Последствия

***

      Они сидели внутри под тусклым потолочным освещением, а над ними в медленном порхающем танце кружили насекомые — единственные движущиеся существа в комнате. В одно из окон вклинился большой квадратный напольный вентилятор. Он был включен на полную мощность, создавая ветерок, который к тому времени, как он достигал их через просторную комнату, превращался в ленивое шевеление затхлых запахов старого дома. Они могли бы выйти на длинную галерею наверху, но инстинктивно искали укрытие. Снаружи среди реликтовых сорняков и кипарисов дежурил стражник.       Биас Медрано перестал зажигать сигареты друг от друга и теперь курил их скорее медитативно, чем эмоционально. Перед ним стоял потертый деревянный стол, покрытый коричневой, засаленной мясной бумагой, из которой они ели тамале и тако, купленные в соседнем кафе. Там была бутылка вина, почти пустая, и три стакана.       Биас уставился на гуаяберу профессора Дэниела Ферретти. Она была изготовлена из полированного хлопка с причудливой вышивкой на воротнике. Спереди были еще два идеально круглых пятна оранжевой смазки. Биас задавался вопросом, знает ли об этом профессор.       Рубио молча курил, его сигарета аккуратно лежала в надрезе нижней губы, и он рассеянно ковырял ножом деревянный стол. Биас не мог понять, был ли в этом повторяющемся движении какой-то ритм, или это был просто праздный шум, сопровождавший гудение вентилятора.       Ферретти подавил отрыжку и налил еще немного вина в свой маленький бокал. Волосы у него начали редеть, хотя ему было не больше сорока, и у него был решительно выпирающий живот. Он выглядел рыхлым, потому что проводил много времени за занятиями перед классом и за профессорским столом. Черты его лица были мягкими и расплывчатыми, и он подчеркивал их cazal массивными квадратными красновато-коричневыми очками, которые были очень популярны в Европе. Он был чисто выбрит, и высоко на каждой щеке светилось розовое пятно, как будто его только что ударили, — естественный румянец, который становился еще ярче, когда ему было жарко.       — Так ты думаешь, Люсиус перед смертью всё рассказал людям Уоркмэна? — раздраженно спросил Ферретти.       — Всё, что он мог придумать, — сказал Биас. — И, вероятно, какая-то ложь, что угодно, всё. Техники допроса Уоркмэна весьма эффективны, и через некоторое время пыток его жертвы скажут что угодно, надеясь, что он остановится. Вот тогда Уоркмэн сталкивается с необходимостью отделить правду от лжи.       — Тогда почему ты устроил засаду с расстрелом?       — Именно потому, что я знал, что Уоркмэн не сможет осуществить это критическое разделение. Не совсем понимая, произойдет это или нет, он опередил меня и выпустил Гамбино на улицу, но принял меры предосторожности, пересадив его в другую машину у ресторана. Ему тупо повезло.       — Но он знает об этом месте.       — Сейчас — да, но когда он бросил тело Люсиуса перед домом, он не был уверен в этом. Он не мог рисковать и попасть в неприятности с местной полицией из-за рейда на нас, поэтому он бросил тело и вернулся, чтобы посмотреть, что произойдет.       Ферретти допил вино и сказал:       — Значит, я в опасности.       — Конечно, как и остальные. Любой из нас, все, о ком знал Люсиус.       — Сукин сын, — огрызнулся Ферретти. Он подумал немного, а затем сказал:       — Я расскажу им в Гвадалахаре о Теодоро. Или это сделаешь ты?       Биас покачал головой.       — Расскажи ты.       — Я скажу им, что он погиб, стреляя со своего мотоцикла, как настоящий солдат. Я скажу им, что ты лично готовил его. Его отец будет им гордиться, — сказал Ферретти.       — Да, так и было, профессор. Это была самая выдающаяся вещь, которую Теодоро сделал на своем маленьком Кавасаки.       Ферретти посмотрел через стол.       Нотки сарказма в голосе Медрано нельзя было спутать ни с чем. Он никогда раньше не встречался с Биасом, но его репутация среди текос была замечательной. Вот почему он был здесь. В матрице того мрачного теневого мира, в котором он двигался и жил, он был широко известен, но Ферретти не ожидал встретить человека, настолько не соответствующего своей профессии. Особенно этой профессии.       