Последствия

***

      Ровно в три часа ночи он был ещё в квартале от въезда на подъездную дорогу, когда увидел машины, припаркованные вдоль тротуара по обе стороны от ворот дома.       Их было три, и свет его фар отражал большие яркие позывные их станций по бокам. Они узнали его раритетный «Ванден Плас», и Ксавье увидел, как двери их авто распахнулись, и на улицу высыпали операторы и репортеры.       Он нажал на пульт дистанционного управления воротами и, не замедляясь больше, чем нужно, чтобы сделать поворот, скользнул между открывающимися коваными решетками, разгоняя репортеров, которые выкрикивали ему вопросы через закрытые окна и мазали его машину яркими вспышками их стробоскопов.       Ворота плавно закрылись за ним, и ему уже не пришлось слышать ни единого вопроса. Он решительно не спускал глаз со света фар впереди, не желая видеть их лица, омерзительные черные дыры разинутых ртов.       Фасад дома и крыльцо находились достаточно далеко от ворот, чтобы сделать прицелы камер бесполезными, и к тому времени, как Торп вышел из машины, он услышал, как они заводят автомобили на улице. Они знали, что его приезд был их единственным шансом. Теперь слоняться без дела было бесполезно.       В доме было темно, если не считать света на крыльце и в вестибюле.       Ксавье вошел внутрь и выключил внешний свет, заперев на ночь особняк системой безопасности.       Было приятно оказаться, наконец, дома.       Проходя через прихожую, он посмотрел вверх по изогнутой лестнице на свет лампы в холле за дверью их спальни. Там ничего не было видно.       Уэнсдей либо еще не легла в постель, либо, что было совсем необычно, оставалась в гостиной. Эбигейл уже давно спала в своем крыле дома.       Проходя мимо коридора, он заметил, что на маленьком итальянском столике в холле не было почты, а затем увидел бледную перемену цвета на мраморном полу, робкий свет единственной лампы.       Уэнсдей, должно быть, услышала его, потому что, когда он вошел в их комнату, её глаза уже были сосредоточены на дверном проеме.       Она слегка улыбнулась и подняла к нему лицо, когда он пересек комнату и наклонился, чтобы поцеловать её. Она сидела в одном из кожаных кресел, подтянув под себя ноги и держа на коленях книгу «Tropic of Cancer» Henry Valentine Miller.       — Мне жаль, что не было возможности предупредить тебя о них, — сказала она.       — Давно они там?       — Весь вечер.       — Тебе следовало бы лечь спать, — сказал он, подходя к столу и включая лампы с зелеными стеклянными абажурами.       — Я предполагала, что у тебя многое работы, — сказала она. — Но я не ожидала, что ты так задержишься.       Торп снял пиджак, повесил его на спинку стула за столом, ослабил галстук, подошел и сел на пол рядом с ней.       — Мне очень жаль, — сказал он. — Я должен был тебе позвонить.       — Хочешь чего-нибудь выпить?       Он покачал головой, откинулся назад и посмотрел на неё, скрестившую одну стройную ногу на другую. Еще до того, как он что-то сказал, Ксавье увидел тонкую трансформацию в её лице. Каждый раз, когда он видел это, он не мог понять, что произошло. Ни один мускул на её красивом лице не дрогнул, ничего не шевельнулось, но что-то передало суть того, о чем Уэнсдей думала.       — Произошли некоторые изменения, — сказал он, чувствуя беспокойство в её глазах, которое не покидало его, пока она медленно закрывала книгу.       Он сообщил ей всё, начиная с самого начала, как и накануне вечером, но на этот раз он структурировал для неё свой алгоритм расследования.       Он представил историю главных героев, подробно перечислил — чего не сделал накануне вечером — обо всех убийствах, рассказал ей все, что знал о текос и о том разговоре с Марсоном, о Ренате Ислас и об Уоркмэне.       