Последствия

***

      Ксавье сидел на деревянной скамейке в беседке сада под открытым небом и смотрел на осколки утреннего света, пробивающиеся сквозь листву.       На нём были только пижамные штаны.       Чашка кофе стояла на скамейке рядом с ним, когда он наклонился и протянул кусок ветчины Нерону, который лежал на кирпичах перед ним, скрестив передние лапы, и терпеливо ждал свой завтрак. После того, как пёс проглатывал каждый кусочек, он внимательно смотрел на Торпа своими старыми слезящимися глазами, чтобы убедиться, есть ли ещё. Когда Ксавье показал ему следующий кусок, Нерон дважды плюхнул хвостом по кирпичам, и Торп протянул псу мясо. Алгоритм их общения не менялся до тех пор, пока ветчина окончательно не исчезла.       Тогда Нерон вздохнул и медленно откинулся боком на кирпичную плитку пола, а Торп прислонился спиной к стене беседки и допил остатки кофе. Камень холодил его обнаженные плечи.       Эти несколько минут на свежем утреннем воздухе, где птицы болтали и ссорились из-за кормушек на деревьях перед оранжереей, были гораздо спокойнее, чем прошедшая ночь.       Зная, что Ксавье нужно с утра приехать в центр города, Уэнсдей встала раньше него и к тому времени, как он спустился, уже приготовила завтрак. Они вместе поели на широкой веранде, а затем Торп спустился проведать Нерона. Утро вернуло ему здравомыслие. Уэнсдей и это утро.       Она знала, что ему нужно пойти в офис, но умоляла Ксавье остаться дома, говорила, что никто не может ожидать, что он там окажется. И как и в большинстве случаев, она была бы права.       Но смерть Уилера не была единичным инцидентом.       Каким-то образом это сыграло важную роль в схеме более масштабного расследования. Никто, кроме Торпа, не мог предоставить информацию, необходимую департаменту. Только он и Уилер разговаривали с определенными людьми, собирали определенные данные. Только он установил определенные зависимости. Он не мог изменить это, не мог закрыть глаза на ответственность.       Ксавье направился в центр города, прежде чем на улицах возникла самая сильная пробка. Ему не хотелось возвращаться в офисы отделения, сталкиваясь с неловкой и даже болезненной манерой, с которой другие детективы хотели бы сказать ему, что им очень жаль, что они понимают, что он чувствует, но не смогут потому, что, в конце концов, мужчины не знали, как утешить другого мужчину. Он видел это раньше, как они подавляли свои эмоции из уважения к выжившему, к его попыткам понять, почему Смерть прошла мимо него и вместо этого положила руку на следующего человека.       Если бы Торп мог добиться своего, он бы ни с кем не разговаривал целый месяц. Он уединился бы за каменными стенами дома, укрылся бы в тишине с Уэнсдей. Но он не мог получить это и вместо того, чтобы никого видеть, он хотел увидеть всех и разом с этим покончить.       Когда он вошел в отдел по расследованию убийств, было девять тридцать, за полчаса до начала дневной смены. Место было относительно тихим.       Он пошёл прямо в свой кабинет, не глядя ни налево, ни направо, и включил компьютерный терминал. Он избегал смотреть на стол Уилера, снял пиджак и повесил его за дверь. По привычке он хотел было выйти и выпить чашечку кофе, но сдержал порыв и сел к экрану.       Он печатал всего десять или пятнадцать минут, когда услышал, как Дистал сказал:       — Как ты спал прошлой ночью, Ксав?       Торп развернул кресло лицом к грузному лейтенанту, который стоял, прислонившись к дверному косяку, с дымящейся кружкой кофе.       — Все в порядке, — одними губами улыбнулся Торп. — А ты?       — Пришел домой поздно, встал рано, — Алекс был свежевыбрит и пах лосьоном после бритья.       Где-то в последние пару дней он сделал новую стрижку. Он выглядел безупречно чистым, кончики его коричневых ботинок блестели из-под коричневых костюмных брюк. Но его свежий внешний вид скрывал последствия ночи, в течение которой, вероятно, ему удалось поспать всего пару часов. Торп знал, даже не спрашивая, что вчера вечером перед тем, как отправиться домой, Дистал совершил мрачную поездку в морг.       — Я назначу общую встречу для всех нас на двенадцать, — сказал Дистал. — Нам нужно многое наверстать. Поскольку полный отчет мы получим позже, я был бы признателен, если бы ты просто встал и рассказал обо всем.       Дистал осторожно отпил кофе, глядя на реакцию Торпа.       — От А до Я. Все захотят знать, и все должны знать. У нас в этой смене почти тридцать пять агентов, которые будут заняты этим делом, пока что-нибудь не прояснится. Таким образом, ты покончишь с этим за один прием, и все ребята получат нужные им факты. Как думаешь?       — Хорошо, — кивнул Торп. Дистал был прав. — У тебя есть сигарета?       Дистал вытащил из кармана рубашки белую упаковку и вытряхнул одну для Торпа. Он зажег его своей массивной зажигалкой Zippo, которая всё ещё ловко щелкала, когда Алекс закрывал её, несмотря на то, что она была настолько старой, что на корпусе остались только следы никелирования. Эмблема бульдозера, приваренная с одной стороны, была почти гладкой от многолетнего трения о карманную мелочь.       Вкус сигареты был ужасен, как и предполагал Торп, но он все равно глубоко затянулся.       — Спасибо, что позвонил Уэнсдей этой ночью, — сказал он.       — Я не думаю, что её это должно удивлять, — сказал Дистал. — Это всегда тяжело.       На самом деле он имел в виду, что он хотел, чтобы она была готова к тому, в каком душевном состоянии может оказаться Торп, когда он вернется домой.       Лапьер и Нанн пришли вместе и пожелали доброго утра. Поскольку Лапьеру было поручено координировать два расследования, Дистал рассказал ему, что, по его мнению, он хочет сделать, чтобы Торп поговорил с другими детективами.       — Это хорошо, — усмехнулся Лапьер, глядя на Торпа своими спокойными, дымчатыми глазами. — Нам нужно как можно скорее всё взвесить. Роберт и я работаем над списком подозреваемых и их взаимоотношениями. Ксавье, если ты просмотришь список через минуту, мы сможем вовремя его продублировать, на собрании. Можете ли вы придумать что-нибудь ещё, что мы могли бы им дать?       Торп покачал головой.       — Я постараюсь скомпоновать отчет сегодня перед отъездом.       Он слышал, как помещение отделения наполнилось детективами дневной смены. К этому времени все уже слышали об Уилере, от других детективов или из новостей, и обычный утренний шум решительно стал приглушенным.       — Окей, — сказал Дистал, выпрямляясь, — Я буду занят. Я сделаю объявление по интеркому через несколько минут. Увидимся через некоторое время.       Отвернувшись, он наполовину закрыл за собой дверь кабинета.       Не сказав больше ничего, Лапьер и Нанн вернулись к своей работе, а Торп развернулся и посмотрел на компьютерный терминал. Следующие сорок пять минут он не прекращал работать над отчетом, разве что просматривал список, упомянутый Лапьером.       В двенадцать часов все собрались в конференц-зале. Все стулья за столом были заняты, а некоторые агенты стояли или сидели на корточках на полу у стен.       Дистал сказал несколько слов о том, как будет проводиться расследование, а затем передал слово Торпу, который начал рассказывать о сути своей деятельности и о расследовании Уилера с предыдущего утра до вчерашнего вечера. Он пытался предвосхитить вопросы, подробно описывая последовательность событий, как будто декламировал отчет, который позже напечатает.       Детективы слушали спокойно, и Торп знал, что каждый из них внимательно следил за его историей, выискивая фатальные ошибки, которые могли бы предотвратить смерть Уилера. Если бы он был на их месте, он сделал бы то же самое, но не как обвинение, а как своего рода самопроверку.       Если бы это были они и их партнеры, а не Торп и Уилер, закончилось бы все так же? Если бы случай был единственной виновной стороной, кто из них разговаривал бы этим утром, а кто был бы в морге?       Когда Торп закончил, Дистал спросил, есть ли вопросы, и когда их не оказалось, Торп сел.       Лапьер встал и начал раздавать копии списка.       — Первое, что я должен вам сказать, — сказал Лапьер, — это то, что мы не получили ни одного из этих имен ни с компьютеров нашего отдела по борьбе с наркотиками, ни с компьютеров DEA. Ну, это не совсем верно. У шофера лимузина была пара задержаний с марихуаной, но это все. Некоторые из нас делали ставку на зацепки в этом районе, но мы их не получим. Это касается и досье DEA в Мексике. У них просто нет никаких записей об этих именах. Что-то может всплыть позже, возможно, под псевдонимами, но на данный момент — ничего.       — Однако тайник с литературой, который мы нашли вчера вечером в доме по адресу особняка, похоже, указывает нам в другом направлении. Следующее, что нам нужно сделать, это ознакомиться с документами ФБР и провести тщательный поиск по радикальным правым политическим группам, чтобы определить, есть ли здесь какие-либо связи. Неофашистский тип пропаганды нам уже знаком, но разница в данном случае в том, что все это было напечатано на испанском языке, цель убийства — гражданин Мексики, и, возможно, стрелявшие тоже мексиканцы.       Следующий час Торп просидел, слушая вполуха размеренный и методичный инструктаж Лапьера, за которым последовали задания различным командам детективов. Хотя сам он демонстрировал сдержанный, даже отстраненный вид, его возмущала культурная практика, которая требовала от них реагировать на смерть Уилера с деловым видом. Он был так же виновен в этом, как и любой другой человек, и он знал, что Майк поступил бы так же.       Смерть была сложным событием для выживших. Если и существовал правильный способ справиться с этим, он этого не знал. Даже в самых развитых обществах, а возможно, и в большей степени в развитых обществах, смерть оставалась единственным наиболее запутанным событием в человеческой жизни. Единственный настоящий акт исчезновения, которому никогда не могло быть ни объяснения, ни настоящего понимания.       Торп закончил доклад, был допрошен следователями окружного прокурора, детективами внутренних дел и следователями расстрельной группы.       Теперь он прошел через комнату отделения и смотрел через стеклянную стену на кабинет Алекса Дистала. Тот пытался прекратить разговор по телефону и жестом пригласил Торпа войти.       — Хорошо, — повторил в трубку Дистал. — Держу пари. Угу. Ценю это. Поговорим позже, — он повесил трубку и откинулся на вращающемся кресле, сделав своего рода контролируемое потягивание, от которой стул заскрипел и хлопнул, как будто собирался взорваться.       — Садись, Ксавье, — сказал он и потер лицо своими толстыми коренастыми руками.       Торп вошел, закрыл за собой дверь и сел на стул перед столом Дистала. Он тоже устал. День был бесконечным.       — Ты разговаривал с людьми окружного прокурора и с остальными?       Дистал кивнул. — Я не думаю, что у нас возникнут какие-либо проблемы.       — Сколько?       — Думаю, несколько дней.       — В кабинете?       — Ага, — Дистал посмотрел на Торпа. — Они немного брезгливы, Ксав. Вся эта стрельба, которая произошла. Они не хотят давать средствам массовой информации повод для беспокойства. В этом вопросе они очень осторожны.       Торп сидел неподвижно некоторое время.       Дистал выдвинул ящик и положил на него ногу. Он взял тонкую резинку, сунул внутрь большие пальцы и начал стучать по ней безымянными пальцами.       — Что у тебя на уме? — медленно спросил он.       — Я собираюсь подать рапорт о коротком отпуске.       Дистал изучал его из-под бровей, теребя резинку.       — Отпуск? — переспросил он.       — Это не выходит за рамки сложившихся обстоятельств.       — Нет, — сказал Дистал, слегка покачав головой. — Я не думаю, что кто-то сочтет это выходящим за рамки.       С глухим стуком он швырнул резинку в металлический мусорный бак.       — Кроме, может быть, меня.       Торп ждал.       — Почему-то я не вижу, чтобы ты сейчас хотел бы передохнуть, — сказал Дисталь. — Почему я думаю, что ты не собираешься отсидеться в стороне?       — Мне просто нужно отойти от этого на несколько дней, — сказал Торп.       — Ты имеешь в виду, что тебе просто не нужно будет привязываться к кабинету эти несколько дней, — возразил Дисталь. — Это своего рода решающий момент для нашего расследования.       Торп ничего не сказал.       Он давал Дисталу шанс сыграть по правилам, приняв просьбу за чистую монету.       