грудь, он снова спустил руку на её живот, а потом ниже, на бедра. Его пальцы подбирались все ближе и ближе к узкой полоске её самых сокровенных тайн.       — На тебе слишком много одежды, — на выдохе прошептала Уэнсдей, поворачивая к нему голову, и Ксавье ртом вобрал в себя сладость её дыхания.       Он стащил с себя рубашку, а она, пытаясь помочь, на мгновение выпустила его из объятий и замерла. Её глаза как будто стали еще больше от разгорающегося желания.       — Позволь мне, пожалуйста, — умоляюще попросила Уэнсдей, — Хочу сама тебя раздеть.       Она опустилась на колени, и медленно распустила пряжку ремня, вытянула кожаную полосу из петель брюк и потянулась к верхней пуговице. Рывком сдёрнула брюки, одновременно подавшись вперед лицом, припадая мелкими укусами к твердым кубикам мужского пресса. Ксавье застонал и опустил подбородок, хватая девушку за волосы.       — Моя Уэнсдей… — в его устах её имя прозвучало как молитва.       Аддамс, легко касаясь его живота губами, подражая Ксавье, отмечала каждый свой маленький успех поцелуями.       — Ты… счастье… моё… ты… мой… мужчина…       Торп, не выдержав этой изысканной пытки, вдруг схватил её за плечи и плавно бросил на кровать, сам падая сверху. Его губы сразу нашли её, а руки сплелись за ее головой, и Уэнсдей замерла, наслаждаясь волшебным танцем их языков. Ксавье, соскользнув на колени, оставил девушку на кровати — запыхавшуюся, трепещущую, горячую.       — Ты очень красивая… — он провёл ладонью по стройным ногам, сжимая левое колено. — У тебя такие прелестные ножки. Хочу целовать тебя всю. И начну отсюда, — он прижался губами к перламутровой коленной косточке, скользя языком по коже и чуть прикусывая.       Уэнсдей, запрокинув голову назад, выгнулась со стоном навстречу его губам.       Его язык пополз выше, по крутому подъему округлого бедра, и добрался до женского живота. Губы свернули на внутреннюю сторону, оставляя за собой влажные следы. Уэнсдей начала нетерпеливо ёрзать.       — Замри… — остановил её движения Ксавье и внезапно, без предупреждения, перевернул её на живот, продолжая то же неспешное путешествие по её бедрам, ягодицам…       — Пожалуйста… — упираясь лбом в одеяло, сквозь зубы задышала Аддамс.       — Я хочу тебя, — пробормотал он, принимаясь за крючки её бюстгальтера, а когда тот соскользнул со спины на постель, провел языком вдоль всей женской гладкой спины.       — Пожалуйста…       — Чего ты хочешь, милая? — прошептал Ксавье ей на ухо. Он уже почти лежал на девушке, сам не в силах сопротивляться бушующему в теле возбуждению.       — Тебя…       — И я хочу тебя, любовь моя… Ты — вся моя жизнь…       Уэнсдей снова оказалась на спине.       Торп быстро поднялся, одним движением освободился от трусов и предстал перед Аддамс во всей своей восхитительной и устрашающей готовности. Тесная комната заполнилась их красотой и общим желанием.       Он наклонился и посмотрел на неё сверху.       — Моя… — беззвучно прошептали его губы.       — Пожалуйста… — взмолилась Уэнсдей, и его губы искривила довольная усмешка — похотливая, искушающая, непристойная.       Ксавье вернулся к кровати и начал покрывать поцелуями её правую ногу. Достигнув вершины, он раздвинул её колени и погрузился в сладостный мир ее тела…       Уэнсдей закрыла глаза, полностью отдаваясь во власть мужского проворного, ловкого и изобретательного языка. Её бедра двигались, подчиняясь заданному Торпом ритму — вверх-вниз, взад-вперед, по кругу. Он сжимал их, стараясь удержать, усмирить, но при этом не прекращая восхитительную пытку. Аддамс из последних сил в охапку схватила слабеющими пальцами простынь, мысленно улетая всё выше…       — Ксавье… Я почти…       — Нет… Еще рано… — его язык, проделав путь наверх, нырнул в округлую ямку её пупка. Он скользил губами выше, награждая поцелуями её полные груди, захватывая губами нежную кожу, потянув левый розовеющий в темноте сосок и внимательно глядя на неё. В его глазах давно полыхала бушующая тьма тропического зеленого шторма.       — Я хочу тебя… пожалуйста…       Он навис над ней, опускаясь, удерживаясь на локтях, приникая к её телу носом, губами, и Уэнсдей гладила его по сильной, широкой спине, рельефным ягодицам…       — Ш-ш-ш, — он прошелся зубами по её подбородку, переплетая их губы в поцелуе, и она судорожно начала хватать воздух, замирая. Его язык вторгся в её рот, рыская, осваиваясь, ведя себя по-хозяйски, но и её губы не сдавались– она бросилась ему навстречу, вступая в схватку, больно прикусив его губу. Во рту у него был вкус недавно выпитого вина, крови и Уэнсдей. Он схватил её за подбородок, удерживая, не позволяя ей отвернуться.       — Не дергайся, милая. Мне нужно, чтобы ты не двигалась, — прошептал он. — Так ты больше всё почувствуешь, — и он плавно вошёл в неё, медленно, по чуть-чуть двигаясь в тесную и горячую глубину её тела. И тут же резко вышел.       — Боже, Ксавье… Что ты творишь… Пожалуйста!       — Еще? — поддразнил он хрипловатым шепотом.       — Да! — почти закричала она, мстительно, до крови царапая ногтями его сильные плечи.       Он снова медленно вошёл в неё и снова вышел, продолжая целовать и крутить упругие потемневшие соски пальцами. Их наслаждение уже достигло критической черты.       — Да… — умоляюще поворачивая головой из стороны в сторону, выдохнула в его шею Аддамс.       Торп приподнялся и вторгся в неё со всей силой.       Уэнсдей вскрикнула, продолжая неистово крутить головой, её черные волосы спутанным кружевом рассыпались по кровати, а Ксавье атаковал её тело снова и снова, выбирая своей целью самое чувствительное женское место.       Ощущения эйфории переполняли обоих, сладкой болью наслаждения заливая два разгорячённых тела.       Через секунду Торп замер, чтоб потом снова начать водить бедрами по кругу, и это движение передалось Уэнсдей, которая стонала, не переставая, кружа и дергая бедрами как в бешенном танце во все стороны и вглубь.       Он ввинчивался в неё всё глубже, потом медленно выходил, чтобы снова вторгнуться в желанное тело.       Торп, наращивая темп, в очередной раз двинулся в Уэнсдей, погрузившись на всю возможную глубину, и одновременно с его толчком, она закричала, выгнулась упругой дугой, испытывая нарастающее напряжение: оно раскатилось, поглощая её сознание, разбегаясь кругами из глубины её лона, достигая каждой, ставшей в миг общей части их тел, дурманом оргазма впиваясь в её кожу.       — Ксавье! — выкрикнула она.       Он тут же громко застонал, и ритм его атак ускорился, а удары проникали в неё всё глубже.       Уэнсдей из последних сил оплела его талию стройными ногами, вжимаясь в его тело, словно пытаясь впитать всё, без остатка, будто волна охватившего её экстаза оказалась слишком велика, слишком сильна, и она затопила её всю. Она снова закричала.       Его мозг взорвался от её судорожного крика, а в теле словно рухнули все мышечные оковы… Ксавье попытался расслабить мускулы ног, из последних сил стараясь контролировать надвигающийся оргазм — и не смог. Он беспомощно прорычал, задрожал всем телом и рухнул тяжёлой массой на извивающуюся под ним хрупкую девушку, обреченный вечно подчиняться и следовать её желаниям… Слезы навернулись на его глаза. Агония оргазма разрывала его изнутри. Он не мог остановить его… Он не хотел его останавливать… И Торп снова безумно, безнадежно, отчаянно хотел её… Свою женщину… Свою Уэнсдей…       — Вот так, — прорычал сквозь стиснутые зубы Ксавье. — Да, милая, почувствуй меня!       Он будто взорвался, и не один раз, но несколько; их тела сотрясала очередь оглушительных вспышек, и она в третий раз закричала во весь голос, а Ксавье разнёс на кусочки оргазм, опаляя огненным всепоглощающим валом. Он был выжжен, разбит и растерзан, слезы текли по его лицу, и его сотрясала дрожь затихающей пульсации внутри тугих мышц Аддамс.       Всё ещё оставаясь в ней, Ксавье чуть приподнялся, подтягивая девушку к себе, изливаясь в её всё ещё дрожащее лоно.       Здесь и сейчас всё смешалось для них, его Ад встретился с ее Раем, а вырвавшийся на свободу совершенный гедонизм дал себе полную волю.       Ксавье, не выпуская Уэнсдей из объятий, перекатился на спину, акууратно укладывая хрупкое женское тело на себя сверху. Он целовал её глаза, нос, щеки, тянул и трогал ее влажные волосы. А она, приподнявшись, привычным движением горячих ладоней сжимала его лицо, тихо слизывая солоноватые мужские слезы.       — Хотя ты и сводишь меня с ума — но лишь с тобой я чувствую себя живой, — выдохнула она. — И… я… я люблю тебя, Ксавье Торп… Очень сильно люблю…

***