Ксавье говорил неторопливо, уделяя время уточнениям, разъяснениям, предыстории. Чем дольше он говорил, тем больше он мог рассказать, доверяя догадкам и подозрениям, размышляя о возможностях, его ум пробирался сквозь неясности каждого факта, который он знал, каждого осмотического обмена между ним и тем, что он видел, слышал и чувствовал во время последних сорока восьми часов. Он даже рассказал ей о мыслях и эмоциях, которые всего несколько часов назад привели к его решению продолжить расследование самостоятельно.       Закончив, Торп посмотрел на корешки книг напротив него. Он не мог придумать, что ещё сказать. Не по делу.       Уэнсдей заговорила не сразу. Она спокойно изучила его лицо, а затем положила книгу на ламповый столик рядом со стулом.       — У тебя нет сомнений по этому поводу? — спросила она.       Ксавье посмотрел на неё. — Ты знаешь, что нет.       — Но ты все равно это сделаешь.       — Да, — сказал он. — Я должен.       — Должен?       Он сразу понял, насколько глупо это звучало. Это слово совершенно ничего не говорило ей о том, что он на самом деле чувствовал.       Почти извиняющимся тоном он сказал: — Он стоял прямо позади меня, Уэнсдей, и держал руку над петлями ворот, чтобы они не скрипели. Господи, он был голоден… Мы… — Торп боролся с собой. Но его голос выдавал все чувства. — По всей логике, это должен был быть я. Я был перед ним. Возможно, он стрелял в меня… Вальверде. Я знаю, что он увидел меня, решил выстрелить… Я наклонился, но казалось, что я упал, не знаю, секунд десять-пятнадцать. Не может быть, чтобы это было не вовремя, — Торп остановился, подождал немного.       Сердце его колотилось, и он пытался сделать глубокий вдох, не позволяя Уэнсдей это увидеть, абсурдный обман. Почему он это делал?       — Даже когда у меня в ушах ещё звенело от выстрелов, я знал, что выстрелил, но не помнил, как это сделал на самом деле — я смотрел прямо в темноту и думал: «Боже, я жив! Я жив!» Поток мыслей, эмоций, очень ясных, очень отчетливых, но беспорядочных. Невероятно… Беззастенчивое облегчение, эйфория от того, что я жив. Я не столько страх помню, сколько ужас! Потом сразу чувство вины, огромное чувство вины. Как будто я был ответственен за то, что, чёрт возьми, только что произошло! За смерть Уилера. Он! Да, Господи, не я… Он! — Торп сжал руки в кулаки. — Как будто его смерть мгновенно стала моим талисманом…       — Конечно, это не могло случиться с нами обоими, — Ксавье сделал паузу. — Тогда меня поразила голая, неоспоримая истина: это ничего не значило: эйфория, вина, волшебство. Всё это вообще ничего не значило. Это с такой же легкостью мог быть я. Не было никакой причины, почему он был мертв — я уже знал, что он мертв — а я был жив. Я имею в виду, это был… чистый… случайный шанс…       Торп сидел на полу, положив предплечья на колени, и смотрел на длинные пальцы своих рук ладонями вниз, раскрытых перед ним.       Он посмотрел на простое золотое кольцо на своей левой руке. Два года назад на их первую годовщину его подарила ему Уэнсдей. На правом запястье болтался золотой браслет с медальоном, который он купил во время поездки в Италию в одиночку, когда ему было восемнадцать. Круглый диск все еще оставался не выгравированным, пустым — юношеская уступка магическому мышлению, которую он так и не решился доделать. Восемнадцать лет прошло.       Он почувствовал на себе пронзительный взгляд Уэнсдей и, зная, что его речь будет противоречивой, все равно продолжил.       — Я когда-то давно читал статью, — сказал он. — Это, должно быть, было год или больше назад, о группе физиков, изучающих механику турбулентности и беспорядка. О хаосе, — все еще глядя на свои руки, он пошевелил правой, словно кладя что-то на поверхность. — Если положить сигарету в пепельницу в закрытом помещении, дым поднимется прямым непоколебимым столбом. До определенного момента. Кто знает, до какого момента, но вдруг столб дыма распадется на вихри и завихрения, ибо нет «причин» вообще. Никакой физический принцип не объясняет это явление. Это просто происходит. То же самое с грозовыми облаками, турбулентными ветрами, которые невозможно предсказать, невозможно понять.       