Последствия

***

      Он выслушал вызов диспетчера ближайших подразделений — офицера, который должен был доставить всех в Лонг-Айленд, — а затем оператор спросил, все ли с ним в порядке. Торп сказал: — Да.       Отдел убийств подхватил его информацию, следом подключился Дистал, его западно-техасский диалект усилился тем, что Алекс услышал.       Дистал спросил, насколько всё плохо, и Торп ответил, что Уилер мертв. Следующий вопрос Алекса был о том, все ли в порядке с Ксавье, и Торп солгал, что да. Дистал уверил его, что все уже в пути и продолжал что-то говорить, но Ксавье не знал почему его это не волновало, и выключил рацию.       Пустой тротуар тянулся по обе стороны от них, словно светящаяся меловая кайма на стене. Из домов никто не выходил, и это было хорошо, потому что он этого не хотел, и через минуту лающих собак становилось всё меньше и меньше, пока не прекратилась последняя.       Он смотрел, как черная лужа растеклась до края обочины, где два или три ручейка вырвались на свободу и вылились за борт. Он знал, что их будет много, поэтому его это не беспокоило.       Он хотел сигарету.       У Дистала точно будет пачка, когда он приедет, или, может быть, у одного из патрульных, который придет первым. Его одежда была пропитана потом, достаточным, чтобы намочить весь костюм, достаточным, чтобы лицо стало скользким, на кончике носа образовалась капля, а в уголках рта появился привкус соленого.       Мысленно он отступил и посмотрел на себя.       С его стороны было неразумно держать голову Уилера, подперев её бедром, но и оставлять её на тротуаре казалось неправильным. Не сейчас, пока их было только двое, и они все ещё разделяли то, что связывало их вместе.       После того, как прибудут остальные, ситуация станет официальной, и это больше не будет иметь значения, и он сможет положить голову Уилера на тротуар. Когда в это измерение жизни войдут остальные — он бы определил их появление словом «вторгнутся» — странная близость реальной смерти исчезнет. Уход Уилера станет уголовным «делом».       Голова Майка оказалась на удивление тяжелой.       Торп посмотрел на огромный раздутый живот Уилера и вспомнил труп, лежавший рядом с этой же стеной, но на другой стороне квартала. Это было только сегодня утром.       Он вспомнил туфли без шнурков и посмотрел на обувь Майка, чтобы проверить. Он посмотрел на руки Уилера. И, поняв теперь, что он избегал этого, он, наконец, взглянул на лицо мужчины. Хотя он находился всего в футе или около того от него, он не мог отчетливо рассмотреть его черты. Ксавье не мог получить четкого представления о том, как выглядела Смерть, поселившаяся в теле Уилера.       Торп поднял голову и позволил своему взгляду остановиться на ничтожной части ночи.       Он подумал, что хорошо, что у него не было с собой сигарет, потому что если бы они были, он бы выкурил одну, и первым пришедшим офицерам это могло показаться бессердечным жестом — он сидел там с головой мертвого Уилера на коленях, куря сигарету. Майку, конечно, бы было плевать, но это всё равно выглядело бы цинично.       Поначалу Торп не осознавал сирен, скорее, он сначала думал о них, а затем услышал звуки. Они были далекими, хрупкими и отчужденными.       Уилер так долго сидел неподвижно, что Торп с призрачной надеждой ждал, что Майк испустит тяжелый вздох толстяка, как он часто делал во время слежки, когда ему приходилось подолгу сидеть в машине, сжавшись в комок. Но сейчас от него не последовало бы такого вздоха, потому что Уилера больше не было. Майк ушел.       Подстерегающая Смерть сотворила свое волшебство и отправила его в забвение, в место, которое похоронила даже Она сама. Это было частью волшебства, сердцем его безнадежности.       Торп вспомнил цитату Катулла: «Lost is the lost, thou knowest it, and the past is past». Ксавье увидел бесконечную черную пустоту «никогда больше». Он просто ждал, баюкая то, что сделала Смерть жаркой ночью, страшась приближающегося конца его спокойствию…

