Последствия

      ***

      Она жила в небольшом переулке недалеко от канала, в одном из пяти бунгало, выходивших в общий двор.       Комплекс был частично защищен от улицы рядом клещевиной с тонкими листьями. Тротуар шёл от улицы под деревьями к центру двора, а затем расходился на пять отдельных дорожек, по одной ведущей к каждому из коттеджей. Промежутки между тротуарами в форме пирога были засажены ухоженной, но, казалось, случайной смесью цветов и овощей: оранжевые и красные циннии с бамией, лиловые петунии и помидоры, желтые тыквы и лантаны, дыня и нарциссы, фасоль и гибискус. Вечерний воздух был насыщен запахами влажных растений.       Все коттеджи были открыты для наступающей ночи. Некоторые из них были темными; гостиная одного мерцала пастельными отблесками разноцветной плазмой. В дальнем конце за перилами крыльца сидело несколько человек.       Торп выбрал центральный тротуар, ведущий к коттеджу номер три. Поднявшись на небольшую цементную веранду, он уловил запах ужина — горячих кукурузных лепешек и лука. Крыльцо и перила из узорчатых цементных блоков были выкрашены в лососевый цвет, давно выгоревший на солнце, и были заставлены терракотовыми горшками с бегониями, крошечные цветки который упорно сохраняли свой розовый оттенок в угасающем свете. Среди них стояли тяжелые глиняные горшки, выполненные в доколумбовом стиле, и в них Торп с удивлением увидел блестящие цветы бромелиевых: гузманий, неорегелий и тилландсий.       Торп склонился над одним из горшков, когда почувствовал движение за сетчатой ​​дверью. Он не оборачивался, а продолжал рассматривать алые цветы в фонтане длинных, томных листьев. Он позволил женщине наблюдать за ним, сохраняя свою анонимность, как если бы он дал подозрительному животному возможность наблюдать за его добрыми намерениями, обезоруживая его страхи.       Женщина молчала, пока он перешел к другому цветку, и через мгновение Ксавье начал задаваться вопросом, почему она ничего не сказала. Затем у него возникло тревожное ощущение, что она знает, что он чувствует, что она стоит здесь и сама задается вопросом, почему он сознательно решил не признавать её присутствие.       Когда Торп обернулся, то с удивлением увидел сквозь смягчающий фильтр сетки женщину, которая выглядела намного моложе тех сорока пяти лет, какой он ее воображал.       — Мне очень жаль, что приходится Вас беспокоить, — сказал он. — Я — Ксавье Торп.       — Да, — она открыла сетчатую дверь и вышла на крыльцо, протягивая руку так, что это выражало простое, врожденное достоинство. — Я — Рената Ислас.       Она была на голову ниже шести футов роста Торпа и стояла перед ним с прямой, дисциплинированной спиной. На ней было простое чёрное хлопчатобумажное платье, доходившее почти до босых ног и облегающее талию так, что было совершенно ясно, что она не поддалась полноте среднего возраста. В ее черных волосах проступали тонкие нити седины, хотя для ее гладкого лица она казалась преждевременной. Грива локонов была длинной и ниспадала ей на плечи, но у Торпа сложилось впечатление, что она обычно носила волосы по другому и только что их распустила.       — Надеюсь, Вы не против посидеть здесь, — сказала она, указывая на два старомодных деревянных стула на крыльце. — У меня внутри нет кондиционера.       Она улыбнулась, её большие темные глаза устремились на него с бо́льшим интересом, чем можно было предположить по её небрежной манере говорить.       — Все в порядке, — сказал Торп, ожидая, пока она сядет первой. — Я восхищался Вашими бромелиями.       — Они напоминают мне дом, — сказала она, подбирая платье и присаживаясь ближайший стул. — Быть ​​живым — значит быть окружённым красотой. Они не знают другого пути.       На ней не было макияжа, но цвет её лица был элегантным, с тонким разнообразием оттенков, которые он часто видел в загорелом цвете кожи латиноамериканок.       — Они напоминают Вам Халиско?       — Нет, не Халиско. Дом моего детства, Акала в Чьяпасе, недалеко от реки Грихальва. Они там растут в диком виде.       Они посидели пару мгновений в бледно-лиловом свете, предшествовавшем сумеркам, в тот час дня Нью-Йорским летом, когда казалось, будто время остановилось, и ночь навсегда останется в бездействии.       — Вы хотите поговорить о текос? — она задала вопрос с непоколебимой прямотой человека, решившего не бояться больше боли и несчастья.       — Верно, — кивнул Торп.       — Он рассказал Вам, откуда я их знаю? — спросила она, имея в виду Марсона.       — Только то, что это — Ваша личная трагедия.       — Личная трагедия… — она повторила эту фразу, как будто это была ссылка на кого-то другого. — Как много Вы о них знаете?       Она молча слушала, как Ксавье говорил. Не смотрела на него, пока он рассказывал, а рассматривала цветы прямо перед собой, как будто пытаясь игнорировать его или то, что он говорил.       Когда Торп закончил, она сказала: — Я видела новости вчера вечером и сегодня днем о нападении на лимузин. Это то, что Вы расследуете?       — Да.       Положив голову на белые доски, образующие высокую спинку старого стула, она посмотрела на темнеющий двор. Казалось, она пыталась успокоить заметный подъем и падение своей груди — признак эмоций, которые она, очевидно, не могла контролировать так же легко, как спокойное выражение лица.              Используя большой и средний пальцы правой руки как гребень, она провела рукой от брови к затылку, убирая сбившиеся пряди с темных глаз. Она сказала себе что-то по-испански, а затем: — Чего же Вы от меня хотите?       — Все, что вы можете рассказать мне о текос.       — Они — одно сплошное безумие, — удрученно молвила она. — Безумие! Вот что Вам следует знать о них в первую очередь. Они слепы на одну сторону мозга, а в другой у них полыхает огонь. Любимые сыны Божии, защитники всего правильного и святого. По их мнению.       Она посмотрела на Торпа.       — Знаете ли Вы… Бог мог бы избавить этот мир от безмерной агонии, если бы Он позволил некоторым своим любимым сыновьям родиться мертвыми. Тогда остальным из нас, менее любимым, не пришлось бы так сильно взывать о пощаде в этой жизни, вспрочем, как и в следующей.       — Мистер Марсон сказал мне, что полицейский, убитый вчера вечером, был Вашим хорошим другом. Мне очень жаль, — продолжила она. — Это единственная причина, по которой я согласилась поговорить с Вами. Я не знаю Вашего сердца, мистер Торп, но я надеюсь, Вы человек, способный ненавидеть. Если бы у Вас не было… «личной трагедии», я бы с Вами не увиделась. Я не хочу быть рядом с бесстрастием. Если Вы ненавидите хотя бы в малой степени, как я… Я хочу помочь Вам. Возможно, Вы научитесь ненавидеть так же, как я.       Она отвернулась, сглотнула и слегка провела языком по губам, глядя на свои колени.       Затем она снова подняла голову и сказала: — Если Вы думаете, что имея дело с текос, то Вы имеете дело с определенным человеком, но это не совсем так. Эти люди — ударные войска, поистине секретная часть Плеяды. Филин был выбран символом правой бригады Автономного университета Гвадалахары, потому что глаза этой птицы всегда открыты и бдительны. Они называют себя «нерушимым бастионом права в Мексике». Их недоброжелатели интерпретируют этот символ совсем по-другому. Они говорят: он был выбран потому, что они делают свою грязную работу под покровом темноты.       Она пожала плечами и устало покачала головой.       — Простой факт в том, что это — эскадроны смерти. Кого они убивают? Неугодных. Откуда они узнают, что кто-то неугоден? Текос составляют свой собственный список. И поскольку текос — это крайне правая организация… — она замолчала, не договорив.       — Можете ли Вы рассказать мне что-нибудь об методах их работы? — спросил Торп.       — Типичным их методом было то нападение на лимузин, — сказала она. — Мексиканцы, латиноамериканские убийцы, всегда отдают предпочтение расстрелу из автоматического оружия. Террористы на Ближнем Востоке используют бомбы уже более шестидесяти лет, но не латиноамериканцы. Нет, для них это всё ещё личное оружие. И им нравятся мотоциклы. Помимо очевидных преимуществ мобильности, он соответствует их имиджу мужественности. Ковбои. Бомбы слишком… безличны. Мексиканцам нравится лично иметь дело с людьми, которых они убивают. Это более интуитивно. Но их тактика убийств может иногда меняться, — добавила она. — В марте двое сотрудников службы безопасности чилийского правительства были убиты взрывом бомбы в номере отеля в Концепции. Их заманила к этому нелегальная радиопередача. В июне возле президентского дворца в Лиме взорвался заминированный автомобиль. Его приписали группе левых «Светлый путь». Я думаю, что таких вещей, как взрывы бомб, будет всё больше и больше.       — У Вас есть конкретные имена?       — До меня доходят только слухи об именах. В Мексике есть группы взаимной поддержки, родители и семьи «desaparecidos» , — она посмотрела на него. — Вам знакомо это слово? В переводе оно имеет навязчивый пассивный смысл: «исчезнувший». Человек внезапно становится несуществующим. Потерянным для всех, — женщина сделала паузу, словно обдумывая значение этого слова ещё раз для себя, как будто перебирала четки с единственной бусинкой.       — Мы регулярно встречаемся и обмениваемся информацией, — продолжила она. — Чтобы скоординировать способы выражения протеста правительству, инициировать усилия по поиску наших пропавших. Это трудоемкая задача. По большей части безрезультатная. Однако за определенный период времени мы собрали значительный объем информации. Часть ее основана на рассказах очевидцев. Часть из них основана на косвенных доказательствах, которые указывают на то, что люди находились в определенных местах, когда происходили определенные события. Часть из них — предположения. Большинство из них, возможно, не подтвердилось бы в суде. Но мы — родители, мужья и жены, а не федеральные прокуроры, и мы делаем всё, что в наших силах. Это не грех, когда усилий так мало; грех в том, чтобы ничего не делать.       — У Вас есть доступ к этой информации? — спросил Торп.       Она кивнула.       — Причина, по которой я нахожусь в Нью-Йорке, состоит в том, чтобы попытаться организовать поддержку нашей работы по эту сторону границы. Здесь есть семьи, которые могли бы нам помочь. В некоторых случаях существует юридическое давление, которое может быть применено. Люди должны знать.       — И Вы можете мне дать некоторую информацию?       Она молчала, глядя сквозь шлакоблоки лососевого цвета, которые еще больше выцвели, всё стало пастельным, цвета размылись в тонком теплом летнем свете. Не говоря ни слова, она поднялась с глубокого сиденья старого деревянного стула. Так же тихо, как она вышла на крыльцо, она исчезла через сетчатую дверь в темноте дома.       Торп подождал и через несколько мгновений услышал резкий щелчок выключателя лампы. Сквозь прозрачную сетку открытого окна рядом со своим креслом он увидел дверной проем за передней комнатой, желтоватый свет, падавший на заднюю часть открытой двери, как старая картина, пожелтевшая от стареющего лака. Он увидел тень женщины, склонившуюся над обшитой панелями дверью. Свет погас. Он представил себе её босые ноги под подолом длинного платья, когда она шла по темной комнате.       Зажглась еще одна лампа, на этот раз в гостиной.       Торп снова посмотрел в окно и увидел её сидящей в старом кресле в конусе тусклого света с толстой расширяющейся папкой на коленях. Она просматривала содержимое, листала бумаги, выдергивала обрывки, смотрела на них, складывала обратно, просматривала другие. Наконец она остановилась, держа в руках что-то, похожее на конверт. Она держала его вдоль и что-то читала, как будто там была набросана заметка. Подойдя к низкому столику возле стула, она взяла карандаш и написала что-то на другом листе бумаги, который тоже взяла со стола, а затем продолжила просматривать папку.       Торп ждал.       Через некоторое время в гостиной погас свет, и она снова вышла из-за сетчатой ​​двери.       Она подошла к Торпу и протянула ему лист бумаги, хотя было слишком темно, чтобы он мог его прочитать.       Женщина больше не садилась, а подошла к краю крыльца и сорвала один из цветков бегонии, играя с ним, глядя на угасающий свет во дворе.       Сверчки наполняли тишину, пульсируя на своём знакомом, чужом языке. Её простое платье и длинные неуложенные волосы превратили её в индио-женщину, которой она могла бы быть. В изящном изгибе её бедра, темнеющем на фоне сгущающегося вечера, Торп увидел женщину из Грихальвы.       