В памяти Торпа возникло вытянутое лицо Уоркмэна, его торжественные миндалевидные глаза, изучающие дым его собственной сигареты. Он был поражен и на мгновение потерял равновесие. Затем он отодвинул изображение в сторону и заговорил мимо него.       — У этих физиков, — сказал он, — Есть теория, что хаос не является полностью случайным явлением, что он тоже действует в рамках системы законов, хотя они еще не признаны и не определены. Например, они не могут сказать вам, почему гладкий столб дыма внезапно начинает кипеть, бурлить и разваливаться, но они могут сказать вам, что он не вылетит внезапно по прямой линии в сторону и не пойдет горизонтально. Он никогда этого не сделает. Причина, по которой он не будет заключается в том, что он ограничен, ограничен определенным физическим законом, сдерживающим элементом. Они называют этот элемент «странным аттрактором», и он представляет собой границу хаотичности хаоса.       Он посмотрел на Уэнсдей, но она ничего не сказала.       Ксавье действительно не ожидал от неё этого. Он поднял раскрытые руки и потер ими лицо. Продолжая, он говорил как с собой, так и с ней, как будто вслух обдумывал проблему.       — Разум обладает для нас такой огромной плотностью, — сказал он. — Что мы не можем представить себе жизнь без непреклонного притяжения его гравитации. Традиционно беспорядок был внешним пределом — там, где начинается хаос, разум останавливается. Ощущение, что эти люди пытаются изгнать идею иррационального. Это способ победить страх, который сопровождает необъяснимое, — Ксавье колебался. — Я не уверен, но подозреваю, что на каждый вопрос есть ответ, «причина» в основе каждого действия или мысли. Но я могу понять, почему они хотят верить, что он есть. Мы должны искать ответы, иначе мы окажемся во власти одних только вопросов.       Уэнсдей уставилась на него. Он увидел, как её ноздри затрепетали, — мощный сигнал о том, что ей трудно контролировать свой гнев.       — Я этого не понимаю, — сказала она.       — Я просто хочу докопаться до сути.       — Не говори мне, что ты действительно думаешь, что все шансы в твою пользу.       — Нет. Но ведь это не то, где шансы влияют на решение.       — Возможно, не для тебя.       Ее слова задели за живое. Он знал, что она права, и знал, что это ещё не конец.       — Ты знаешь, как я отношусь к твоей чертовой работе, — сказала она. — Я бы хотела, чтобы ты выпутался из этого, но не таким образом. Чтоб тебя не уволили по окончании расследования, потому что ты был нечестным агентом.       — До этого не дойдет, — сказал он. — Я прожил несколько лет с тем инцидентом с Синклер, чтобы повторять его.       — А ты, Ксавье? — Уэнсдей выстрелила в ответ. — Это действительно так сильно изменило тебя? Ты действительно думаешь, что можешь позволить системе вершить правосудие — на этот раз?       Торп почувствовал всю силу её слов. Уэнсдей никогда не уклонялась от трудных вопросов, но и не была склонна к мстительности. Её обидели, и она отвечала взаимностью. Это было нехарактерно для неё, и ему было неприятно это видеть. Он увидел, какую сильную боль причинил ей, и ему стало стыдно; и, как ни парадоксально, это показало ему, как сильно она хотела защитить его.       — Я больше не собираюсь делать ничего подобного, — сказал он. — Я даже не уверен, что смог бы сделать это снова. Ты знаешь меня лучше всех.       Уэнсдей не сводила с него глаз.       — Послушай, — сказал Торп. — Я достаточно долго проработал в системе, чтобы знать, что в таких делах у нас нет свободы действий. Существуют бюрократические процедуры. Они необходимы для предотвращения злоупотреблений, но они нецелесообразны. Иногда они затрудняют расследование. На этот раз я просто не хочу играть в игры. Я сказал Дисталу, что буду поддерживать с ним связь. И я так и сделаю.       — Ты будешь подвергаться большему риску, — резко выдохнула Уэнсдей. — У тебя не будет резервных копий, не будет систем поддержки! Никто не будет знать, где ты находишься!       — Я думал об этом, — сказал Торп. Он внимательно посмотрел на нее.       — И что ты решил?       — Мне придется попросить тебя помочь мне. Сообщать, куда я иду и что делаю. Если что-то пойдет не так, ты можешь связаться с Алексом.       Уэнсдей уставилась на него.       — Я не могу в это поверить… — прошептала она. Но она ему доверяла.       Затем никто из них не произнес ни слова.       Они просто смотрели друг на друга, Уэнсдей пыталась увидеть в его лице то, чего там не было, Торп не чувствовал раскаяния, у него не было причин поступать иначе.       Затем Уэнсдей отвернулась и посмотрела в другой конец комнаты, на обеденный стол.       Ему хотелось бы знать, что творится у неё в голове, о чем именно она думает.       Она снова посмотрела на него, затем встала, убрала прядь волос с виска и скрестила руки на груди.       Она пересекла комнату, обогнула обеденный стол и подошла к застекленным дверям, выходившим на террасу. Она выглянула в окно, стоя к нему спиной. Её платье из жемчужного шелка облегало бедра, а затем тонкой волной ниспадало ниже.       Повернувшись, она медленно прошла мимо стоявшего на столе графина с бренди и, протянув обнаженную руку, коснулась его хрустальной крышки жестом нервной озабоченности. Затем она с вызывающим видом остановилась прямо перед ним.       — Я не знаю, что ты собираешься делать, — сердито сказала она. — Я не понимаю, как всё это может что-то изменить. Это серьезнее, чем ты думаешь. Политика Мексики, ты знаешь, на что это похоже… Ты не… Это безумие — верить, что ты можешь что-то сделать в одиночку, — Уэнсдей в отчаянии подыскивала нужные слова. — Если это… Ради бога, ты убил человека, который стрелял в Майка. Чего ты еще хочешь?       Её голос слегка дрогнул.       Они оба услышали это, и он увидел, как напряглось её лицо, когда она разозлилась на себя за то, что позволила этому случиться.       Она резко повернулась к нему спиной и подошла к камину, смахнула еще одну прядь волос, потерла обнаженную руку и вернулась к нему.       Торп знал, что она чувствует, что он вышел из образа, приложил дополнительные усилия, чтобы раскрыть Уэнсдей свои чувства по поводу своей работы, чего он делал редко и никогда не делал удовлетворительно за все годы их отношений, и она ответила ему с полным непониманием того, что он пытался сказать. Но она ошибалась. Она не подвела его ни сейчас, ни когда-либо, ни в коем случае, ни в какое время.       Всё ещё глядя на него, она хотела было сказать что-то ещё, но передумала. Мгновение она стояла, как восковая фигура, с ничего не выражающими чертами лица.       Затем её взгляд смягчился, и он увидел, как медленно расслабились её плечи. Она шагнула к нему, протягивая руки, свет лампы за её спиной проникал сквозь шелк, словно он был соткан из чего-то более тонкого, редкого, чем ткань.       Ксавье увидел мягкие округлости её грудей, четкие линии ложбинки между слегка раздвинутыми бедрами.       — Если когда-нибудь я дойду до того, что подумаю, что не смогу понять тебя, — сказала она, взяв его лицо в свои руки, — Это будет конец для нас. Я не верю, что смогу это вынести…       Он обнял её за бедра и прижал к себе, уткнувшись лбом в её плоский живот, вдыхая её особый аромат, ощущая медленное движение её дыхания, форму и текстуру её тела.