***

      Улицы со всех четырех сторон квартала, занимаемого поместьем Анастазиа, были перекрыты полицейскими машинами, и группы офицеров ходили от двери к двери к каждому из домов, обращенных к стенам особняка. Ломкие лучи фонариков пересекались в темноте сквозь заросли кустарника на территории, и каждое окно в старом доме было освещено, а его пустые комнаты были открыты для окружающей ночи.       Дистал приехал на пятой машине, прибывшей на место происшествия, хотя он был главным сотрудником отдела убийств ФБР. Прежде чем прибыли остальные, он отвел Торпа в сторону и выслушал его историю. Ксавье был внешне спокойным, но не терялся в деталях. Торп знал, что Дистал внимательно за ним наблюдает. Он этого ждал. Торп действовал безответственно, намеренно отключив рацию, оставив Алекса гадать, что происходит, и не имея ни малейшего представления о том, что он найдет, когда доберется туда. У Дистала были все основания ожидать худшего.       После того, как Алекс заставил Ксавье повторить все сказанное во второй раз, он начал наступать с вопросами, и Торп понял, что дело в чем-то большем, чем нужно знать лейтенанту. Ксавье нужно было изложить факты прямо. Он должен был четко представить последние события. Ему пришлось бы повторить свою историю каждой из трех групп офицеров, расследовавших утреннюю бойню: оперативной группе департамента, представителю отдела внутренних дел и следователям окружного прокурора округа Ричмонд.       Дистал проверял его, тренировал. Он хотел сам понять, сможет ли Торп справиться с этим, и он хотел помочь ему, если Ксавье растеряется.       Это было начало долгой ночи.       Роли играли те же актеры, что и всегда, но актерский состав был расширен дополнительными персонажами.       Кроме Дистала там было несколько команд детективов, как и в тот день, и следователи оперативной группы.       Там были еще два лейтенанта отдела по расследованию убийств, капитан и один из помощников начальника. Совершенное днем террористическое убийство уже привело в боевую готовность высшие эшелоны департамента. Когда они прибыли на место происшествия в поместье Анастазиа и узнали, что Торп и Уилер расследовали подозрения Ксавье о присутствии мотоцикла на месте другого убийства латиноамериканца ранее этим утром, их худшие опасения подтвердились.       Стоя на улице, в тридцати ярдах от пустого белого контура тела Уилера на грязном тротуаре, Торп изо всех сил старался представить события того утра небольшой толпе детективов, окружившей его. Письменного отчета об утреннем происшествии еще не было, поскольку оно быстро отошло на второй план после расследования массового убийства, произошедшего несколько часов спустя.       У него еще не было времени описать результаты своих интервью с Вальверде и Гамбино. Большая часть информации, которую он собрал в течение дня и передал Уилеру, все еще не была записана, поскольку Майк был занят проведением собственных расследований вплоть до того момента, когда он сопровождал Торпа по адресу в Лонг-Айленде. Было очевидно, что прежде чем расследование сможет продвинуться дальше, Торпу придется сесть и составить подробный отчет.       После того как он подвел итог новым событиям и ответил на несколько вопросов, ему уже мало что можно было сказать. Начальство постепенно отошло в сторону, чтобы обсудить детали, их непосредственной заботой были камеры новостей и репортеры, которых держали на расстоянии за лентами на другой стороне улицы. Агенты ФБР собрались вместе, чтобы сверить записи и выработать стратегию, за которую им придется ответить на следующий день.       Торп и Дистал снова остались наедине.       — Выкури последнюю, прежде чем мы пойдем отсюда, — сказал Дистал, наклоняя голову в сторону дома и вытряхивая две сигареты.       Они прислонились к крылу машины Дистала и молча курили, и когда Торп поднес сигарету к губам, его плечо схватил спазм неконтролируемого подергивания. Он чуть не уронил окурок, затем опустил руку в сторону, надеясь, что Дистал этого не заметил.       — Я не думаю, что тебе обязательно проходить через эту часть, — сказал Алекс.       Торп знал, что, когда они стояли на улице и разговаривали с полицейскими и другими детективами, Дистал заметил, что он смотрит на лучи фонариков, царапающих бамбук.       — Это — мой долг, — ответил Торп. Казалось, ему следовало сказать больше, но он этого не сделал.       Дистал кивнул и пропустил это мимо ушей.       — Пит будет здесь через секунду. Он там почти со всеми разобрался, — Алекс затянулся сигаретой. — Старина Пит, — сказал он.       