Последствия

***

      Даниэль Ферретти рухнул на водительское сиденье старого «Вольво» так, что над дверью виднелись только его глаза, и смотрел в опущенное окно на бледно освещенный гараж. Он обильно вспотел от страха и жары, а тяжелые очки всё время сползали на его маленький нос. Простое подталкивание их вверх опытным движением среднего пальца не приносило никакой пользы, потому что мост черепаховой оправы был настолько маслянистым, что сразу же соскальзывал вниз. Ему пришлось снять очки и вытереть их насухо полами гуаяберы.       Подол его рубахи был единственной её частью, которая оставалась сухой. Остальное было мокрым от пота и липло к его белой дряблой плоти, как целлофан. Но он не жаловался. Учитывая события дня, которые привели к тому, что он оказался здесь, ему повезло, что он всё ещё был жив, чтобы потеть.       По стечению обстоятельств, ему пришлось преподавать один предмет во втором семестре летней школы. Это был обязательный курс для второкурсников, и туда никто не приходил, поэтому он тоже не был заинтересован в этом. А когда студенты всё же заходили в его аудиторию, то выглядели так, будто проглотили противное на вкус лекарство, и он тоже; у него были другие заботы. Что ещё хуже, это были послеобеденные занятия. Для него это было не самое лучшее время суток, особенно в летнюю жару.       Итак, некоторые студенты подписались на его курс, и каждый день он вынужден был появляться в кабинете, раздавал несколько листов с информацией, которую слушатели должны были запомнить для теста в конце недели, и спросив, есть ли у них какие-либо вопросы — а их никогда не было, — распускал класс.       Так было до сегодняшнего дня.       Он заметил девушку в первый день не из-за того, что у неё было, а из-за того, чего у неё не было. У неё не было пышной груди. Её задница не была красивой и упругой. Её волосы не были светлыми, черными или каштановыми, из головы торчали редкие, тусклые соломенные пряди цвета старых газет. Короче говоря, она не была кандидатом на повышение успеваемости на его частных консультациях. И сегодня, когда Ферретти спросил, есть ли вопросы, она робко, нерешительно подняла тонкую ручку.       Ему потребовалось двадцать минут, чтобы ответить ей. Не потому, что он был многословен, у неё находился дополнительный вопрос, а потом ещё и ещё. Он вещал со сдержанным терпением — она могла бы быть подсадной уткой из администрации университета и шпионить за ним — и он мысленно отрабатывал её деньги, заплаченные за его курс, которые маленькая сучка, похоже, была полна решимости получить.       В то время как обычно он возвращался в свой кабинет через пятнадцать минут после начала лекции, сегодня Ферретти вернулся через тридцать пять минут и как раз вовремя, чтобы завернуть за угол коридора, где находился его кабинет, и увидеть двух мужчин, стоящих у двери его кабинета. Один склонился над замком и взламывал его, а другой следил за коридором, хотя Ферретти понадобилась доля секунды, чтобы увидеть и понять, что происходит, и отпрыгнуть назад, охранник кампуса в это время смотрел в коридор в противоположную сторону.       Ферретти сбежал по лестнице, через двор, отделяющий Эрби-холл от главного здания к северу от него, и поднялся на второй этаж, где нашёл пустой класс на южной стороне. Когда он влетел в аудиторию, то запер за собой дверь и задраил окна, предварительно задернув жалюзи, чтобы хоть как-то скрыться, но при этом видеть оба входа в Эрби-холл.       У него сильно забилось сердце, а бок болел от бега. Он не бегал так много уже пятнадцать лет. Ферретти ощупал свой живот, жалея, что не продолжил свою давно заброшенную привычку кататься на велотренажере в гараже.       Эти двое мужчин пробыли в здании не полчаса, а, похоже, всё начало дня. Ему хватило времени, чтобы представить, что эти двое вполне могут вписаться в любое количество сценариев, которые ознаменуют начало конца. Он не был легко паникующим и возбудимым человеком, но это не означало, что он был неспособен нервничать. Теперь он был ошеломлен.       