Через мгновение она сказала: — Лишь изредка мы сталкиваемся с какой-либо связью со Штатами. Обычно это связано с кем-то, кто бежал от страха текос в Мексике и приехал сюда, чтобы жить с родственниками или друзьями. Даже если они… Мы не думаем ни о международных отношениях, ни об иммиграционных квотах, ни о процессе запроса политического убежища. Как Вы знаете, похоже, это не работает для… Во всяком случае, для нас, латиноамериканцев, прямо сейчас.       Она имела в виду горькую правду.       У человека гораздо больше шансов получить политическое убежище, если он приезжает из Польши или Ирана, чем если он приезжает из Гватемалы. Беженец должен был бежать от «правого» злого правительства.       — Однако этот человек — этот Рубио Ариспе — чье имя я написала на этом листе бумаги, дважды преследовал своих жертв в Техасе. Он убил одного в Сан-Антонио, другого здесь, в Нью-Йорке.       — Вы уверены в этом?       — Точно также я уверена и в остальной информации. Мы уверены. Я не смогла доказать это в суде.       — Вы обращались в полицию?       — Оба убийства нераскрыты. Мой друг, юрист, из Сан-Антонио обратился в тамошний отдел по расследованию убийств, чтобы узнать, не могут ли они отследить это имя. Они проверили свой компьютер, Национальный список преступников или что-то в этом роде…       — Национальный информационный центр по борьбе с преступностью.       — Да, это. Но об этом человеке не было никакого упоминания.       — Они проверили файлы местной разведки?       — Да. Ничего нет.       — Как насчет местных?       — Да. Мистер Марсон сделал это для нас. Ничего не нашли.       — Что Вы знаете об этом человеке?       — Только то, что он из Гвадалахары и его несколько раз опознавали семьи desaparecidos.       — У Вас есть его фотография?       — Нет.       — Как вы думаете, почему именно он преследовал этих людей до Нью-Йорка?       — Наверное, потому, что он провел здесь много времени и знает, как сориентироваться.       — Но он гражданин Мексики?       — Насколько мы знаем.       — Вы проверили, есть ли у него здесь семья?       — Да. В телефонной книге всего восемь фамилий Ариспе, но ни одна из них не признается, что знает его.       — То же самое в Сан-Антонио?       Она кивнула.       — Если у вас нет его фотографии, как эти люди смогут его опознать?       — Как я вам говорила, мы сравниваем записи. Этого человека узнал кто-то в Гвадалахаре, кто знал его брата и видел их вместе. Поэтому мы знали его имя. Отсюда всегда было легко узнать, когда он в чем-то участвовал — если бы были свидетели. Его всегда описывали как человека с un labio muesca, надрезанной губой. Нижняя, ближе к центру. Порез, я думаю, не естественное уродство. Двойное несчастье для него потому, что он всегда признается.       — Есть ли в нём еще что-нибудь примечательное?       — Он индеец. Он не очень высокий и довольно смуглый. Это всё, что я когда-либо слышала о нем. За исключением того, что волнует только жен, дочерей и матерей.       — О чем Вы?       — Что он крайне жестокий.       Торп посмотрел на неё. В угасающем свете он мог видеть мышцы её горла. Они были напряжены, натянуты, и он догадался, что эта женщина уже очень давно не знала спокойных ночей.       — Благодарю Вас, — сказал он. Помолчал мгновение, а затем спросил: — Как долго Вы этим занимаетесь?       — Три года, — она колебалась, глядя на маленький цветок в своих пальцах. — Моя «личная трагедия», мистер Торп, заключается в том, что я потеряла сына и мужа из-за текос. Я прожила в этой тени шесть лет. Я знаю, о чем говорю.       Торп снова услышал это слово. Потерянный.       Никогда это не поражало его так остро, как прошлой ночью на песчаном тротуаре Анастазиа и здесь, сейчас. Морально или духовно без надежды.       Потерянный. Впустую потраченые время или возможности.       Потерянный. Как о поражении.       Потерянный. Если вещь пропала, но её можно найти, значит, она не на своем месте. Но если вещь пропала и её нельзя найти, она… потеряна. Это касалось Майка Уилера. Это касалось тех мужей и сыновей.       — Потерянное есть потерянное, ты это знаешь, а прошлое есть прошлое . Тайна. Никогда больше.       В глубоком фиолетовом свете, заливавшем крыльцо, Торп всё ещё различал цветы бромелиевых и более светлые цветы бегоний. Он всё ещё мог рассмотреть пассивные очертания глиняных урн майя и печаль, которой не было конца в глазах Ренаты Ислас.