Крупное лицо лейтенанта вдруг опустилось тяжестью и усталостью. Напряжение последних суток и недостаток сна привели к физическим изменениям, которые произошли на глазах у Торпа. Дистал спустил ногу в ботинке с ящика стола и повернулся на стуле лицом к нему.       — Послушай меня, Ксав, — Алекс замолчал на секунду, его глаза опустились. — Ты заставишь меня сделать это? Должен ли я сказать тебе, что ты делаешь? Ты собираешься опередить нас, или мы собираемся обыграть тебя. В первый же день, если кто-нибудь из моих парней наткнется на твои следы, он должен будет сообщить об этом. Нам придется задержать тебя. Я имею в виду, я даже думать об этом не могу, это так глупо.       — Мне нужен отпуск на несколько дней, — повторил Торп, как будто Дистал никогда ничего не говорил. — Я чувствую себя эмоционально и физически истощенным, — сказал он, используя заученные формулировки, которые он слышал в ходе бюрократического разбирательства подобных дел в департаменте. — Это пойдет мне на пользу. Я мог бы получить от Кинботт что-нибудь, подтверждающее это. Она все равно захочет, чтобы я с ней поговорил.       Дистал схватил листок бумаги, лежавший на его столе, скомкал его, уставился на него и задумался. Он тщательно и плотно скомкал его в небольшой компактный комок, сжал и сформовал его тупыми пальцами на ладони, пока мышцы его массивных предплечий не задрожали и не вздулись. Его челюстные мышцы работали так же сильно. Затем он остановился, разжал руку и позволил шарику размером с мрамор покатиться по столу, где он уперся в прозрачную пепельницу из люцита в форме чаши с вделанной в дно гремучей змеей. Он посмотрел вверх.       — Я оформлю документы для этого, прежде чем уйду сегодня вечером, — Алекс начал говорить что-то еще, но остановился. Затем он сказал: — Я верю, что ты сообщишь мне кое-что, когда мне это понадобится.       — Если я что-нибудь услышу, — усмехнулся Торп. — Обязательно.

***

      Park Hyatt New York был аномалией в городе современных стеклянных отелей, стремящихся привлечь большое количество гостей в свои атриумы, эскалаторы, кафе и тематические рестораны. Это был, пожалуй, самый маленький роскошный отель в мире, в котором было всего пять люксов. Он занимал старый особняк на 57-я Западной улице, который когда-то был резиденцией с двадцатью одной комнатой Уолтера Дж. Фондрена, одного из основателей Exxon Oil. Кроме отеля, это место было известно как элегантный и изысканный трактир, призванный дать гостям почувствовать себя так, как будто они побывали в доме теплого и богатого друга.       Каждый из пяти люксов был обставлен различными предметами старины и оригинальными произведениями искусства. Ежедневно гостям предоставлялись свежие цветы, фрукты, коробка шоколадных конфет, французские туалетные принадлежности, минеральная вода и бесплатный графин бренди. За каждым номером круглосуточно был закреплен сотрудник персонала, и к гостям относились со спокойной осмотрительностью. В каждом номере была отдельная телефонная линия. Распределительного щитка не было.       Биас прибыл чуть позже пяти вечера без каких-либо оговорок, надеясь, что ему повезет. Был один свободный номер.       Пока он регистрировался, консьерж распорядился отвезти три его чемодана из бычьей кожи в единственные оставшиеся свободные номера. Затем он выбрал ужин из вечернего меню и попросил, чтобы его подали в столовой его номера.       В другом конце небольшого вестибюля посетители тихо ходили в мягко освещенную столовую, большие окна которой открывали панораму улицы. Блестящие колонны центра города возвышались над темными деревьями старого квартала, который в Нью-Йорке был эквивалентом богемного левого берега Парижа.       Заглянув сначала в небольшой бар, а затем в библиотеку, служившую гостиной, он повернулся и пошел вверх по лестнице из темного орехового дерева в свои комнаты на втором этаже.       Камердинер оставил все три сумки в изножье его кровати, как он просил.       Шторы на окнах, выходящих на центр города, были задернуты, и горели только две лампы. Номер был большим и удобным, в нём слегка пахло мебельным маслом и французскими провансальскими обедами, которые подавали внизу.       