Биас чувствовал на себе взгляд профессора, но ему было все равно.       — Вы помните молитву Плеяды, профессор?       Это был риторический вопрос; он не дождался ответа.       — Я помню каждое слово клятвы, хотя выучил её наизусть давным-давно. Там есть такая фраза: «…ликующе окропите моей кровью сельскую местность моей родины, чтобы те, кто придет после меня, вернулись в это место и сказали: он умер за Бога и за Мексику». Боже мой, это чудесно, — едко сказал Биас.       — Вы не согласны, профессор? Теодоро Аника: мученик Отборной гвардии, — он пристально посмотрел на Феррети, и тон его голоса стал почти небрежным. — Это ничего не значит, вы понимаете. Возможно, даже меньше, чем ничего.       Ферретти ответил взглядом.       — Что это было?       Сын Аполлинере Медрано, этот легендарный teco de choque, казалось, подошел совсем близко к краю.       — Вы хотите, чтобы я попросил их прислать кого-нибудь другого вместо него? — спросил Ферретти, игнорируя то, что только что сказал Биас.       Биас снова покачал головой.       — В этом нет необходимости, — он перевел взгляд на Рубио, который ни на кого не смотрел, погруженный в свои мысли. Мудрый как койот. Это был его путь выживания.       Затем Биас посмотрел на профессора, который налил себе еще бокал вина. Он отпил немного. Ему нужно было о многом подумать. Месяцы планирования ликвидации Гамбино оказались тщетными, четкие алгоритмы действий висели на волоске, и профессор чувствовал, как напряглись судьбоносные чаши весов, наклонясь не в их сторону.       Скрежещущий вой промышленного крана, загружающего торговые суда в корабельном канале, разносил тяжелый воздух через окна с влажным, мутным запахом залива.       Когда журавли застонали и приглушенно заныли в ближайших деревьях, в кипарисах раздалось странное завывание филина. Биас был почти смущен мелодраматической иронией. Как момент из не самого мудреного фильма.       Как могла реальная жизнь быть такой? Если двое других мужчин и обратили внимание на доносящиеся звуки, Биас не увидел этого, потому что избегал их взглядов.       Возможно, профессор тоже не отличался прозорливостью и пропустил весь символизм произошедшего. Он был историком, изучал политику.       Подсознательная жизнь его не особо интересовала. Его заботили лишь те вещи в жизни, к которым он мог прикоснуться и повлиять на них, особенно сохранение демократических систем правления, остановка ползучей раковой опухоли социализма, которая, по его убеждению, вгрызалась в недра Мексики и угрожала сердцу его родины. Еще его беспокоили евреи, иезуиты и контрреволюция. И секретность.       Если Рубио и услышал голос филина, он тоже не сразу осознал иронию его появления сегодня. Но он бы не признал его таковым. Для него это могло быть символом, тотемом, знаком, говорящим с темными потоками, текущими с индейской кровью в его жилах. Он бы услышал филина так, как слышит его койот, включив голос охотника, который видит и преуспевает в темноте, который скрывает свои действия под покровом ночи.       Когда филин позвал во второй раз, Ферретти поставил стакан на стол.       — На этот раз, Биас, ошибки быть не может, — сказал он. — Никто не ожидал, что это будет легко. Цепной пес Гамбино — Уоркмэн — грозный противник. Но мы можем рискнуть только ещё одной попыткой. Стрельба была впечатляющим событием по американским меркам. Здесь к такому не привыкли.       — Они подумают, что это связано с наркотиками, — сказал Биас. — И так будет со всеми, кто будет смотреть вечерние новости или читать завтрашние газеты.       — Возможно, ты прав, — сказал Ферретти. — Но полиции не понадобится много времени, чтобы во всём разобраться. Если вы упустите его на этот раз, и газеты зацепятся за эту стрельбу, журналисты быстро всё выследят. Уоркмэн приведет их к вам. Он может это сделать. Даже не рискуя, создать негативную огласку для Гамбино. Он достаточно хорош, чтобы продумать это.       — Он уже это сделал, — сказал Биас.       Ферретти посмотрел на Биаса. — Как ты собираешься всё исправлять?       Биас пренебрег этим вопросом.       