***

      Через полчаса Торп притормозил Ванден плас в квартале от поместья Гамбино, проезжая мимо припаркованной машины, из которой, как он знал, велось наблюдение. Он подъехал к подъездной дорожке, уже выставив свой значок, прижимая его к опущенному окну, когда сворачивал, и был немедленно остановлен, еще до того, как задние колеса его авто оторвались от проезжей части. В свете фар виднелись те же фигуры, тот же отблеск автоматического оружия, намеренно выставленного напоказ, только фигуры были другие, двигающиеся, поворачивающиеся и смотрящие на него из темноты за пределами лучей фар его служебного авто. Снова резкий свет фонарика заиграл на его лице; снова он едва сдерживал свой гнев.       — Не могли бы Вы включить только габаритные огни, пожалуйста?       Торп выключил фары.              Мужчина у окна взглянул на значок Торпа. Этот был совсем другим человеком, чем накануне вечером: слегка полноватый, с плотной кожей и густыми усами.       — Чем мы можем Вам помочь, сеньор? — он опустил луч фонарика.       — Я хотел бы поговорить с мистером Уоркмэном. Господин Гамбино сказал, что будет рад мне помочь.       — Он ждет Вас?       — Нет.       Мужчина вышел из-под света фар Торпа и заговорил с кем-то на другой стороне машины. Торп наблюдал, как шея мужчины двигалась под тугим воротником, а его голова терялась в темноте. Разговор затянулся, и Торп задавался вопросом, были ли какие-либо инструкции на его счет от их службы безопасности. Двигатель его автомобиля работал на холостом ходу. Несколько мужчин тихо переговаривались между собой. Затем один передал сообщение по рации. Наконец лицо мужчины снова появилось в свете фар на приборной панели, обрамленное стеклом.       — Мистер Уоркмэн спрашивает, не будет ли Вам удобнее встретиться с ним завтра в десять часов?       — Нет.       Мужчина нахмурился и наклонился ближе, как будто не расслышал Торпа. — Простите, сеньор?       — Я сказал нет. Сейчас самое подходящее время. Это не светский визит. Это официальное расследование ФБР.       Мужчина мгновение смотрел на Торпа, а затем его голова снова скрылась в темноте. На лужайке раздался крик, снова треск радио, в ответ раздался еще один крик. В окне снова появилось лицо мужчины.       — Будьте добры, следуйте за этим человеком, — сказал он и направил сильный луч своего фонарика на фигуру перед машиной Торпа.       Торп вывел Ванден Плас на холостой ход, и янтарные габаритные огни его авто светились за спиной у его сопровождающего. На этот раз, однако, они прошли немного мимо освещенных ступенек лоджии, ведущей через фасад дома, к узкой подъездной дорожке, которая петляла сквозь стену кустарника. Сопровождающий повернулся и остановился, жестом приказав Ксавье заглушить мотор и включить габаритные огни. Он подошел к двери автомобиля и открыл её.       Торп вышел из машины, и сопровождающий уже был рядом с ним, закрывая за ним дверь. Не говоря ни слова, они двинулись по аллее через беседку, сопровождаемый небрежно нес при себе пистолет-пулемёт, маленькая пряжка на ремешке ритмично позвякивала. Это был единственный звук, кроме их шагов по тротуару, когда они шли к бледному, цвета морской волны сиянию ландшафтных фонарей в конце подъездной дороги. Они вышли на открытую площадку с освещенным бассейном, вода в котором была неподвижна, как лист стекла цвета морской волны. Тротуары извивались среди пышной листвы, окруженные крошечными огнями, которые указывали их путь ещё долго после того, как сами дорожки исчезли в темноте.       Они прошли между ближним концом бассейна и многоярусной террасой в задней части дома, повернули и пошли вдоль края бассейна в дальнем конце.       Еще двое или трое охранников сидели в шезлонгах возле бассейна и курили, наблюдая за их приближением, их смуглые лица отражали голубой свет воды.       Сопровождающий Торпа говорил с ними по-испански, и они устало отвечали. Скука солдат на привале.       Как раз в тот момент, когда Торп подумал, что они собираются войти в домик у бассейна, они свернули направо, в темноту, по одной из освещенных дорожек, продолжая путь через заросли банановых растений и гибискуса. В темноте мерцали светлячки, как будто некоторые из крошечных тротуарных фонарей отделились и уплыли на свободу.       