Он подошел к маленькому столику на пьедестале и налил в стакан на два пальца бренди. Он попробовал его, почувствовал, как оно обжигает его горло до самого желудка. Послевкусие было превосходным, но он умирал с голоду. Это ударило бы ему в голову. Он сделал еще глоток и оглядел комнату, прошёл в гостиную, затем в столовую и обратно в спальню, чувствуя легкое движение деревянных полов, слыша их приглушенный стон под персидскими коврами.       Он стоял посреди комнаты, держа в руках бренди, и думал.       Стук в дверь напугал его. Для ужина было слишком рано.       Но это действительно принесли его ужин, и он наблюдал, как камердинер и горничная убрали цветы из центра стола и поставили на стол фарфор и столовое серебро, а затем сервировочные блюда с Карре д’Аньо .       Глядя на них, он был потрясен тем, как долго он, должно быть, простоял там, так не осознавая времени, так комфортно в подвешенном состоянии. Они закончили и отступили, ожидая. Он поблагодарил их и попросил оставить его.       Он сидел один во главе стола и ел при тусклом свете, который ему нравился. Ягненок оказался лучше, чем он ожидал — на самом деле, он был великолепен — и он старался есть медленно, наслаждаясь обжаренными овощами и мятным желе. Он выбрал из списка крепкий гватемальский кофе и попросил подать его крепким. Кофе был приготовлен идеально.       Повернувшись направо, он выглянул в окно, увидел за стеклами всевозможные огни, а на него сквозь сверкающие искры смотрела пара глаз с причудливой пустотой, от которой у него перехватило дыхание. Его поразила не странность; это было признание. Как он уже зашел так далеко.       Биас был за пределами себя, за пределами человека, которого, как ему когда-то казалось, он видел и понимал сквозь призму своей юности. Человек с такими глазами был где-то в другом месте. Этот человек, который держал кусок баранины на вертеле на конце серебряной вилки, этот человек, чьё лицо он рассматривал в отражении, чьи скулы… такие знакомые скулы…       Однажды отец Донато ударил его.       Донато слышал всевозможные провокации от молодых людей, которых он обучал. Все они понимали вещи, которые, по их мнению, никто никогда раньше не понимал, и наверняка видели яснее, чем трудолюбивые священники, которые их учили. Они выдвигали еретические теории, заигрывали с проклятиями, и тем не менее Донато, несмотря на все это, сохранял эмоциональное равновесие. Он не принижал их объяснения, но всегда стремился направить их любопытство, использовать импульс их собственных расспросов, чтобы привести их к более утонченным истинам. Лишь однажды Биас увидел, как он потерял контроль. Всего один раз, и Биас был потрясен еще больше, потому что он не знал, что приближается к опасной земле.       Это было после того, как он поступил в Автономный университет и уже давно отказался от своих первых мыслей о вступлении в орден иезуитов. Донато простил ему и это, и хотя он сказал, что предвидел это, разочарование было тем, что он не мог так легко скрыть. Биас уже давно знал, что он стал для священника больше, чем просто еще одним учеником. Он был сыном. Это они оба поняли.       Неизбежно его участие в университетской политике стало для него важнее всего остального. Он был теко, немигающим оком справедливости, обличителем коррупции, разоблачителем мошенничества, одним из избранных блюстителей демократии. Вдохновленный консервативной политической философией, преобладающей в университете, он стал ярым сторонником революции нового типа, в которой идеалы Джефферсона играли большую роль, чем громкие концепции, возникшие в результате революции 1910 года и которые мексиканские политики вытаскивали из нафталина каждый раз, когда проходили выборы, а затем тут же возвращали в нафталин на следующий день после того, как они были приведены к присяге. Между выборами там правили коррупция и обман.       