Торп чувствовал запах горячего масла из двигателя машины, к которой они прислонились, и прислушивался к периодическим щелчкам металла в капоте и брандмауэрах, когда двигатель остывал. Он услышал, как кто-то кашляет и сплевывает по другую сторону стены, и слабые мужские голоса в темноте.       Он напрягся, чтобы уловить еще больше ощущений: едва различимые цвета, всё ещё различимые в ночи; тихое позвякивание нервной руки, перебирающей мелочь в кармане, доносящееся от группы агентов, разрабатывающих стратегию в стороне; характерная интонация женского голоса, доносящаяся из фургонов новостей за ограждениями.       Лапьер появился в открытых воротах стены и поманил их. Вместе Торп и Дистал оттолкнулись от капота машины и отбросили сигареты в сторону. Они подошли к тротуару и встали по обе стороны от окровавленной простыни, которую кто-то накинул на то место, где лежал Уилер.       — Ладно, — сказал Лапьер каким-то странным подготовительным тоном. — Стрелок находился в семи футах от того места, где ты стоял, Ксавье.       Он осветил ярким лучом фонарика густой бамбук прямо перед ними и осветил неровную тропу, прорванную сквозь стебли.       — Это была ваша линия перекрестного огня, — показал он. — Сначала стреляющий, потом ты, немного с другого ракурса.       Они стояли и смотрели на узкую дорожку из измельченных столбов на уровне их плеч. Ближе бамбук был разорван по низу и поднимался по восходящей траектории, по которой Торп стрелял из положения пригнувшись.       — Думаю, он не видел, — сказал Торп. Было неясно, что он имел в виду.       — Тут видно сквозное ранение, оно показывает путь пули, — вздохнул Лапьер.       Они смотрели на его палец, следуя за ним через узкое отверстие, которое выстрелы прорезали в теле. Он двигался не по прямой, а приближался к месту ранения в обход, чтобы избежать загрязнения улик, свидетельствующих о характере повреждений.       Заросли были такими плотными, что стоящие не заметили свет фонарика ожидающего патрульного, пока не отошли на несколько шагов. Тот стоял сбоку от тела, накрытого простыней. Хотя Торп весь вечер сильно потел, он забыл об этом, пока Лапьер не наклонился, чтобы поднять тело. Затем Ксавье снова ощутил это, просачивающуюся из каждой поры, сводящую с ума, удушающую сырость.       Стрелок лежал на боку в небольшом отверстии, вырубленном в плотных зарослях бамбука, его ноги были поджаты, как будто он пытался убежать. Его кровь, словно черная жижа, забрызгала жесткие стебли, которые были у него за спиной.       Желудок Торпа сжался, а слух наполнился сдавленным шумом собственной крови, проносившейся по артериям. Его взгляд сосредоточился на входных отверстиях. Они не были чистыми. Пули, отклоненные от нужного курса бамбуком, отрекошетили и попали не в ту цель. Два выстрела угодили стрелку в лицо: одна попала в левый глаз, другая разнесла правую щеку. И зияющая рана в шее. Еще одна, как Торпу показалось, достигла груди.       Торп смотрел, пока не услышал, как Дистал сказал:       — Ты его когда-нибудь видел?       Ксавье кивнул. — Это… Вальверде… Джимми Вальверде. Хозяин лимузин-сервиса.       — Чёрт возьми, — Дистал чуть не подпрыгнул. Он говорил с Лапьером. — Лучше позовите туда кого-нибудь и опечатайте это место.       Затем он повернулся к Торпу:       — Ты в этом уверен?       — Это Вальверде, — кивнул Торп, глядя на человека, который любил брать наличные деньги и развлекался с красивой сестрой Фрампа.       Тонкие, неустойчивые лучи фонариков заставляли тело мертвеца дрожать перед глазами Торпа, а когда они заиграли на стволах кустов, стебли бамбука задрожали, словно прерывистые изображения в игре театра теней.       Ксавье казалось, что он видит галлюцинацию. Он слышал жужжание мух, но не видел их. Ощущая головокружение, он протянул руку и ухватился за столб с толстыми шарнирами, чтобы удержаться на ногах. Тьма высосала воздух из бамбукового стебля и пыталась выпить жизненную силу и из него.       Торп почувствовал, как массивная рука Дистала сжала ему плечо.       — Пойдем, Ксав, — голос Дистала был напряженным. — Давай покончим с этим, ради Бога.       Они повернулись и последовали за Лапьером по другой узкой тропе, глаза Торпа пытались сфокусироваться на блуждающем луче, который сканировал стены возвышающихся кустов и создавал впечатление, будто они находятся в постоянно сужающемся туннеле.       