Стремление профессора к деталям, к подменным удовольствиям битвы было ему противно. Подобно кабинетному генералу, Ферретти нравилось рассуждать о войне, представлять запах пороха, испытывая в безопасности прилив адреналина, воображая акты героизма, изрыгая из себя восхваления победы.       Арьергард вызывал презрение у Биаса не потому, что подобные Ферретти вели войну без риска, а потому, что у них не хватало ума лицезреть жестокую правду: запах рвоты и крови, прилив паники и ужаса, акты трусости, отчаяние от поражения. Было слишком много профессоров, слишком много генералов. И слишком, слишком много Теодоро Аника, жаждущего праведной смерти, чтобы его разнесли к чертовой матери за высокопарные слова и напыщенные идеалы.       — Это будет быстро, — сказал Биас. — И скоро.       Однако он полностью осознавал, что профессор всего лишь выполнял свою работу. Университет Гвадалахары следил за пульсом в его команде. Они делали это повсюду.       Они называли это «сетевым взаимодействием», но Биас часто думал об этом как о паутине. Каждый раз, когда он двигался, нити дрожали, и сообщение отправлялось по прозрачным нейронам в Мексику.       Это было терпимо только потому, что он знал, что у профессора тоже было свое бремя шпиона.       Глаза и уши были повсюду. В характере Плеяды было проявлять подозрительность, оставаясь в курсе событий.       С другой стороны, выживать тоже было в его натуре, и он знал, что единственная истинная тайна — это та, которая существует исключительно в сознании человека. Если она принимала какую-либо другую форму, это подвергалось опасности и пахло предательством.       Ферретти хотел было сказать что-то еще, но Биас прервал его.       — Вернемся к делам, — сказал он.       Он указал на Рубио, который тихо сидел, засунув нож в щель старого стола. Пока тот слушал, парень ковырял дыру все глубже и глубже. Теперь он выдернул нож и потянулся за первым из двух узких кожаных чемоданов Samsonite, стоявших на полу рядом с ними.       Биас убрал засаленную бумагу, а Рубио поставил кейс на середину стола.       Профессор достал собственный ключ, открыл замки и щелкнул ими. Когда Рубио выложил стопки денег, Биас начал их пересчитывать.       Все они были скреплены зеленой бандеролью в пачки по десять тысяч долларов, сотнями стодолларовых купюр в каждой.       Когда Рубио закончил их пересчитывать, на столе оказалось двадцать пять упаковок. Итого двести пятьдесят тысяч долларов.       Они аккуратно вернули деньги в чемодан, и Биас поставил его обратно на пол, а Рубио поднял второй портфель на стол.       Они проделали тот же процесс, пересчитали и переупаковали еще двести пятьдесят тысяч долларов в двадцати долларовых купюрах.       — Каждый из кейсов весит чуть больше двадцати пяти фунтов, — сказал Ферретти, наливая себе еще один бокал вина. — Я взвесил их на весах в ванной после того, как мне пришлось тащить их через кампус.       Биас ничего на это не сказал.       Он задавался вопросом, почему профессор хотел взвесить чемоданы, поскольку их вес не имел никакого отношения к перевозке. Было ли у него так много любопытства к банальным действиям?       — Это их сломит, — глаза Феррети обрели выражение глубокой задумчивости. — Им всем будет любопытно, насколько далеко в иерархической лестнице зайдет наше правосудие.       — Когда объявят о мотивах убийства? — спросил Биас. Он закурил еще одну сигарету. В горле у него пересохло, и он больше не мог наслаждаться сигаретным вкусом.       — Как только это произойдет.       Это будет дорого нам стоить, — сказал Биас. — Мы уже потеряли Люсиуса и Теодоро. Как только они сделают это заявление, другие цели будут усиленно охраняться. Каким бы роковым ни был этот случай, потери в других командах будут ещё хуже.       — Они это знали, — раздраженно сказал Ферретти. Он взглянул на Биаса сквозь свои тяжелые веки. — Посмотри на членов отряда, которых мы потеряли по всей Центральной Америке, в Сан-Сальвадоре, Тегусигальпе, Гватемале, по всей Мексике. Это война. Ты этого не ожидаешь. Но это необходимо сделать, особенно сейчас, когда американцы смотрят на восток. Слабое правительство — это приглашение к поражению. При слабом правительстве нет национальной безопасности. Гамбино и другие, подобные ему, были неосторожны и жадны. Их безграничный личный интерес поставил под угрозу мексиканскую экономику, лишая нас стабильности. Они по-своему проложили путь к капитализму. Мы покажем всем пример. До истечения срока полномочий де ла Мадрида. Мы тоже следим за ним и его министрами. Отныне они все будут отвечать перед нами и перед правосудием.       