Он учился на четвертом курсе университета и пытался объяснить отцу Донато важность теко-философии. Священник, чьи волнистые черные волосы резко поседели за последний год, слушал его спокойными темными глазами. В этом не было ни веселья, ни удовольствия от волнения молодого человека при открытии новой истины, ни энтузиазма по поводу великих убеждений этой новой философии. Когда Биас, наконец, остановился в своей дерзкой диалектике правых благочестивых людей, рука отца Донато появилась из ниоткуда и ударила его по челюсти. Биас отчетливо помнил силу этого, и единственное движение его собственного рефлекторного действия, когда он поднялся на ноги, размахивая кулаком, он каким-то образом остановился в нескольких дюймах от непоколебимого взгляда священника.       — Ты… не… создаешь… мир… путем… разрушения… — прошипел Донато. — Только не с людьми! — слезы в глазах иезуита появились мгновенно, словно назло огню, который тоже был там. — Я ничему тебя не научил? Биас! Неужели я ввел в заблуждение нас обоих?       Биас вылетел из комнаты, не сказав ни слова, но воспоминание о выражении глаз Донато преследовало его. В этих глазах, глубоко посаженных в пустотах его черепа, отражалась та же боль, что и в глазах, которые он сейчас видел, смотрящих на него из ночи за стеклом.       Он отвернулся от окна и отложил вилку. Биас посмотрел на несколько кусков баранины на своей тарелке. Был ли этот крайне напряженный разговор разговором о политике или теологии? Обе дисциплины должны были жить так, как их учили, иначе они не обладали бы ценностью убеждения и были бы бессмысленными. Отец Донато видел пропасть между ними, но Биас не осознавал, что пересек её. Расстояние, разделявшее их, было преодолено незаметно, и удар священника развернул его и обнажил это. Отец Донато не мог быть удивлен больше, чем сам Биас. Его отход был радикальным, но почему-то он не мог осознать этого до своей конфронтации со священником.       После этого Биас разговаривал со своим отвергнутым наставником только один раз.       Прошло два года, и Биас уже начал карьеру, которая в конечном итоге высосала из него все, что дал священник. Но он узнал, что священник серьезно болен, и в неловкой попытке возродить утраченную дружбу отправился навестить его. Это было неудовлетворительное воссоединение. После нескольких неудачных попыток в разговоре Биас рассказал недавний сон, пытаясь развлечь пожилого человека. Это был странный сон, своего рода басня о смятении, потерях и потерянности.       Хрупкий священник заплакал.       Озадаченный и смущенный, Биас развернулся и вышел.       Они даже толком не разговаривали. Шесть недель спустя он узнал, что отец Карлос Донато был найден мертвым в своей комнате.       — Господь, Карающий грешников, главнокомандующий Плеядой, позволь мне быть первым в священном бою, не отказывай мне в авангарде. Дай мужество моему пылающему сердцу, чтобы я мог повиноваться беспрекословно!       — Господь, Карающий грешников, дай мне удовлетворение увидеть победу, но если я прошу слишком многого, позволь мне умереть за тебя, чтобы моя душа могла наслаждаться тобой век за веком. Ликующе окропите моей кровью сельскую местность моей родины, чтобы те, кто придёт после меня, вернулись в это место и сказали: «Он умер за Бога и за Мексику!»       — Карающий Господь Бог…       Возможно, отец Донато действительно видел будущее.       Возможно, он увидел во сне Биаса предсказание его окончательного поражения в сфере борьбы, гораздо более трагичной, чем его ошибочная политика.       Биасу никогда не удалось завершить загадку Бога, потому что он потерял ключевую часть где-то внутри себя. Он потерял понимающий ум, дар проницательности. Для него моральный ландшафт стал обширной и пустой равниной без каких-либо отличительных ориентиров, по которым он мог бы вести себя. Добро и зло исчезли.       Биас положил салфетку на стол и встал.       Он посмотрел на ужин, который его больше не привлекал, повернулся и пошел в спальню.       Схватив первый чемодан, он бросил его на кровать и включил комбинацию из первых трех цифр адреса в Анастазиа.       Он щелкнул защелками и достал завернутые в полиэтилен пакеты с новым нижним бельем, новыми носками, новыми рубашками, новыми галстуками, двумя коробками новых туфель «Феррагамо», новым набором для бритья. С другой стороны чемодана он распаковал два новых костюма Ermenegildo Zegna, две пары классических брюк и новую спортивную куртку.       