Они внезапно вышли на открытое пространство, где Торп увидел кроны древних деревьев высоко в темноте. Слева от них был старый дом, а справа группа детективов и офицеров в форме, стоявших вокруг освещенного сарая.       — Это старый сарай, — сказал Лапьер, когда они подошли. — Они использовали его как гараж, где работали над мотоциклами.       Они поговорили с мужчинами, которые были там. Два больших листа фанеры лежали рядом на земляном полу, покрытые жирными масляными пятнами. Вдоль одной стены в беспорядке стояли канистры с прозрачным маслом и бензином, а рядом с красным металлическим ящиком для инструментов лежали разбросанные инструменты.       — Там на верстаке детали от двух разных мотоциклов, — сказал Нанн. Торп даже не видел его, пока он не заговорил. — К нам сюда едет кто-то, кто должен разобраться во всём этом и посмотреть, соответствует ли что-нибудь из этого мотоциклу, с которого стреляли.       Онемевший Торп снова последовал за Лапьером по гравийной дорожке к задней части старого особняка, на заднюю веранду и на кухню. Хотя дом не был обставлен так, как мог бы быть в обычных обстоятельствах, было легко заметить, что помещениями пользовались регулярно.       Огромная кладовая, которая когда-то служила для активной, большой семьи, была пуста, но на одном из шкафов стоял небольшой тайник с консервами, выглядевшими потертыми и старыми. Несколько кастрюль и сковородок стояли перевернутыми на сушильной доске рядом с раковинами. Там же была пластиковая бутылка средства для мытья посуды «Джой» и банка чистящего средства «Комета». В старой газовой плите горели контрольные лампы, которые требовали чистки.       Они вышли из кухни и через коридор в прихожую дома.       — Большая часть нижнего этажа пуста, — сказал Лапьер. — В некоторых комнатах есть пара металлических кроватей и матрасов, но ими, похоже, в последнее время никто не пользовался. Похоже, это было что-то вроде ночлежки, люди время от времени заезжали сюда и пользовались этим местом как временным убежищем. Но оно довольно чистое. За домом явно ухаживали.       Торп передвигался машинально, не придавая никакого аналитического значения тому, что он видел. Он знал, что они прошли парадную гостиную с мраморным камином в одном конце. Ксавье видел, как сотрудники криминалистической лаборатории собирали отпечатки пальцев, обрабатывая банки с колой и 7-Up.       Он разглядел россыпь кухонных стульев. Женщина в хирургических перчатках склонилась над кухонным столом, усыпанным игральными картами, удерживая каждую карту пинцетом и терпеливо вытирая с них пыль.       Ксавье снова последовал за Лапьером до подножия лестницы, причем всё трое избегали держаться руками за длинные перила. Торп осознавал, что пытается выглядеть настороженным, и осознавал, что, должно быть, он слишком компенсирует ситуацию, пытаясь казаться контролирующим события, чтобы казаться нормальным. Он решительно игнорировал огромное влажное пятно от крови Уилера, которое пропитало его штанину и медленно затвердевало, словно оторвавшаяся клякса, шлепавшаяся по его ноге, пока он поднимался по лестнице.       Достигнув второго этажа, они поговорили с несколькими патрульными, стоявшими в мезонине, и увидели яркую вспышку стробоскопов, выскакивающую из одной из спален.       — Здесь пять спален, — методично объяснил Лапьер, указывая на дверные проемы, выходящие на открытый балкон. — Две пустуют, в третьей ещё две неиспользованные койки. Четвертая и пятая заняты. Вон из спальни у переднего окна, похоже, можно получить самую оперативную информацию.       Когда они подошли, полицейский фотограф выходил из спальни. Внутри несколько детективов начали просматривать содержимое комнаты.       Помимо двух кроватей с простынями и грязной одеждой, брошенной под ними, здесь было несколько перевернутых деревянных ящиков, которые использовались как столы. Там лежала пара пустых коробок от 9-мм парабеллумов Geco-BAT, пластиковый ящик из-под безалкогольных напитков, наполненный пустыми пивными бутылками Dos Equis, пожелтевшие экземпляры нескольких испаноязычных газет, издаваемых в Нью-Йорке. Экземпляр «Пентхауса» валялся на подоконнике, выходящем на улицу.       — Здесь не так много интересного, — сказал один из детективов. — Только вот. Странная штука. — он вручил Лапьеру листовку из Гвадалахары — Опубликована на прошлой неделе, — сказал он, — И небольшая книга в мягкой обложке.       