***

      Он не осознавал, что на самом деле проснулся, поскольку ночь позволила ему очень мало поспать.       Скорее, он просто открыл глаза и посмотрел вверх на утренний свет, пылающий на охряном дереве постеров кровати, почувствовал вихревой ветерок от потолочного вентилятора и был благодарен, что сон закончился. По крайней мере, в моменты бодрствования ему было позволено ощущать переход от одного опыта к другому. Ночной мир был безжалостен, перенося его от одного восприятия к другому в никогда не прекращающейся, никогда не замедляющейся последовательности фантазмов.       Пока он лежал там, его единственной преобладающей эмоцией было облегчение при виде утреннего солнца.       Уэнсдей не было в постели.       Его часы показывали восемь сорок.       Он отбросил простыню и пошел в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Выходя из спальни, он поднял с изножья кровати свои легкие хлопчатобумажные штаны, быстро натянул их и начал спускаться по лестнице. Еще до половины спуска он почувствовал запах завтрака и поспешил через столовую на кухню, где обнаружил Эбигейл, выжимающую спелые апельсины.       — Доброе утро, — сказала она, вытирая ладони полотенцем и протягивая руку за кофейником. — Кофе? — Эбигейл посмотрела на него и оценивающе нахмурилась, наливая в его чашку темный колумбийский напиток. — Не похоже, что ты хорошо выспался, — покачала головой она.       — Так и есть, — Торп придвинул к себе чашку с блюдцем через массивный разделочный стол, который они использовали в качестве рабочего в центре кухни. — Где Уэнсдей?       — На террасе. Ты готов завтракать? Я приготовила мигас.       — Уэнс ела? — Ксавье налил в кофе сливок и помешивал, пока напиток не приобрел нужный цвет.       Эбигейл покачала головой.       — Она просто выпила кофе, и всё. Мисс собиралась подождать тебя. Ты готов?       — Конечно, — кивнул Торп. — А как насчет тебя?       — Я уже поела, дважды, — сказала Эбигейл, улыбаясь. — Я не такая лежебока.       Торп прошел со своей чашкой через застеклённую комнату на террасу, где в паутинной тени фламбояны сидела Уэнсдей. На столе лежали две утренние газеты, но она снова читала книгу, закинув босые ноги на другой стул, а на кованом столике рядом с ней стояла чашка кофе.       — Как давно ты встала? — спросил он, стоя в дверях и делая первый глоток кофе, приготовленного Эбигейл.       Она посмотрела на него и улыбнулась.       — Доброе утро, — Уэнсдей подняла руку и посмотрела на часы. — С половины седьмого. Я проснулась и не смогла снова заснуть. Как ты себя чувствуешь? Прошлой ночью ты много ворочался.       Он подошел к ней, поцеловал и сел на другой стул за круглым столом.       Уэнсдей никогда не выглядела плохо по утрам; сон освежал её, как и должно было, даже когда она получала его совсем немного. Это была одна из первых по-настоящему личных вещей, которые он когда-либо заметил в ней.       — А ты? — спросил он, не отвечая ей на предыдущую реплику.       Она улыбнулась: — С тобой у меня были ночи и получше.       Газеты лежали вверху, и он мог видеть заголовки о стрельбе на Стерлинг авеню, а также о смерти Уилера. Статьи об этом занимали первую полосу второй день.       Был также там был материал о тропическом шторме, который перерос в статус урагана и вошел в Мексиканский залив в начале сезона ураганов.       Ксавье потянулся за «The Chronicle» и развернул её перед собой.       Представители полиции заявляли, что пока не установлено, связаны ли эти смерти, но неясности были очевидны. Репортеры не заходили слишком далеко, чтобы делать собственные выводы, но в свете скудной информации, поступающей из полицейского управления, они изложили факты, которые позволили читателям составить собственное мнение: спецагенты Майк Уилер и его напарник Ксавье Торп расследовали смерть во вторник утром по тому же адресу на Лонг-Айленде, где во вторник поздно вечером был убит агент ФБР Уилер. Оба агента были среди следователей на месте «террористического» убийства во вторник днем. Во время убийства использовались мотоциклы, а по адресу особняка Анастасиа, где детектив Уилер был застрелен во вторник вечером, были обнаружены мотоцикл и «байкерная мастерская». Один репортер предположил, что предполагаемой целью покушения был мексиканец Пагсли Фрамп, а не двое американцев в машине.       