Они знали о нём. На самом деле, он никогда не думал, что будет к этому причастен.       Ферретти так тщательно всё спланировал. Так ловко. Кто были эти двое? Он мог предполагать, кто они. И все же он был удивлен, что кто-то заподозрил его. Но другого объяснения быть не могло. Зачем ещё кому-то врываться в его офис?       Когда мужчины вышли из восточного конца здания, он вздрогнул.       Он хорошенько их рассмотрел, а затем бросился к двери, пробираясь сквозь столы, оставляя за собой раздвинутую мебель и беспорядок.       Он спустился по лестнице и вышел на торговый центр, который, к счастью, был закрыт.       Ферретти сразу заметил их и последовал за ними сквозь толпу студентов на расстоянии пятидесяти ярдов позади. Войдя на одну из парковок, он срезал путь к выходу и стоял там, присев на корточки и глядя на них через окна соседних машин, когда они выезжали. Он запомнил номерной знак.       Быстрый звонок с его сотового из соседнего здания студенческого союза в государственное автомобильное управление сообщил ему, что машина зарегистрирована на господина Пагсли Фрампа.       В свой кабинет он больше не вернулся.       Ферретти ничего не делал почти пятнадцать минут, пытаясь успокоиться, решить, что делать дальше. Если бы Уоркмэн знал, где находится его офис, то он догадался бы и почти обо всем остальном. Где Ферретти жил. На какой машине он ездил.       Последнюю проблему он решил, позвонив Люси Бреман, стройной, длинноногой коллеге-профессору с крутыми бедрами и роскошной грудью, чей кабинет находился прямо по коридору напротив его кабинета.       Он посетовал ей, что его машину пришлось отвезти в мастерскую, и он на несколько дней остался без колес, и спросил: не могла бы она одолжить ему свою вторую машину?       Муж Люси, Клиффорд, недавно сбежал с другой женщиной, оставив её с почти исчерпанными счетами по кредитным картам, квартирой, которую она не могла себе позволить только на свою зарплату, и его «Вольво» 2008 года выпуска со сломанным кондиционером.       Она встретила его на заправке в квартале от кампуса — он сказал ей, откуда отбуксировали его машину — и отвезла в свою квартиру.       По дороге она заговорила о своей «ситуации», и к тому времени, когда они приехали, и он поднялся с ней за ключами, она уже была в слезах и удивила его тем, что внезапно и без предисловий начала раздеваться, плача и снимая с себя одежду, параллельно умоляя его лечь с ней в постель.       Ферретти казалось, что он смотрит фильм, что это происходит с кем-то другим. Это был странный опыт — совокупление с рыдающей женщиной, которая, тем не менее, сумела довести себя до удивительного безумия страсти, которого он не ожидал от неё даже в самых идеальных обстоятельствах.       После этого она вызвала в его воображении другой вид страсти: кричала, чтобы он убирался, стояла обнаженной на кровати, бросала в него его брюки и рубашку, затем, шатаясь, добралась до шкафа и кидалась в него одеждой бывшего мужа.       Он натянул на себя свои вещи в гостиной, завязал шнурки и несколько секунд слушал её плач в спальне. Затем он взял ключи с обеденного стола и ушел.       Бензобак «Вольво», конечно же, был пуст. Клифф действительно был ублюдком.       Ферретти заправил его на колонках самообслуживания на заправке «Эксон», пролил немного бензина на свои ботинки, намочив одну штанину, но в конце концов сумел зафиксировать маленькую защёлку, которая удерживала работающую форсунку, пока он подошел к телефону-автомату и позвонил домой. Он сказал жене, что опоздает, наплёл что-то по поводу совещаний сотрудников учебной программы. Не имело значения, что он сказал. Он всё время лгал ей, и она всё принимала.       Следующее, что он сделал, это попытался связаться с Биасом Медрано.       