Они подошли к тускло освещенному бунгало с каменным патио перед домом, покрытым крышей из пальмовых ветвей. Сопровождающий поговорил с двумя охранниками на бамбуковых стульях и, не останавливаясь, открыл входную дверь, отступив назад, чтобы позволить Торпу пройти вперед.       Бунгало было простоватым только снаружи.       Внутри были хорошо знакомые Торпу телевизионные мониторы и панели с электрическими принадлежностями для оборудования видеонаблюдения, которое использовалось для охраны домов и территории многих богатых нью-йоркцев. На шкафу над картотекой лежали телефоны и запасные комплекты портативных радиоприемников. На конфорке возле двери стоял кофейник с кофе, на вид крепким и свежим. На ближайшей вешалке на стене висели два автомата и пиджак. В комнате было почти холодно из-за кондиционера, и она была полна теней. Единственным источником света были пара маломощных настольных ламп и тусклое свечение телевизионных мониторов. Здесь пахло застоявшимся сигаретным дымом — крепким табаком, давно погасшими окурками, гарью поверх прогорклого дыма.              Сопровождающий закрыл дверь, и Торп оказался наедине с худощавым мужчиной лет под сорок, который стоял за столом в галстуке и белой рубашке и смотрел на Торпа слегка опухшими красными глазами, казавшимися необычно большими для его головы. Лицо у него было длинное и узкое, с таким же узким носом, заметно выступающим вперед. Верхняя губа у него была маленькая, слегка сжата к центру, и в тусклом, неестественном свете он казался значительно темнее большинства мексиканцев, хотя у него не было четко выраженых индейских черт. Его прямые волосы блестели и были аккуратно разделены пробором. В наплечной кобуре под его левой рукой висел большой пистолет, и он курил сигарету, от которой дважды затянулся, прежде чем заговорить.       — Я Джимми Уоркмэн. Чем я могу Вам помочь? — он протянул Торпу ладонь, но сдержанность выражения его лица плохо сочеталась с его словами или действиями. Его рукопожатие было крепким, и он задержал руку Торпа на мгновение дольше, чем казалось необходимым, пристально глядя на него при этом.       — Мне нужно прояснить кое-что относительно Вашей позиции в нашем расследовании, — сказал Торп, стараясь убрать руку. Но Уоркмэн продолжал крепко сжимать его ладонь.       Уоркмэн посмотрел на него без всякого выражения.       — Вас смущает то, что я сказал ранее?       — Я этого не знаю, — усмехнулся Торп. — Я не читал Ваш отчет.       Лицо Уоркмэна оставалось пассивным.       — Не понял?       — Детективы, которые говорили с Вами сегодня, проводят официальное расследование этой стрельбы, — пояснил Торп. — Но «инцидент» имеет разные уровни сложности. Поэтому существуют разные уровни расследования.       Его прямолинейность не ускользнула от внимания Уоркмэна.       Именно мексиканцы изобрели тонкое искусство притворства, что накануне вечером блестяще продемонстрировал начальник Уоркмэна. Для них это был естественный способ отвести конфронтацию, или приукрасить неприятные факты, или просто солгать. Прямота подразумевает приверженность. В жизни нужно было быть гибким; иносказательности оставляли варианты открытыми. Торп ожидал, что это культурное знакомство с косвенностью пойдет ему на пользу. Уоркмэн вряд ли стал бы подвергать сомнению нестандартные процедуры Торпа. Это было ещё кое-что, что, как он был уверен, знакомо Уоркмэну.       Мужчина кивнул, слегка прикрыл глаза и в последний раз затянулся сигаретой, прежде чем настойчиво потушить её в стеклянной пепельнице, уже наполненной окурками.       — Пожалуйста, сядьте, мистер Торп, — сказал Уоркмэн, предлагая Ксавье стул напротив стола. Он тоже сел и оперся предплечьями о стол. Его худощавое телосложение производило впечатление подтянутых сухожилий и поджарых мышц.       — Когда я вчера вечером разговаривал с мистером Гамбино, — начал Торп. — Он дал мне понять, что понятия не имеет, кто мог хотеть его убить. Он немного рассказал мне о своей работе в политике, упомянул, что у всех политиков есть враги, и я могу только догадываться, что, возможно, угроза исходит от кого-то, кто затаил на мистера Гамбино политическую обиду. Вы тоже так считаете?       — Это, безусловно, возможно, — кивнул Уоркмэн. — Конечно. Но, на самом деле, не столько мое дело знать идеологию того, кто хочет причинить зло синьору Гамбино. Это было бы невозможно в любом случае. Я всего лишь офицер его службы безопасности. Долг моих людей и мой собственный — защищать его жизнь, и это наша единственная забота.       