Биас посмотрел на профессора, чьи щеки пылали после его напыщенной выходки.       Предвзятость не могла вызвать сочувствия к догмам профессора. Биас не испытывал настоящей страсти ни к Фрэнку Гамбино, ни к Лопесу Портильо, ни к кому-либо еще их их окружения. Старик Гамбино не сделал ничего, чего бы не сделали люди, желавшие его смерти. Его преступление заключалось не в том, что он согрешил, а в том, что он согрешил так вопиюще. Дело было не в том, что он украл, а в том, что он мародерствовал; не то, что он соблазнил, а то, что он изнасиловал; не то, что он убил, а то, что он уничтожил.       Хотя Биас понимал различия, осознавал разницу в степени греха, его это просто не оскорбляло. Скорее, он видел преступление как в правосудии, так и в преступлениях. Но это не имело значения.       Много лет назад он выбрал свой курс, и хотя он больше в него не верил, менять его было уже слишком поздно. Теперь уже поздно протестовать в брезгливом негодовании.       Но волнение профессора было понятно, поскольку он был на волне энтузиазма. Он входил в состав Совета, который задумал эту уловку, и оказал влияние на составление списка. Хотя он был чикано, а не гражданином Мексики, радикальные правые в Мексике очень восхищались им, и он поделился своим политическим опытом в их делах. Он горячо верил в теорию домино и считал, что экстремальная ситуация в Мексике требует экстремальных ситуаций и дальше. Хотя он писал статьи, развивающие эти взгляды, и публиковал их в научных журналах и журналах частных фондов по всему миру, он старался никогда не привлекать личное внимание средств массовой информации.       У него не было желания быть замеченным или стать публичной фигурой. По его мнению, настоящими творцами истории были невидимые идеологи, люди, которые действовали в сильных, ненаблюдаемых подводных течениях политической мысли, влияя на ход наций из своих маленьких, переполненных кабинетов, откуда их тайно вызывали тщеславные средства массовой информации и политики за консультациями и советами.       В политике Латинской Америки профессор мог видеть более непосредственный результат такого влияния, чем это было возможно в Соединенных Штатах, где процесс был более склеротическим.       В частности, в Мексике он мог чувствовать изменения в урагане политики. Умелая рука могла бы творить там историю, четко защищая демократию и свободу. Чрезвычайные средства были оправданы.       — Делай то, что должен, — сказал он внезапно. — Если они вам понадобятся, у вас будет больше денег. Важность нашей миссии неисчислима.       — Мне больше не нужны деньги, — сказал Биас. Профессор теперь сильно вспотел. Он снял очки и вытер лоб и нос углом воротника гуаяберы.       — Я не вернусь, если вы не пошлёте за мной, — сказал он, возвращая квадратную оправу на свой маленький нос. Его увеличенные глаза смотрели через стол.       — Отлично, — Биас кивнул. — Мы уезжаем сегодня вечером. Когда это произойдет, ты об этом узнаешь.       — Хорошо, но ты должен оставить сообщение в тайнике — новом, о котором мы договорились, — когда уедешь в Мексику. Я должен это знать.       Биас наклонил голову.       — И проверяйте вливания дважды в день, чтобы я мог сообщить вам в случае чрезвычайной ситуации. В противном случае мы вообще не будем использовать эти поступления.       — Buena fortuna, — сказал профессор Ферретти.       Рубио вывел его из темной комнаты, вниз по лестнице и на крыльцо, где его провели через путаницу неопрятной территории к высоким воротам, выходившим на улицу в задней части поместья.       Биас вышел на веранду наверху и посмотрел на сверкающие памятники города на западе.       Он почувствовал запах пыли Чикона, висевшей в воздухе района, и снова подумал о доме. Он мало что мог поделать со своими чувствами.