Гибкая брошюра представляла собой копию одной из десятков серийных новелл, публикуемых в Мексике каждую неделю, популярных мыльных опер, написанных чернилами сепии в формате комиксов и рассказывающих истории о страсти, предательстве, романтике и трагедии.       — Еще это, — сказал детектив, глядя на Лапьера, вручая ему три или четыре экземпляра дешевого журнала под названием «Replica».       Они тоже были напечатаны на бумаге для комиксов, их обложки по-разному украшались зловещими иллюстрациями того, что, как говорилось в заголовках, было угрозой демократии: ухмыляющиеся евреи в очках, бросающие взгляды через плечо, сгорбленные в каббалистическом заговоре; женоподобные мужчины в жеманных позах, развращающие детей конфетами и порнографией; политическая карикатура на гигантского партизана в камуфляжной одежде, с длинными волосами и серпом и молотом на берете, поглощающего одну за другой страны Центральной Америки, когда он протянул цепкую клешню к Мексике; заговорщический иезуит в черной мантии, чьи клыкастые зубы перекликались с предательскими символами сыновей церкви на фресках Сикейроса.       — Дайте мне посмотреть, — сказал Торп. Лапьер дал экземпляр Торпу и Дисталу, и они втроем просмотрели журналы.       — Что за чертовщина? — чертыхнулся Дистал.       Торп изо всех сил пытался удержаться на ногах. Глубоко вздохнув, он втянул спертый воздух старого дома, мертвый, пыльный воздух района. Он смертельно устал.

***

      Когда Ксавье проехал через ворота и увидел свет внизу, он понял, что Уэнсдей уже обо всем знает.       Это сделал Дистал. Он бы точно позвонил ей.       Ксавье припарковал «Ванден Плас» и уже поднялся по ступенькам к входной двери, когда она открылась, и в прихожей появилась Уэнсдей, позади нее светился мягкий золотой свет. Она уже переоделась перед сном: волосы были распущены, а длинный халат прятал ноги. Её лицо было почти скрыто синей тенью, но он узнал в напряженной позе её тела всю мозаику её эмоций.       В тот момент всё, что она значила для него, было суммировано в признании её бесконечной сложности. В любом языке мира не было слов, которые позволили бы ему сформулировать то, что он инстинктивно понимал о ней в тот момент, стоя на пороге.       Она обняла его, когда он вошел внутрь, и они стояли так, тусклый свет ламп в прихожей отгонял ночь, которая приближалась, но не могла войти в их открытую дверь.       — Мне очень жаль, — сказала она через минуту, и её голос смягчился смыслом её слов.       — Алекс позвонил тебе, — это был не вопрос.       Ксавье почувствовал, как она кивнула.       Он отстранился, но левой рукой крепко держал её, стараясь развернуться так, чтобы она была подальше от пропитанной кровью правой штанины.       — Пойдем наверх, — сказал он. — Я хочу помыться, а потом мы поговорим.       Они вместе поднялись по лестнице, и Ксавье ощутил необычайное удовлетворение, которое он получал от тепла её тела на своем боку, Уэнсдей двигалась с ним в унисон, нога в ногу, живая и успокаивающая, как будто само её присутствие было для него сигналом, что все кончено.       Ксавье зашел в ванную и включил свет, и первое, что он сделал, это посмотрел на себя в зеркало. Он был удивлен. Сначала ему показалось, что он выглядит так, как будто ничего не произошло. Он задавался вопросом, должен ли он был увидеть на своем лице, что он недавно поддерживал голову убитого друга на своих руках? Как он после этого должен был выглядеть? Но разницы не было.       Тем не менее, продолжая смотреть на себя, он увидел, что различия есть. Они проявлялись постепенно, как детали фотографии в лотке с проявляющим раствором.       Сначала он заметил кровь. Пятнышки размером с булавочную головку на левом плече костюма. Он не мог себе представить, как они туда попали. Это казалось невозможным, учитывая то, что произошло.       Но они были там, и на правой стороне его подбородка было размазано ржавое пятно.       Затем с ужасом он вспомнил, что обнимал Уэнсдей. Прикоснулась ли она к кровавым подтекам?       Но её голова была слева от него, левая сторона его подбородка касалась её волос. Левая сторона? Его глаза вернулись к крапинкам на коже. Он даже не понимал, чья это кровь.       