Мелендес исчез, остались только он сам, Биас и Рубио. Поскольку он понятия не имел, где находится Биас, единственным средством связи был их тайник. Ему нужно было знать, знает ли Биас что-нибудь об этом последнем событии. Теперь он мог видеть, что ошибался, полагая, что знание Торпа о существовании Рубио Ариспе не было достаточно важным, чтобы передать его Биасу через dead drop. Теперь у него было вдвое больше причин использовать его. Где-то произошла утечка. Ему нужно было знать, схвачен ли сам Биас.       Они выбрали один из гаражей на тихой улице в районе к северу от парка Инвуд-Хилл. В северо-восточном углу гаража между бордюром и самим гаражом располагалась благоустроенная площадка, на которой росли карликовые пальмы. Рядом с ними стоял цементный столб, шестиугольная стела, оставшаяся с 1940-х годов, на которой был установлен дорожный знак и который был опоясан двумя металлическими полосами, чтобы предотвратить растрескивание.       Если в тайнике должно было быть сообщение, то небольшой листок бумаги, сложенный треугольником, помещался в верхнюю из двух металлических полос. Само сообщение должно было находиться на втором этаже гаража, зажатое между цементным столбом и стеной парковочного места.       Ферретти доехал до назначенного тайника и объехал квартал, когда обшарпанный салон «Вольво» наполнился тяжелым смолистым запахом бензина, исходившим от его промокших ботинок. Он ничего не увидел на цементном столбе, даже после того, как обошел квартал во второй раз и посмотрел на землю под знаком на случай, если бумажный треугольник случайно упал со своего сигнального столба. Но там ничего не было. Отлично!       Затем он поехал в парк Инвуд-Хилл и остановил «Вольво» в тени катальпы.       Осмотревшись в машине, он нашел на заднем сиденье стенографический блокнот и вырвал из него лист бумаги. Когда он потянулся за фломастером, который всегда носил с собой в сумке, он с ужасом понял, что не может зашифровать сообщение. Ключ с кодом был спрятан в гараже его дома. И он, чёрт возьми, точно не мог рискнуть зайти туда, чтобы забрать это. Он заколебался. Вот же дерьмо! Что ж, ничего не поделаешь. Времени у него оставалось не так уж много. Он должен был рискнуть. Боже, всё на его глазах разваливалось. Он начал писать сообщение Биасу.       «М. бежал в Мексику. Полиция знает, что А. замешан в этом и ищет его. Люди Уоркмэна ворвались в мой кабинет и искали меня. Я не могу вернуться домой. Произошла утечка информации? Мне нужно знать. Будь осторожен. Я плыву по течению, пока не получу от тебя весточки. Ф.»       Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы написать сообщение. Пот на его ладонях размазал чернила, когда он возился с бумагой, складывая её, но текст был вполне разборчив. Он был таким мокрым от пота, что почувствовал, как к вони бензина примешивается какой-то затхлый запах. Это был не запах человеческого тела — по какой-то причине, химический, как он предположил, у него никогда не было такой проблемы; что-то вроде запаха влажной шерсти.       Он оторвал взгляд от газеты.       Господи Иисусе, внезапно подумал он. Что за нелепая мысль. Шерсть была в Нью-Йорке товаром, которым пренебрегали, особенно в июле. Кроме бензина никакого запаха не было.       Что, чёрт возьми, с ним случилось? Было ли это так, как всё началось: реальность и галлюцинация прыгали взад и вперед через свои границы, замыкаясь? Он потерял контроль над сознанием? Мог ли он доверять себе? Боже. Он не мог сейчас так думать. Он себе этого не позволил.       Снова взглянув на газету, Ферретти попытался подумать, следовало ли ему сказать в сообщении что-нибудь ещё. Он решил, что нет. Что-то большее прозвучало бы непрофессионально.       Он вырвал еще один лист бумаги из блокнота Клиффа и сложил его треугольником, и в памяти его всплыл один момент, о чем он никогда не вспоминал раньше, о тех маленьких шляпах, которые его старший брат делал для него из сложенных газет.       