Дальше в первом разделе была статья в рамке, сопровождавшая продолжение первой статьи с первой страницы, в которой исследовалась возможность распространения «латинского терроризма» на Соединенные Штаты, в частности на Нью-Йорк. Были опрошены несколько экспертов и представителей власти, которые заявили, что то, что произошло на Западном кольце, действительно было «классическим» убийством террористического типа. Они рассуждали о причинах этого — рост наркотрафика из Латинской Америки, усиление политической и экономической напряженности в Центральной Америке и соседней Мексике, рост активности нелегалов во всех городах штата — и говорили, что опасаются, что на этом всё не закончится.       Во второй статье на боковой панели говорилось, что в среду оружейные магазины в городе процветали.       Имя Фрэнка Гамбино нигде не упоминалось.       Торп отбросил газету и потянулся за «The Post», как раз в тот момент, когда Эбигейл принесла завтрак на подносе и поставила его на стол. Торп налил каждому свежего кофе и вернулся к статьям.       Он ел равнодушно, уделяя больше внимания газете.       Хотя фотографий в «The Post» было больше, информация по сути была та же самая. Прочитав последнюю статью, он откинулся назад, прохладное кованое железо прижалось к его голой спине.       — Ты это читала? — спросил он.       Уэнсдей кивнула, вытирая рот салфеткой.       — Там не так много, не так ли?       Он покачал головой.       — Я полагаю, что капитан Дистал довольно молчалив, но я подозреваю, что на самом деле молчать особо не о чем.       — Что они собираются делать?       Торп засунул одну руку в карман домашних штанов и поставил чашку на блюдце.       — Они будут надеяться на спасительное средство — анонимный звонок. Я полагаю, что у каждого есть свои осведомители, агенты по борьбе с алкоголем, табаком и огнестрельным оружием готовят свои ловушки, команды ФБР по борьбе с терроризмом делают то же самое. Вероятно, Управление по борьбе с наркотиками в Гвадалахаре пытается помочь. И Интерпол.       — Кто будет все это координировать?       — Думаю, Алекс поставил всем эту невыполнимую задачу.       — Невозможную?       — При таком количестве задействованных агентств «сотрудничество» — это принятие желаемого за действительное, — пожал плечами Торп. — Именно сенсационные расследования, подобные этому, могут сделать карьеру или сломать её, а агентства являются продолжением эго их руководителей. ФБР должно иметь преимущество. У них есть специальное подразделение для подобных дел, но я сомневаюсь, что они захотят делиться с нами таким количеством информации. Все остальные будут возмущены этим и будут склонны поступать так же, — Ксавье отхлебнул кофе. — Мы не прочтем об этом в газетах, но агенты будут натыкаться друг на друга. Тот, у кого будет лучшая сеть информаторов, победит в этом соревновании.       — А как насчет того, что тебе рассказала Рената Ислас?       — Я полагаю, что в Управлении по борьбе с наркотиками в Гвадалахаре есть люди, которые могут предоставить информацию о tecos.       — Я имею в виду этого человека со шрамом на губе? — как всегда, Уэнсдей сразу перешла к главному вопросу, то есть центральному для Торпа.       — Она сказала, что на него нет никаких записей в полиции, — уклончиво ответил он.       — Это моя точка зрения. Разве ты не собираешься передать это им?       — Да.       Три сойки появились из ниоткуда, падали и с визгом вырывались из яркого утреннего света в фламбояну. Они бесстыдно ссорились, как невоспитанная семья, вынося свои ссоры на публику без всякого чувства позора, метаясь в ветвях, стряхивая с себя алый дождь сломанных цветов, а затем исчезли.       — Когда?       — Как только я это проверю, — кивнул Торп.       — Как ты собираешься это сделать? — сегодня Уэнсдей была необычайно любопытна.       Ему льстил её интерес, но что ему не нравилось, так это его неудержимая осторожность, которую он чувствовал, отвечая Уэнсдей. Это было странно: инстинктивная реакция настороженности: то самое шестое чувство, от которого он зависел, чтобы сохранить себе жизнь, возникающее на вопросы Уэнсдей. У него не было причин так думать, за исключением того факта, что она проявляла такой интерес к делу, который, прояви его кто-нибудь другой, внес бы его в список подозреваемых Торпа. Ему это не понравилось. Ему не нравилось то, что он при этом чувствовал. Это была чувствительность, которая была свойственна ему «там», а не дома.       — Я не верю, что эти люди могли бы работать в Нью-Йорке так, как они это делали, без какой-либо резервной системы, которая бы их поддерживала, — сказал он.       Ксавье наклонил одну из газет и стряхнул рубиновые остатки цветов.       — Им необходимо какое-то сотрудничество. Кто-то здесь наверху должен иметь дело с кем-то там. Я думаю, что этот кто-то здесь — это адвокат, который был регистрационным агентом корпорации Teco, Энрике Мелендес.       Уэнсдей вытащила из кофейной чашки осколок лепестка, хрупкий кусочек филиграни.       — Тебе не кажется, что его уже допросили?       — Я должен так думать, но единственные связи с ним, о которых они знают, — это те, которые очевидны, те, что пишут в газетах. Он будет готов ответить на вопросы об этом.       — Так ты собираешься спросить его об Ариспе?       Торп кивнул.       — Мне всё равно придется с ним поговорить. Он действительно единственная зацепка, которая у меня есть.       — Потому что он имеет дело напрямую с текос в Мексике.       — Ну, это хорошее рабочее предположение. Но мог быть посредник. Мелендес, возможно, вообще не имел с ними дела. И даже если у него действительно был прямой контакт, мы не можем предположить, что он знал что-либо о здешнем отряде Плеяды. Они могли бы держать его в неведении по этому поводу. Иногда для них это намного чище, на случай, если для защиты по уголовным делам когда-нибудь потребуются юридические услуги адвоката.       Уэнсдей закрыла книгу и отложила её в сторону.       — Так что ты думаешь? — спросила она.       Торп допил остатки кофе.       — Я думаю, это выглядит плохо, — сказал он. — Я предполагаю, что Гамбино будет убит, что бы кто-нибудь из нас ни сделал.       Глаза Уэнсдей вспыхнули от удивления, а затем она нахмурилась.       — Почему ты такой пессимист?       Он покачал головой и заметил на верхней губе след, легкий туман пота.       — Потому что мы имеем дело с обратной стороной медали, — сказал он. — У ФБР есть информаторы во всех видах иностранных диссидентских групп, действующих в штатах, но мексиканцы не рассматриваются как такая угроза. Да, Мексика — это плацдарм. Ряд радикальных групп работает оттуда. Это своего рода Запрещенная территория. ФБР предотвратило многочисленные террористические миссии, которые планировались в Мексике, но должны были быть осуществлены в Штатах, — он уставился на крошечную желтую тычинку, которую катал между пальцами.       — Но сами мексиканцы никогда не считались источником политического терроризма. До сих пор их политические диссиденты считались относительно благоприятным сектором. Активисты только номинально. То есть, если вы говорите о левом крыле. Этот бизнес исходит от правых политических сил, от «наших» людей. Мы просто не будем к этому готовы.       Торп встал, собрал остатки мигаса, выпил чашку свежего кофе и спустился в сад.       Нерон дремал, но либо услышал, либо почувствовал запах Торпа, прежде чем тот завернул за угол решетчатой ​​конструкции и направился к душу под открытым небом.       Он с трудом принял сидячее положение, его старый оборванный хвост пытался вилять.       Торп сел на кирпичи рядом с ним и почесал уши, придерживая миску с мигасом на кирпичах, чтобы она не ускользнула, пока Нерон ел. Эбигейл питала к старому псу такую ​​же привязанность, как и Торп, и каждый обед, который она готовила сейчас, был рассчитан на четверых.       Торп смотрел, как ест Нерон.       Он думал о количестве часов, которые они провели вот так, сидя вместе в летней тени или под зимним солнцем, каждый следуя своим мыслям, и ни один из них не имел ни малейшего представления о том, что занимает ум другого. У них не было ничего общего, кроме необъяснимого удовольствия от общества друг друга.       Когда старый пес закончил, он взглянул на Торпа из-под седых бровей, а затем несколько минут сидел, лениво моргая. Через некоторое время он снова лег и закрыл глаза. Медленно он провел передней лапой по кирпичам, пока не коснулся ноги Торпа. Он слабо нажал на нее и со вздохом оставил лапу там. Его дыхание стало ритмичным и довольным. Торп долго не мог пошевелиться, и наконец, когда он это сделал, Нерон заснул.

***