Ругаясь, он сорвал с себя пиджак и бросил его на пол.       Торп включил душ, желая услышать что-то кроме собственного дыхания.       Он снова обратил свое внимание на зеркало в поисках видимых доказательств того, через что ему пришлось пройти.       Ксавье посмотрел на седину на висках, смешанную с пепельными волосами, на первые намеки на морщины в уголках его глаз. Они уже не были для него открытием. Чем-то незнакомым или новым.       Не отрывая глаз от стекла, он снял рубашку и закинул её за спину. Осмотрел свою грудь, плечи, шею. Он был в хорошей форме.       Ксавье положил руки на туалетный столик и наклонился ближе.       Оно было там, что-то отличалось, но он этого не видел.       Через две недели, через месяц он заметит это. Дополнительную линию у глаз, еще полдюжины седых волос. Сейчас он не мог их видеть, но они были предопределены. Ему стало интересно, где именно они проявятся.       Он выпрямился, снял с ремня «беретту» и положил её в один из шкафов для полотенец. Отвернувшись от зеркала, он нагнулся и скинул туфли, а затем стянул носки и штаны. Он бросил всё в угол поверх пиджака.       Торп стоял под потоками холодной воды, как будто стекающая прохладная влага поддерживала его жизнь. Он сосредоточился на ощущениях, на манипуляциях с отдельными струями душа.       Потом услышал звук двери ванной и открыл глаза. Сквозь размытые потоки воды он увидел, как Уэнсдей вошла и начала собирать его одежду.       Ксавье импульсивно дернулся чтобы остановить её, но сдержался. Он просто стоял и смотрел, как она вынимает из пиджака его бумажник и значок. Он совсем забыл о них.       Уэнсдей порылась в других карманах, отложила пиджак в сторону и взяла его брюки. Она вынула расческу и носовой платок из правого набедренного кармана, немного мелочи из левого. Внезапно она отдернула брюки от себя и вытянула руку.       Он увидел, как она тупо смотрит на кровь на его штанине.       Она не заметила это пятно тогда, внизу. Как ни странно, ему стало стыдно, будто она нашла следы, как будто она уличила его в неверности или в тайной подлости. Это была абсурдная реакция.       Он закрыл глаза и вытянул руки, чтобы прислониться к прохладной мраморной стене.       Уэнсдей подняла на него глаза, резким движением уронив окровавленные брюки.       Замерла на пару секунд, а после скользнула к нему в душевую кабину. Обхватила тонкими руками его талию так крепко, что ему стало тяжело дышать, с небывалой для нее силой прижалась к его мокрому телу настолько близко, что он почувствовал её тепло даже сквозь быстро намокающий тонкий шелк, и Ксавье сразу же тоже бросило в жар. Он схватил её руки, накрывая своими, судорожно сглотнул подступивший соленый комок, дрожью на коже ощущая как она, тихо выдыхая теплый воздух, повела вниз по его обнаженной спине дорожку нежных поцелуев.       Торп развернулся к Уэнсдей лицом, не выпуская из кольца своих рук тонкое тело, обласканное мешающей ему волной влажного шелка.       Он смотрел на неё, на милое, дорогое, божественное лицо, вглядывался в неё так, словно видел впервые в жизни и старался впечатать в угасающую от боли память каждую её черту. Наклонился, закрыв глаза, и отчаянно, рвано поцеловал…       Она отпустила его руки, ладонями скользнула ему за шею, судорожно запустила пальцы в его волосы. Торп рывком стянул мокрый безжизненный халат с её плеч, резко подхватил Уэнсдей на руки, унося её в темноту их спальни.       Упал с ней на кровать и отчаянно, голодным, спешащим взять её поцелуем обхватил её губы, вторгся в её рот не дарителем, а завоевателем, жадным, торопящимся взять своё…       Уэнсдей резко вздохнула и прижалась к нему всем телом.       — Я так боюсь тебя потерять, — пробормотал он с рвущим душу отчаянием и вдруг опустился на неё, вдавливая в матрас — одной рукой держа Уэнсдей за подбородок, другой метаясь по её телу, задевая грудь, живот, стискивая женские бедра снизу.       Она снова поцеловала его, милосердно раздвигая колени, вжимая его в себя, поощряя его желание вырвать из тела боль утраты, даря ему все свое сочувствие в этом отчаянном акте сострадания. Её вздох и стон пропали под его губами, и его боль начала теряться в потоке её жизненной силы.       