Закрыв дверь машины, которую он распахнул, чтобы рассеять накопленные запахи и, как он надеялся, уловить случайный поток воздуха, Ферретти завёл машину и поехал обратно в гараж.       На этот раз он обогнул квартал по часовой стрелке, так что оказался на переулке рядом с ландшафтным дизайном. Он остановился и вышел, оставив двигатель «Вольво» работать, а сам встал на цыпочки и воткнул бумажный треугольник в металлическую ленту.       Единственным недостатком тайника в гараже было то, что каждый раз, когда им приходилось доставлять или получать сообщение, приходилось платить минимум по доллару.       Он взял в автомате билет, подождал, пока поднимется стрелка, и поехал на второй этаж.       На 28 месте была припаркована машина, поэтому он остановился, снова оставил «Вольво» на холостом ходу и сунул сложенную записку за стойку, убедившись, что её не видно из прохода, убедившись, что она плотно зажата и не упадёт вниз.       Вернувшись в машину, он поднялся на верхний этаж и обнаружил пустое парковочное место с видом на центр города. Он заплатил за час, и идти ему было некуда. На самом деле, было бы лучше, если бы он оставался «невидимым».       Верхний этаж был почти пуст, и он нашёл парковочное место со свободными местами по обе стороны, чтобы снова открыть передние двери «Вольво».       Он смотрел через верхушки деревьев на сталагмиты центра города. Ему нужно было подвести итоги.       Что, чёрт возьми, произошло?       Внезапно всё пошло прахом.       Как он на самом деле думал, каковы были его шансы выйти из этого невредимым? Раньше, когда он представлял себе последствия убийства, он всегда воображал, как на следующее утро открывает газету и читает об этом. Из всех жителей города только он знал правду. Он самодовольно следил за ходом расследования по газетам и телевидению, испытывая пьянящее чувство подлинной, анонимной власти. Человек, стоящий за кулисами. Высший пост реальной власти.       Но теперь ему было легче представить себе нечто другое. Постоянный страх. Непрекращающееся напряжение. Бессонные ночи. Неумолимая неуверенность.       Полгода назад он не сомневался, что это сойдет ему с рук, но теперь, когда, возможно, всего несколько часов отделяло его от осуществления того, что он так долго планировал, о чем думал и чего желал, ему казалось, что его причастность к этому делу может стать новостью на первой полосе вместо покушения.       Ему было стыдно за свой внезапный пессимизм, за свой — такой очевидный — страх. Казалось, что теперь, при первых признаках неприятностей, он впадал в состояние хныкающего ребенка.              Следующий вопрос: сколько времени у него будет после убийства?       На это было легко ответить: у него не было возможности узнать наверняка. Возможно, он с самого начала неправильно всё спланировал. Возможно, он был наивен, полагая, что сможет продолжать жить так, как жил всегда, будучи мозгом, стоящим за идеальным политическим убийством. Теперь казалось очевидным, что он должен был уйти вместе с Биасом и Рубио. Только дурак остался бы здесь. Уйти было умным и хитрым шагом. Нанести удар, а затем сбежать. Разве не этим они занимались? Конечно.       Затем он снова подумал об очевидном.       Если ему нужно было связаться с Биасом, зачем оставлять записку? Почему бы не подождать его лично? Он мог бы поговорить с Медрано, когда тот приедет проверять почту. Глупо было отправлять сообщения, когда он мог просто поговорить с ним.       Ферретти захлопнул двери «Вольво», завёл машину и с ревом помчался к спуску, спускаясь на второй уровень. Найдя место с хорошим обзором тупика, он дал задний ход — на всякий случай — и заглушил мотор.       Здесь он был далеко от улицы, не было ни ветерка, и было мрачно, но он чувствовал себя относительно спокойно. А после разговора с Биасом он почувствует себя ещё в большей безопасности.