Когда Уоркмэн сел, он взял в руки портативную радиостанцию ​​и, отвечая Торпу, медленно проталкивал конец её вытянутой антенны ладонью открытой руки, пока она полностью не исчезла в футляре.       — У Вас есть подозреваемые? Предположения, кто мог совершить это нападение?       — Я хотел бы помочь Вам, — улыбнулся Уоркмэн. Он отложил рацию и потянулся за пачкой сигарет, лежавшей на столе. Жестом предложил одну Торпу, но тот отказался, взял сигарету для себя и провел пальцами по её краям, разглаживая бумажную основу, наблюдая, как его пальцы трогают тонкий папирус.       — Los tecos de choque , — сказал Торп, наблюдая за лицом Уоркмэна. — Кажется, здесь замешаны они.       — Действительно? — Уоркмэн не удивился и не подал виду, что удивлен, когда закуривал сигарету. Произнеся это единственное слово, он слегка приоткрыл рот, позволяя дыму выходить из его губ и ноздрей, как из чугунной пепельницы в виде черепа, которую Торп видел в особняке убитого байкера.       — У вас не возникло подозрений на этот счет?       — Никаких.       — Вы знаете, кто они такие?       — Я слышал о них.       — А что Вы слышали?       — Только сплетни и слухи.       — О чем? Конкретно.       — Я слышал только название, — сказал Уоркмэн, отмахнувшись от вопроса взмахом руки. — Я даже не помню обстоятельств, причин.       Он сделал паузу.       — Может быть, я думаю, это какие-то ультраправые террористы.       Это последнее замечание было почти запоздалой дерзостью, но оно подсказало Торпу, что Уоркмэн всё знает, и дало Ксавье возможность впервые взглянуть на ход мыслей этого человека.       — Вы не знаете, текос когда-нибудь действовали на территории Соединенных Штатов?       — Откуда мне знать что-то подобное?       Лампы на столе стояли на неудачной для Уоркмэна высоте и отбрасывали нелестную тень на необычные пропорции его лица. Когда он затянулся сигаретой, его длинные щеки втянулись, подчеркивая выступающие скулы. Его манерность вместе с неправильной конфигурацией теней создали эффект хищности.       — Вы когда-нибудь слышали о Рубио Ариспе?       — Нет! — ответ был слишком поверхностным, тон слишком ровным.       Торп решил попробовать другой подход.       — Сколько мужчин работает у Вас? Здесь, в Нью-Йорке?       — Шесть.       — Мне нужны их имена, адреса и визы. Если вы не можете дать их мне сейчас, я попрошу кого-нибудь забрать их утром.       Уоркмэн не выказал ни напускной беспечности, ни бравады. На его лице не дрогнул ни один мускул.       — Зачем вам понадобились эти имена, мистер Торп? Вы подозреваете кого-то из моих людей?       Торп посмотрел на Уоркмэна. Он хотел выйти за рамки изученного фасада.       — Я могу оценить давление вашей ответственности. Это непростая задача… пытаться защитить такого человека, как господин Гамбино. Практически, это невозможно. Но меня беспокоит то, что вы держите эту ответственность в перспективе. — Торп сделал паузу, чтобы подчеркнуть сказанное, а затем заговорил с расстановкой. — Эта страна — не Мексика. И Ваш президент не контролирует Нью-Йорк, а Гудзон — это не река Тула.       На этот раз маска усталости и корыстной сдержанности Уоркмэна подвела его. Его глаза заблестели, а твердые хрящи челюстных мышц быстро пробежали по грубому лицу, а затем расслабились. Торп действительно почувствовал перемену, прилив энергии между ними. Это было удивительное ощущение, в отличие от простого гнева, которого он ожидал.       Но через несколько секунд Уоркмэн взял себя в руки и заговорил тем же тоном, каким общался до сих пор.       — Боюсь, что Вы, возможно, наткнулись на какую-то недостоверную информацию, мистер Торп. Я думаю, Вам, возможно, следует пересмотреть свои источники.       — У меня надежные источники.       Уоркмэн молча склонил голову.       — Я не знаю, что Вы, возможно, слышали, сеньор, но могу заверить Вас, что моя единственная забота здесь — защитить жизнь мистера Гамбино. У меня нет желания оказаться незваным гостем, — он посмотрел на сигарету в своих пальцах, изучая поднимающийся дым.       