Он купил их в трех разных магазинах в течение двух часов, сначала костюмы, чтобы их можно было перешить, пока он закончит делать покупки. Он щедро заплатил за то, чтобы изменения были сделаны немедленно. Они поклонились, поскреблись и сделали это. Деньги, как он давно знал, были кровью истинной аристократии.       Убрав всё, он поставил пустой чемодан рядом со шкафом и водрузил второй на кровать.       Он набрал первые три цифры бывшего телефонного номера отца Донато, и защелка щелкнула.       Он осторожно открыл обе стороны чемодана. Откинул клапан, закрывающий одну сторону, и достал брезентовую авиакомпанию, кусок фанеры площадью восемнадцать дюймов, небольшую ручную пилу, пачку отверток с красными пластиковыми ручками, тумблер в термоусадочной упаковке и несколько пачек шурупов для дерева различного размера. На всем по-прежнему висели ценники из хозяйственного магазина.       С другой стороны чемодана он достал пластиковый пакет, скрепленный скобами. На боковой стороне мешка желтым цветом было напечатано «Post Oak Hobby Shop».       Он разорвал его и достал коробку с зеленой полоской и красным треугольником над надписью «Футаба: выбор номер один для моделей с дистанционным управлением».       Оторвав конец коробки, он вытащил картонную коробку из пенопласта, содержащую двухканальный радиопередатчик, два сервопривода, приемник и блок питания. Это был хороший набор. Гринго сделали всё таким простым. Он просто зашел в магазин и купил всё. Невероятно.       Первой проблемой было распилить доску, чтобы она поместилась в дорожную сумку так, чтобы никто не услышал звук пилы.       Он включил стереосистему рядом с кроватью и выбрал канал, на котором играл джаз. Саксофон удобно приглушал все посторонние звуки.       Биас положил доску между двумя стульями, подложив под нее газету, чтобы собрать опилки, приблизил размеры и начал пилить. Это было медленно, потому что ему приходилось делать паузы, когда музыка стихала, но новая пила была острой, и дело шло быстро.       Он положил плату на кровать и расположил приемник, один сервопривод и один блок питания рядом с одной из сторон.       Используя длинные винты из хозяйственного магазина, он закрепил всё стационарно и растянул гибкую антенну на всю длину платы для обеспечения максимального потенциала приема. Затем он взял переключатель, поместил его рядом с сервоприводом и прикрепил к плате более короткими винтами.       Выключив переключатель, он подсоединил один конец маленького толкателя к тумблеру медным проводом, а затем подсоединил другой конец толкателя к одному из маленьких отверстий на серводиске .       Биас убедился, что провод натянут, когда переключатель находится в выключенном положении, а затем подключил сервопривод к блоку питания и приемнику.       Еще один предмет; он подключил небольшую лампочку к двум проводам, идущим от тумблера. Оно было готово.       Биас снял доску с кровати и выключил свет. Нащупывая дорогу, он пересек комнату и поставил доску на один конец обеденного стола. Вернулся к кровати, проверил батарейки в передатчике и выдвинул антенну. Щелкнул выключателем.       На передатчике было два канала, и он позаботился о том, чтобы подключить сервопривод, управляемый ручкой управления справа. Тусклый свет на индикаторе питания светился. Он наклонил ручку управления влево, стараясь заметить, какой у неё люфт, прежде чем активировать сервопривод по всей комнате. Их было очень мало. Сервопривод немедленно натянул толкатель. Он нажал палку до упора, и лампочка загорелась. Он наклонил палку вправо, и свет погас. Передвинул налево, направо.       Биас пробовал это несколько раз.       Включить.       Выключить.       Включить.       Выключить.       Сидя в темноте, он смотрел через весь номер на источник света. Биас сосредоточился на центре комнаты, пока его глаза не создали иллюзию, что он смотрит на неё через длинный темный туннель. Оно росло, сначала медленно, затем с нарастающей скоростью, подобно катящемуся, расширяющемуся огненному шару, пока не охватило всё его поле зрения взрывающимся блеском.       Смысл его жизни закончился…

***