***

      — Что ты думаешь? — спросил Биас.       Они сидели на приличном расстоянии от железнодорожного переезда Манхэттен-Уэст, на 33-я Западной, короткой улочке, которая шла параллельно рядом с железнодорожными путями на её западной стороне. Он просто хотел немного понаблюдать за перекрестком, вглядываясь, как по нему проезжают машины, которых в этот час ночи было немного.       — Выглядит неплохо, — сказал Рубио. — Но я надеюсь, что нам не придется ждать слишком долго.       Биас кивнул в темноте машины, и они оба снова уставились на перекресток. Медрано было интересно, о чем думает Рубио. Он задавался вопросом, сможет ли индеец предвидеть собственную смерть, когда придёт время, сейчас или в далёком будущем. Если судьба решила, что это произойдет во время этой операции, осознавал ли Рубио окончательность этого решения? Как такое произошло?       — Давай выпьем кофе и посмотрим карты, — сказал Биас.       Он завёл взятую напрокат машину, доехал до 10-й Авеню и свернул налево.       Проезжая под Гудзон-Ярдс, он затормозил в квартале от бульвара Chelsea Park и заехали в небольшое кафе «Citizens Of Chelsea».       Место было почти пустое, и они выбрали кабинку с окном, выходившим на освещенные небоскребы, толстые, как горные хребты, в сторону Галереи.       После того, как официантка принесла им кофе, они оба достали увеличенные копии страниц карты Манхэттен-Уэст и района Гудзон-Ярдс. Каждый из них снял колпачки с тонких фломастеров, и Биас начал перечислять названия улиц, а затем писать второе кодовое слово. Они аккуратно вносили второе название улиц поверх оригинала, переименовав каждую, находящуюся в непосредственной близости от железнодорожного переезда.       Согласно стратегии Биаса, Рубио должен был начать наблюдать за передвижениями Гамбино рано утром.       Он двигался за ним весь день, пока Биас торчал в районе перехода в туннель Линкольна.       Они договорились не общаться по рации до тех пор, пока Гамбино не войдет в зону, находящуюся в пределах определенного количества кварталов в непосредственной близости от перехода. Если бы оказалось, что Гамбино направляется к переезду, Рубио начал бы передавать однословные координаты, начиная с направления, противоположного тому, в котором на самом деле двигался лимузин.       То есть, если Гамбино направлялся на запад по Хьюстон-стрит и находился в Восточном Бродвее, двигаясь в сторону Филтон-Стрит, затем на Уолл-Стрит, затем в район Баттери парка; Рубио говорил: «Ист-Смит-Джонс… Бейли… Гленн… Сэйл», выкрикивая кодовое название каждого перекрестка, когда лимузин приближался к нему.       Благодаря этому методу Биас успел бы расположиться таким образом, чтобы увидеть точный момент, когда лимузин Гамбино окажется прямо над железнодорожным переездом и двадцатью пятью килограммами гексогена.       За чашками свежего кофе они несколько раз отрепетировали процедуру: Рубио своим шепелявым произношением называл направление и новые названия улиц, совершал неожиданные повороты, покидал обозначенный район «оповещения» и затем возвращался, в то время как Биас следовал за ним по своей собственной карте. После многочисленных пробных запусков каждый из них молча изучал свои карты, пока Биас не спросил: — Есть вопросы?       — Нет.       — Хорошо, — кивнул Биас.       Когда Рубио был удовлетворён, Медрано знал, что ошибок не будет. Люди Гамбино никогда не нарушали алгоритм. Индеец оставался жив благодаря своему глубокому пониманию каждой операции.       — Давай вернёмся каждый в свой отель и попытаемся немного поспать. Когда ты хочешь быть на месте?       Рубио задумался.       — Не позднее семи часов. Просто на всякий случай.       — Хорошо. Тогда я свяжусь с тобой по рации в семь часов.       — Буэно.       Биас встал и вышел из закусочной, оставив Рубио платить.       Он пересек Манхеттен-Уэст и направился к стоянке у Хьюстон-Плаза, где его ждала ещё одна арендованная машина. Отперев авто, он осознал, как напряжение последних нескольких дней истощило его энергию. У него не было времени на ежедневные тренировки в зале, и он чувствовал себя маленьким и сжавшимся изнутри, его плечи казались узкими и напряженными.       