Где-то далеко тревожно заныли звуки ночи, но они не желали их слышать, потому что знали: пока они вместе, пока она с ним, его нужда в ней всегда будет удовлетворена. Забыв обо всем, отбросив осторожность и мягкость, он терзал её тело, кусая её губы, зарывая пальцы в её длинные мокрые волосы, сжимая кулаки и впитывая её, возвращающую его к жизни, впивал в себя её вкусы и запахи.       Он вдруг, без привычного нежного вступления, вонзился в неё с ходу, и она вскрикнула, скорее от удивления, чем от чего-то ещё…       Торп замер на миг, прикусив до крови собственные губы, а потом услышал её разрешающее хрипловатое дыхание над ухом.       — Да, да, да…       И он снова замер, чуть приподнявшись, с благоговением глядя на её трогательное лицо, а затем, одним резким движением вогнался в неё ещё глубже, вышибая из её губ стон.       — Ты так нужна мне, — прохрипел Ксавье.       Он пробежался зубами по её подбородку, по скуле, покусывая и царапая нежную кожу, потом снова поцеловал — без нежностей, требовательно и алчно. Она обхватила его руками, обвив намертво ногами, сжимая и не отпуская, словно хотела выдавить всё, что тревожило его, не давало покоя.       Он начал двигаться, как будто пытался вскарабкаться внутри неё. Снова и снова, выше и выше, отчаянно, безумно, подчиняясь древнему инстинкту. Захваченная заданным им сумасшедшим темпом, Уэнсдей отдавалась ему полностью, без остатка.       Внимательно вглядываясь в мужское лицо, понимая все его чувства, она своими движениями подгоняла его тело, которое уносилось выше и выше на волну безумных ощущений, отвечая выпадом на выпад, ударом на удар. Он натужно, шипяще, резко выдохнул и, наконец, забылся в ней. За его громким стоном пронесся её вздох, за его хрипом — её вскрик. Это разорвало стенания его души — его неутолимую жажду, его ненасытный голод. Она уступила его боли, отдавая себя, а он требовал все больше и больше.       — Останься со мной, — выдохнул он и поднялся, разрывая объятия. — Ты — вся моя жизнь… — это было не признание, но мучительная мольба, судорожная просьба.       Её глаза тут же открылись, и он увидел её напряженное, разгоряченное лицо и горящие, голодные глаза. Её страсть, её любовь пронеслись через него как удар потока: плотина его стойкости разрушилась, и он кончил, откинув голову, содрогаясь в конвульсиях.       — О, Ксавье! — вскрикнула она и, догнав его последним рывком, замерла, а он обессиленно уронил ей на грудь голову, накрывая её своим телом, но тут же подтянул её так, что сверху оказалась она.       — Как ты, милый? — мягко спросила Уэнсдей, приподнявшись и с волнением ожидая ответа. — Может быть, теперь ты расскажешь мне всё…       Ксавье нежно поцеловал её в теплый висок, отстранился и резко поднялся. Приготовил им два крепких скотча и принес их в спальню.       Уэнсдей выключила свет, и они вместе легли на смятые простыни под медленным движением потолочного вентилятора и смотрели в ночь через высокие окна спальни.       После нескольких минут молчания он заговорил и рассказал ей все, что произошло в тот день, от первой жертвы до последней.       Дважды ему приходилось останавливаться, когда он говорил ей об Уилере, эмоции душили его, пока он не мог дышать и не мог продолжать.       Она прислонилась к нему головой в темноте, и он подождал, пока она перестанет плакать.       Он сам был удивлен тем, насколько странным был тот день, в том числе и его рассказом о нем.       Никогда прежде он не был так свободен в деталях своей работы.       Он описал события дня с ровной и абсолютной полнотой, и хотя он избавил её от жестоких подробностей и изучения собственных эмоций, он поделился с ней большей информацией, чем ожидал. Он просто начал говорить, зная, что она захочет это услышать, и зная, возможно, подсознательно, что впервые он хочет, чтобы она это услышала.       Когда он закончил, они лежали тихо, и Торп почувствовал облегчение Уэнсдей.       Это было то, что ему следовало бы сделать во многих случаях в прошлом. Он не знал, почему он этого не совершал, но был рад, что на этот раз сделал это.       Ксавье поднес высокий холодный стакан к шее. Он чувствовал, как пульсирует его сонная артерия.       Через мгновение Уэнсдей спросила:       — А как насчет его семьи, Ксавье?       Он уже подумал об этом, еще на тротуаре.       — Никого нет, не в Нью-Йорке. Я думаю, что есть сестра в Атланте и брат, кажется, в Арлингтоне, штат Вирджиния. Эту ответственность будет нести капитан Дистал.       — У них есть супруги и семьи?       — Я слышал, как он говорил о детях своей сестры. Его брат… мне кажется, он тоже не женат.       — Это было бы необычно, не так ли? Два брата-холостяка. Никогда не были женаты.       Торп кивнул.       Казалось, что по большей части всех воспринимали, как более или менее средних, пока они не умирали. Тогда люди начинали присматриваться к ним внимательнее, чем когда-либо прежде, и обнаруживали, что они необычные. Правда заключалась в том, что под поверхностью все были загадками, но мало кто когда-либо находил время, чтобы заглянуть туда. Это была человеческая неспособность принимать людей такими, какими они себя представляют. Однако поступить иначе было бы эмоционально дорого и, как утверждают некоторые, неразумно.       Да, Майк Уилер был необычным человеком, особенно сейчас, чем сегодня утром, и он станет еще более необычным завтра, когда средства массовой информации начнут давать интервью, а газеты напечатают профили дружелюбного детектива по расследованию убийств, который всем нравился. Особенно трагическая утрата.       — Что будет дальше? — спросила Уэнсдей.       — Завтра я поеду в Управление и поработаю над отчетом. Мне придется сделать это прежде всего. Многим людям нужны подробности и детали, — он отпил глоток скотча. — Мне придется поговорить с разными людьми, расследующими ту стрельбу.       — Тебя посадят в кабинете?       — На какое-то время. Им почти придется, по крайней мере, пока я не поговорю со следственными группами.       — И что?       — Тогда Алекс, и, возможно, штатный психолог отдела решат, когда я смогу вернуться к своему обычному графику.       — Так всегда поступают?       — Да, — он знал, о чем она думает. — Психолог — обычное дело в расстрелах, связанных с офицерами. И особенно в чем-то вроде этого… с Уилером.       — Когда ты вернешься, ты будешь работать по тому же делу?       — Я надеюсь, что это так.       — Ты хочешь продолжить это?       — Конечно.       — Как ты относишься к самому расследованию? — спросила Уэнсдей. — Как ты думаешь, что там происходит?       Торп допил остатки из высокого стакана.       Его низкая толерантность к алкоголю и крепкая смесь Уэнсдей действовали на него успокаивающе. Он был рад, что появился повод уступить место диссоциации, рад оправданию, чтобы не волноваться так сильно.       — Я не знаю, — сказал он. — Но это будет сложно, и теперь все это понимают. Я подозреваю, что это будет долгое и сложное расследование, и то, что мы сможем раскопать в течение следующих нескольких дней, будет иметь решающее значение. Плохое время для того, чтобы сидеть за столом.       — Но разве ты не можешь по-прежнему над этим работать? Разве не всегда много бумажной работы? Чтобы внести в это свой вклад, не обязательно находиться на улице.       — Нет, — улыбнулся он. — Мне не обязательно.       Его глаза уже привыкли к темноте, и Торп мог видеть в темноте очертания мебели.       Он видел черные грифельные каминные часы, стоявшие на книжной полке напротив них, и слышал, как они тикают. Часы были старые и не дорогие, немецкого производства с французским корпусом. В библиотеке у него были еще одни старые часы; оба он сохранил из-за размеренного зацепа их спусковых крючков. Звук времени был ограничен и количественно определен.       Он лишь недолго пролежал без сна с Уэнсдей на сгибе руки, прежде чем заснуть.       Но это был дурацкий сон всю ночь.       Дважды он полностью просыпался, сидел в постели в поту, его сердце безумно сбивалось с ритма дыхания.       Уэнсдей сидела рядом с ним. Она не говорила. Ей не нужно было этого делать.       После второго раза он встал, пошёл в ванную и выпил немного воды. Он умылся и посмотрел на себя в зеркало.       Вернувшись в постель, он спал, но прерывисто, бегая по темной границе снов и галлюцинаций.       Снова и снова его внезапно поражали оглушительные, ослепляющие очереди выстрелов в упор, доносившиеся из частокола черного бамбука; снова и снова его сотрясал ужасный хрюкающий вопль предсмертного изумления Уилера.       Снова и снова он держал голову мертвого друга, тщетно мечтая об одном — ощутить во рут вкус табака, отчаянно желая доказать своему сознанию — что он всё ещё жив…

***