***

      Торп покинул особняк Фрампа и поехал в центр, но потом передумал возвращаться в Управление и повернул на юг. Он думал о Гамбино, об атмосфере осады вокруг его дома и о том факте, что на самом деле он мало информации получил у старика.       Это был долгий день, и, как и во всех новых делах, файлы по этому делу состояли в основном из вопросов, а их даже почти не было в достаточном количестве. Но что-то его беспокоило. В глубине памяти он уже хранил некоторую информацию, которая могла быть полезной, но она была погребена под быстро развивающимися событиями последних пяти или шести часов. Он позволил своему разуму блуждать, надеясь, что в конце концов его интуиция к чему-нибудь приблизится.       Ожидая на светофоре, он сообразил, что Уэнсдей нет дома. Он оглянулся, чтобы посмотреть, где находится, и вспомнил небольшой стейк-хаус недалеко от Юго-Западного шоссе. Он начал его искать, заметил и пересек движение на парковке.       Место было мрачным, в черно-красных традициях таверны, но он уже ел там раньше, и их стейки были хороши. Он выбрал угловой столик и заказал толстое филе среднего размера с печеным картофелем. Он прошел мимо салат-бара и сел за стол, глядя на скатерть.       Начиная с начала дня, он методично просматривал события, запуская мысленный анализ во второй раз, пытаясь увидеть те мелочи, которые он упустил раньше. К тому времени, когда официантка принесла ему заказ, под медную обшивку миниатюрной английской трактирной лампы, стоявшей в центре стола, попала моль и начала догорать. Торп задул свечу, отчего его угол стал еще мрачнее, но он не возражал. Он мог отличить печеный картофель от стейка и разглядеть чашку кофе.       Ксавье ел без энтузиазма и аппетита, его мысли снова вернулись к событиям дня, пока он жевал стейк и смотрел на скатерть с рваными нитями в переплетении узора в виде елочки.       Внезапно он перестал жевать.       Торп вспомнил то, что было похоронено на задворках его сознания, или ему казалось, что он вспомнил. Он протянул руку, коснулся оборванной нити и уставился на узор «елочка». Ему придется это проверить. Определенно, ему придется это проверить.       Он резко встал со стула и вышел в вестибюль, чтобы позвонить Уилеру.       — Стейк, черт! — зарычал Уилер. — Знаешь, что я ем? Вчерашний сэндвич с начинкой из майонеза и тертым салатом. Уоттс пошел и купил их для нас. Это его представление о вкусной еде. Я даже не верю, что ем это на ужин. Ради всего святого.       — Я принесу вам бекон, которым обертывают филе, — сказал Торп. — У меня есть интересная информация о Гамбино. Вы нашли что-нибудь?       — Не-а, — скучающим голосом произнес Уилер. — Прямо сейчас всё отправлено.       — Ты будешь свободен примерно через сорок пять минут?       — Для тебя я всегда свободен, милый, — усмехнулся Уилер.       — У меня есть одна идея, думаю, нам стоит ее проверить.       — Я готов. Может, мы могли бы заскочить по дороге в ресторанчик с морепродуктами, покушать на скорую руку.       Торп поспешно доел мясо. Оно камнем легло в его живот, и если по какой-то странной случайности он действительно вернется домой к двенадцати, как условился с Уэнсдей, то не сможет заснуть еще пару часов.       Официантка исчезла, поэтому Торп решил отказаться от второй чашки кофе. Он быстро допил остатки из кружки, положил на стол два доллара, с учетом щедрых чаевых, и подошел к кассе возле входной двери.       Девушка была там и разговаривала с молодым человеком за стойкой, у которого были блестящие белые зубы и густые черные брови, сросшиеся вместе.       — О Боже, мне очень жаль, — сказала она, увидев Торпа, и начала рыться в карманах фартука в поисках чека.       — Все в порядке, — улыбнулся Торп. — Я должен был сказать Вам, что спешу.       Она быстро подсчитала сумму шариковой ручкой, перевернула чек и написала: «Хорошего дня! Кэнди» закругленным шрифтом, проходившим по всему листочку.       Выйдя на улицу, Торп открыл машину и включил кондиционер за минуту до того, как подъехал к Управлению. Он застопорился в центре, где оставил свой автомобиль, добежал до Дуэйн-стрит и проследовал по ней до офисного здания ФБР.       Отдел убийств выглядел так, как будто все работали в две полные смены одновременно.       Торп и Уилер вернулись на улицу через пятнадцать минут.       