Сидя за рулём, он наклонился вперед и посмотрел на этот второй город в городе: комплекс полосатых фонарей, составляющих здания Хьюстон-Плаза, отделённые друг от друга изумрудными листами освещенных лужаек; офисные башни и отели, окружающие сердце Галереи и сверкающие, как куски пирита; а за ними, над всем этим, словно устрашающий материнский корабль, возвышался освещенный изнутри монолит небоскреба Хадсон Ярдс.       Этот второй город был прекрасен. Нереально и подавляюще. Так далеко, по географии и по духу, от крутых сухих ущелий Барранка-де-Облатос и Рио-Сантьяго, так далеко от широкого ночного неба пустыни Халиско с его меньшими огнями, более замысловатыми, более тонкими, но сделанными велико в сознании из-за полноты символов и мифов.       Он оторвался от руля и завел машину. Он не думал о своем маршруте, а просто поворачивал, чтобы добраться до Юго-Западного шоссе, которое должно было вернуть его на Стерлинг авеню. Его остановил светофор, и Биас узнал перекресток с оцепенелым беспокойством.              Он выглянул в окно и увидел в тридцати ярдах от себя, в ярких огнях подземного перехода, тротуар, на котором Теодоро завоевал свою славу, с честью удостоенный звания теко, верного Плеяде и хранящий самую строгую тайну за всё время её существования, где он прославился и закончил свою карьеру. Трудился с удовлетворением, что выполнил свой долг, беспрекословно подчиняясь воле Плеяды.       Биас всё ещё мог видеть кровавые пятна, которые были на месте тела, более темные, чем серый тротуар, где душа парня научилась страдать с улыбкой на губах, где он получил удовлетворение не от выполненного долга, а от чести умереть за Бога и Мексику, чтобы его дух мог жить столетие спустя в присутствии Святейшего человека, ради которого он убивал и был убит, — почетный конец из клятвы Плеяде.       И всё это, Теодоро, за то, что тебя сбил лимузин. Всё это для того, чтобы смешать твою кровь с охлаждающей жидкостью радиатора. Это ничего не значило. Возможно, даже меньше, чем ничего.       Когда загорелся зеленый свет, Биас выехал на автостраду и направился на восток, наблюдая, как город становится больше из ночи по мере его приближения. Затем вниз по выезду на Вашингтон-сквер, но не останавливаясь на перекрестке, а направляясь за него к более мелким улицам к северу от Washington Square Park.       Он ничего не ожидал, но с подчеркнутой осторожностью подошёл к переезду на углу гаража.       Замедлив скорость у знака «стоп», он посмотрел на цементный столб под дорожным указателем и увидел треугольник белой бумаги.       Ему казалось, будто кто-то внезапно поднялся из темноты заднего сиденья и слегка коснулся острием клинка его затылка. Его усталость растаяла, скука, охватившая его, пока он ждал своей постели в «Золотом Голубе», растворилась, забытая.       Не было никаких колебаний.       Обыватель, наблюдавший за перекрёстком, не увидел бы ничего интересного, кроме машины, которая приближалась, останавливалась, уезжала и исчезала в более плотном потоке машин через несколько кварталов.       Но Биас не совершил бы роковой ошибки и не проехал бы мимо снова, даже полчаса спустя. Он понимал, как это делается. Если человек с первого раза не верил своим глазам, «проверка» могла его убить. Он видел треугольник.       Он также не допустил бы ошибки, въехав в гараж на машине.       Это было хорошее место для тайника, хотя и при менее строгих обстоятельствах. Но теперь, когда до решающего удара оставалось всего несколько часов, когда Уоркмэн бродил по городу, а полиция и ФБР рыскали повсюду и исследовали улицы, как растерянные и обезумевшие осы вокруг разграбленного гнезда, он не хотел мириться с безопасностью этого соглашения. Распад операции был запланирован лишь в экстренных случаях, а чрезвычайная ситуация могла означать, что всё и вся было скомпрометировано… даже сам провал. Факт появления сообщения вызвал подозрения у любого субъекта.       