Наблюдая за ним, Торп был поражен, увидев что-то новое. Глаза Уоркмэна, которые Торп заметил только из-за их припухлости и покраснения, когда впервые вошел, на самом деле были единственными чертами на его странном лице, отличавшимися ровной симметрией. Они и в самом деле были очень красивы, привлекательны тем миндалевидным разрезом, который часто бывает у женщин.       Пока Торп молча разглядывал мужское лицо, Уоркмэн внезапно оторвался от горящей сигареты и встретился с ним взглядом.       Был момент, когда они просто глядели друг на друга, а затем Уоркмэн сказал: — Однако я надеюсь, Вы сами понимаете, что господин Гамбино не лишен влияния в США, также как и в Мексике.       Торп ответил не сразу.       Он смотрел на Уоркмэна пристально, неторопливо, позволяя молчанию заранее подчеркнуть то, что он собирался сказать.       — В данном случае, мистер Уоркмэн, я могу обещать Вам, что это не будет иметь ни малейшего значения. На самом деле, это совершенно не имеет значения. Я здесь, чтобы сказать Вам, что за Вами и Вашими людьми будут пристально наблюдать. Ваше пребывание в Мексике задокументировано… Если я решу, что Ваше присутствие здесь «противоречит общественному благополучию», я подниму Ваше досье. Я добьюсь Вашей депортации в течение двадцати четырех часов.       Уоркмэн резко встал, его длинное лицо осунулось, он поднес руку ко рту и затянулся сигаретой. Когда он убрал руку, то спросил: — У Вас есть ещё какие-нибудь вопросы?       Дым клубился вокруг его губ, скрывая их. Его прекрасные глаза, казалось, были залиты маслом. Торп почувствовал, как в животе у него что-то вспыхнуло. Он внезапно пришел в ярость, но не из-за властного жеста Уоркмэна, которым тот отпустил его, не из-за его игры в кошки-мышки и не из-за его наглости.       Торпа взбесило нетерпение мексиканца, как будто расследование ФБР не заслуживало его полного внимания или искреннего уважения, как будто убийства, совершенные за последние двадцать четыре часа, можно было проигнорировать надменным жестом бесцеремонной и грубой нетерпимости.       Он медленно поднялся, думая, что не знает, что собирается сделать или сказать, когда наконец встанет, и его взгляд был прикован к прекрасной фигуре Уоркмэна, красота которой казалась болезненной в таком человеке. Выпрямившись в полный рост, он вытянул руку так, что указующий перст оказался в дюйме от переносицы Уоркмэна.       — Мой напарник был убит этими людьми, — Ксавье говорил с тщательно выверенной интонацией, но его голос был напряженным, в горле пересохло от гнева. — Вы связаны с ними… что означает, что Вы связаны с этими убийствами… что означает, что Вы связаны со мной. Я владею частью Вас, мистер Уоркмэн, и когда придет время, я приду и возьму это от Вас.       Он держал палец перед носом Уоркмэна, а мягкие глаза мексиканца смотрели мимо него, упираясь в потемневшие от гнева глаза Торпа. Чем дольше они стояли там, тем злее становился Торп, но Уоркмэн не проронил ни слова. Они были словно каменные люди, и единственным движением вокруг них был дым от сигареты Уоркмэна, который тонкой колеблющейся струйкой поднимался между ними.       Внезапно Торп повернулся и вышел из бунгало, дым тянулся за ним в спящую ночь.       Конвоир, который его привел, встал с того места, где он сидел на корточках, и разговаривал с другим охранником. Он сразу понял, что что-то не так, оглянулся на дверь бунгало, затем поспешил догнать Торпа, который не стал ждать, а пошел вперед в одиночестве между фонарями и банановыми деревьями. Он снова поспешил мимо кабинки для переодевания и бассейна, терраса была окрашена в зеленый цвет от ландшафтного освещения высоко над деревьями, через темный туннель кустарников к подъездной аллее.       Конвоир побежал вперед и открыл дверь его автомобиля. Торп завел двигатель и включил фары. Он скрылся с дороги прежде, чем люди Гамбино смогли сыграть свою роль.       Отъезжая, он несколько раз глубоко вздохнул и попытался успокоиться.       Господи Иисусе, что, по его мнению, он делал?       Его первым побуждением было отругать себя: это была глупая выходка, он вел себя неразумно. Но Торп знал, что это не так. Затем, в какой-то момент, он понял, что ни один из прежних аргументов не имеет силы. Что же, в конце концов, он натворил? Он потерял самообладание.       Ради всего святого, Майк Уилер был убит, а он ругал себя за то, что потерял самообладание. Какая грань его реальности расколется первой? Какая грань сломается, погрузив его в бесконечное падение?

***