Когда они добрались до окраины Сансет парка на Лонг-Айленде, они увидели призрачную струю пара, вырывающуюся из вентиляционных отверстий кондиционера. Прохладного воздуха уже не было, только какой-то бездарный выдох. Утечка фреона.       — Будь я проклят, — сказал Уилер, повысив голос. — Вот дерьмо!       Он сердито выключил кондиционер и опустил окно, Торп сделал то же самое. Уилер снял галстук, который не затягивался у него на шее уже пять часов после того, как рано утром он добрался до офиса, и, дуясь, смотрел сквозь полосатое лобовое стекло.       — Никакого стейка, а теперь и кондиционера.       — Знаешь, — сказал он, подумав несколько минут, — в этой чертовой работе мало всяких удобств без того, чтобы сломался кондиционер. Особенно кондиционер. В этой проклятой части города свежий воздух — абсолютная необходимость! Как и оплата коммунальных услуг, — он протянул руку между ног и нажал на рычаг сиденья.       Спинка его сиденья откинулась назад настолько далеко, насколько это было возможно.       — И я удивлен, что они не заставляют нас кататься на этих старых дерьмовых машинах, — просипел он ни о чем. — Именно поэтому я бы сказал им, чтобы они поцеловали меня в задницу и досрочно вышел на пенсию.       В последнее время Торп много слышал о досрочном выходе Уилера на пенсию. Многие детективы были разочарованы новой, строгой политикой, навязанной департаменту, и Уилер не был исключением. Торп согласился с их причинами недовольства и был немного смущен тем, что новые меры жесткой экономии явно не создали для него никаких трудностей.       Но помимо этого, Торп уже некоторое время был обеспокоен тем, что Уилер не выглядел особенно счастливым.       В быстро меняющемся городе, где особое внимание уделялось молодости и атлетическому телосложению, пузатый красноносый полицейский сорока пяти лет не входил в основную группу «А». Уилер столкнулся с кризисом среднего возраста пожизненного холостяка, и его общественная жизнь быстро теряла актуальность. Он много смотрел телевизор по вечерам в одиночестве.       — Посмотри, есть ли здесь где-нибудь фонарик, — озабочено спросил Торп. Уилер залез под сиденье и ощупал всё вокруг. Он со стоном повернулся и посмотрел на заднее сиденье.       — Здесь сзади есть маленький, — сказал он. — Сомневаюсь, что там есть батарейки. Если есть, лампочка сломается.       Они последовали по Сансет авеню, мимо чудовищного завода по упаковке и распространению кофе, запахи которого всегда напоминали Торпу о тлеющих пожарах деревни в джунглях Лонг-Айленда, мимо Сансет парка, магазина подержанной мебели, потемневшего и готового к ограблению мясоперерабатывающего комбината, железнодорожных путей, комиссионного магазина, танцевального зала «Латинский мир» с пальмами вдоль тротуара и картиной на стене, изображающей пару танцоров в смокинге в стиле тридцатых годов и облегающем платье, склонившихся в стремительном танго.       Свернув на темные улицы, они заехали в район в двух кварталах от поместья Анастазиа.       Окрестные кантины предлагали им энергичную мексиканскую музыку с хриплыми ритмами аккордеона и простыми аккордами гитаристов-любителей.       Они прокрались мимо баров Лос-Куатес и Ла-Перла, увидев мужчин и женщин, слоняющихся в ночной тени снаружи, и светящиеся сигареты в припаркованных машинах. Сладкий дым марихуаны доносился до них из жаркого, пасмурного вечера, как тяжелый парфюм грустной и равнодушной женщины.       Торп продолжил путь мимо баров и остановился напротив пустой парикмахерской Эрнесто Эрреры. С того места, где они сидели, они могли видеть слабое сияние янтарного света на втором этаже старого дома.       — Там кто-то есть, — сказал Торп тихим голосом.       — Ты же не хочешь подниматься и стучать ни в какие двери, не так ли? — спросил Уилер.       Торп улыбнулся.       — Нет. Сзади есть ворота, похожие на дверь в стене. Я хочу их еще раз проверить. Вот и всё.       Торп повернулся, вытянулся на спинке сиденья и схватил фонарик. Он поднес его под приборную панель и включил. Желтый луч осветил туфли Уилера на полу машины.       — Ну, что ты знаешь, — кисло сказал Уилер. — Хотя это не совсем высокая производительность.       — Это достаточно хорошо, — сказал Торп. — Все займет минуту.       