Оставив машину в нескольких кварталах среди десятков других машин на одной из парковок медицинского центра «Парк Плаза», Медрано направился к гаражу в направлении центра города. Тротуары были старыми, защищенными тяжелыми деревьями. Биас слышал шум движения на Мейн-стрит в нескольких кварталах слева от себя и, оглянувшись назад, увидел Музей изящных искусств. Он пересёк несколько улиц, держась внутренней стороны тротуара, защищенного от уличных фонарей кронами деревьев. Лишь ноги его изредка мелькали в бледном свете.       Он остановился возле живой изгороди нандины и посмотрел на гараж под углом через дорогу.       Помещение занимало полквартала и было окружено старыми кирпичными пансионами и доходными домами тридцатых годов. Вход находился с другой стороны, вне его поля зрения.       Биас стоял неподвижно. Обливаясь потом. Смотрел вперёд.       Это было нехорошо, совсем плохо.       Они могли быть в полосах тьмы, отмечавших каждый уровень, в тени дворов затемненного окна в одном из старых домов.       — "В каждой операции", — снова подумал он, — "Были моменты, когда ты открыто подвергал себя слепому риску и у тебя не было права ожидать того, что ты надеялся получить".       Он вышел из тени и пересёк улицу, неторопливо и небрежно, на случай, если его заметят.       Биас не удивился бы, если бы испытал ту крупицу знания, которая, как он всегда верил, существовала в момент выстрела в голову, что тебя убили. Но этого не произошло, и он снова вошёл в тень, приближаясь к задней части гаража.       Не колеблясь, он перелез через низкую стену в черноту первого этажа. Он почувствовал небольшой уклон и понял, что находится на подъеме на второй этаж. Он двигался вперёд, пока не почувствовал стену, а затем пошёл, ощущая ребристый бетон под ботинками.       Достигнув второго этажа, он снова остановился, прислонившись к стене и рассматривая всё видимое со своей точки зрения. Машин было не так много, и у всех были закатаны и заперты окна. Наблюдатель не сможет сделать это, не задохнувшись.       Парковочное место номер 28 находилось за углом слева от него.       Он отступил в сторону и оказался на другой стороне пандуса, глядя в проход, ведущий к помещению 28. Машин было не так много.       Медрано рассматривал их, как мог, жалея, что у него нет бинокля, и напрягая взгляд на что-то необычное. И тогда он это сделал. Он ничего не увидел за рядами задних фонарей… и ещё одна пара фар.       Одна машина, стоявшая в двух местах от обрыва и поперек прохода, въехала на свое место. Из-за угла расположения прорезей машина была обращена в другую сторону, но он знал, что зеркало заднего вида будет выставлено так, чтобы не попадать в проход в его направлении.       Он наклонился, вытащил из-за пояса «Хеклер» и начал ползти под передними частями машин, протискиваясь между передними колёсами и бетонной стеной. Тогда между ним и машиной, за которой он наблюдал, было шесть таких. Через четверть часа он остановился перевести дух, лежа на полу гаража.       Когда Биас выровнял дыхание, он постепенно приподнялся, пока не смог заглянуть в окна двух оставшихся машин. Окна целевой машины были опущены, и он мог видеть, как кто-то ссутулился за рулем.       Снова опустившись на пол, он медленно полез в карман куртки, достал глушитель и навинтил его на ствол «Хеклера». Когда стало туго, он осторожно положил пистолет на пол гаража и вытер пот с тыльной стороны ладоней, запястий.       Затем он поднял «Хеклер», прополз под двумя оставшимися машинами и остановился у задней части «Вольво». Он посмотрел вдоль его борта и подтвердил свое предположение, что зеркало заднего вида было направлено на угол пандуса.       Это означало, что если водитель не обернётся, он не сможет увидеть, как кто-то приближается сзади к его машине с той стороны. Пригнувшись, Биас подобрался к переднему окну напротив водителя и слегка прислонился к дверце.       Мужчина за рулем беспокойно заерзал на сиденье, и машина заскрипела на рессорах.       Биас поднялся одним плавным движением, выставив «Хеклер» перед собой, а его руки вытянулись через окно и поместили ствол глушителя в нескольких дюймах от испуганного лица Дэниела Ферретти, чьи глаза за толстыми линзами в тяжелой оправе по-совиному расширились, а рот изумленно открылся, как будто толстяк был фаталистически готов к приёму своего собственного смертельного удара.

***