Он включил передачу и отъехал от обочины, завернул за угол и поехал по улице с восточной стороны дома. Верх высокой стены был затемнён мутными ветвями деревьев, растущих по другую сторону.       Торп доехал до конца квартала, пересёк перекресток и попал в следующий квартал. Он выключил свет и припарковался перед маленьким домиком с открытыми окнами. Внутри не горел свет, но они слышали радио.       — Хорошо, — сказал Торп. — Давай пойдем назад и перейдем улицу к задней стене. Ворота прямо посередине. Все, что мне нужно, это проверить землю внутри.       Они заперли машину и забрали с собой рацию, убавив громкость. Торп нес фонарик, а Уилер следовал за ним с рацией. Они завернули за угол на противоположной стороне улицы, оставаясь в тени банановых деревьев, растущих рядом с заборами во дворах. Оказавшись напротив ворот, они остановились, а затем пролезли через них.       Уличный фонарь, который должен был быть в углу квартала, погас, поэтому они находились в длительном полумраке, когда вышли на тротуар рядом со стеной. Уилер переключил свое внимание на улицу, а Торп сложил руки над линзой разбитого фонарика и направил тусклый луч вдоль края кованых ворот. Когда он нашел защелку там, где должен был быть замок, он удивился.       Он выпрямился и взял фонарик под мышку.       — Ворота не заперты, — сказал он. — Я легко их открою.       Уилер повернулся к забору и положил руки на петли, чтобы заглушить ожидаемый ими скрип.       Торп медленно открыл замок. Он резко скрипнул, и Ксавье присел на землю, направляя луч фонарика на несколько футов открытой местности между воротами и густыми зарослями бамбука.       Он увидел светлую пыль, которую запомнил с того утра, а затем увидел другое: узкую елочку следов шины, четкую на мелкой пыли. Инстинктивно он последовал светом фонарика за четким следом к бамбуку. Сквозь стебли виднелась задняя часть мотоцикла.       Торп услышал на другой улице голос собаки, пронзительный дрожащий вой, перешедший в глубокий грудной лай, за долю секунды до того, как над его головой раздался прямой выстрел из автоматического оружия с грохотом, похожим на конец света.       Хотя Торп и не мог этого видеть, он осознавал, как Уилера что-то сбило с ног и вышвырнуло за ворота с ужасающим хрюкающим воем, который не был знаком Торпу.       Ксавье приглушенно крикнул, услышав свой собственный голос, синкопированный между ярким солнечным сиянием каждого быстрого выстрела. Он поднял «Беретту» обеими руками, чтобы встретить потрясающий дуэльный огонь своими оглушительными выстрелами в бамбуковые заросли.       А потом наступило безмолвие.       На мгновение тишина дезориентировала. Его тело было твердым, как кость, а руки держали «Беретту» прямо перед собой.       Внезапно все собаки в районе подняли невероятный вой.       Торп, шатаясь, выпрямился, поймал равновесие левой рукой, в его ушах звенело, а «Беретта» все еще была направлена ​​на бамбуковую рощу.       Ксавье дрожа, опустился вниз и пополз назад к воротам, внезапно осознав, что, возможно, разрядил обойму на пятнадцать патронов, задаваясь при этом вопросом, сможет ли он выстрелить еще раз, если понадобится.       Торп споткнулся об Уилера, а лай собак заполнил его голову и путался в мыслях, и он вспомнил спальню Оттингера и почувствовал оцепенелую прохладу шока, наступающую, когда он вырвался из поля зрения открытых ворот, вспомнил снова, выпрыгнул обратно на открытое пространство и начал тащить Уилера в сторону, под защиту стены.       Он знал, что Уилер мертв.       Он тоже чувствовал себя мертвым, и в сознании Торпа черное пятно, которое все еще невероятно быстро распространялось по бледному тротуару и в котором Уилер, казалось, так легко плыл под тусклым, далеким источником освещения, доказывало, что мужчина убит.       В воздухе раздался натужный вой автомобильного двигателя на другом конце квартала. Звук стал громче, когда он приближался к фасаду старого особняка, как и крики, доносящиеся из-за стены, вопли, всего несколько голосов, глубокий звон железных ворот и машина, визжащая прочь в городскую ночь.       Торп сидел на песчаном тротуаре, прислонившись к стене особняка Анастазиа, положив голову Уилера себе на колени. Он думал о состоянии Джимбо, когда вспомнил о рации и увидел, как она подмигивает ему красным глазом из сточной канавы.

***