Theatrum Europaeum, невошедшая кварта

Вес мешка с письмами неприятно тянул плечо, поэтому Макс с облегчением поставил его на засыпанную соломой (нахуя и главное зачем – хрен знает) площадь перед замком Валленштайна, в ночной подсветке выглядевшим очень стрёмно. Макс уже хотел пожаловаться Герхарду на приступы графомании императора (правда, сам он ничего из этого не писал, поручая секретарям) и что им приходится результаты этих обострений таскать проклятому обиженному чеху, как осёкся, увидев, как Герхард снимает шпоры с сапог. В процессе едва не навернулся, но ухитрился удержать равновесие. – У Альбрехта пунктик на шум, – пояснил Герхард и показал на солому под их ногами, – Это чтоб шума от карет и лошадей не было. А если мы явимся к нему со шпорами, то он нас попытается ёбнуть с особой жестокостью... Проверять на себе не хотелось, поэтому Макс поспешно переобулся из сапог с ботинки, усевшись на мешок с письмами. Всё равно, как показывает практика, герцог их не читает. – Я же сказал, Фердинанд может пойти нахуй! – заорал из-за двери Альбрехт, когда слуга ему донёс о приходе Макса и Герхарда. "Безумие – это повторение одного и того же действия, раз за разом," – устало подумал Герхард, уже какой раз наблюдавший эту картину. И уже представлявший, что будет дальше. Поэтому за плечо оттащил Макса от двери, буквально за пару мгновений до того, как его ей бы с размаху ударили. – А, Герхард, Макс, привет! – как ни в чём не бывало поздоровался Валленштайн, отобрал у Макса мешок с письмами и понёс в комнату. Ничего не оставалось, как пойти за ним. – Нам же как обычно передать императору, что ты не хочешь возвращаться и тебе нравится на "гражданке"? – уточнил на всякий Герхард, плюхнувшись на стул. Макс с непривычки деликатно присел рядом. – Как обычно, да, – подтвердил Альбрехт, запихивая мешок в каморку. Оттуда выпали предыдущие письма, засыпав Валленштайну ноги, – И можете погостить у меня столько, сколько хотите... "Но чтоб через два дня исчезли!" – договорил на ухо Максу Герхард, уже давно наученный этим цирком с письмами. Сам Альбрехт так не сказал, занятый тем, что запихивал письма обратно в каморку. Цирк этот длится уже почти полгода, с того момента, как шведский король разгромил войска Тилли. И император решил попытать счастья и позвать Валленштайна обратно. Но тот пошёл на принцип и предложения императора игнорировал. Доводя монарха до нужной кондиции. И всем оставалось только наблюдать, чьё же кунг-ф... тьфу, не тот фандом, то есть, терпение окажется сильнее. Но жизнь решила внести свои коррективы. *** – Серьёзно?! Фердинанд прямо сам написал письмо? – удивился Альбрехт, когда Макс (в этот раз один) принёс ему очередное письмо с просьбой вернуться. – Прямо сам, да, – подтвердил Макс и отдал письмо Валленштайну. И пока тот жадно читал, невинно добавил, – Сам понимаешь, Тилли, конечно, крепкий старый пёс, но даже он вряд ли оправится после потери ноги. А никого толкового у нас больше нет... Что-то такое же и Фердинанд написал, разве что более цветисто и едва ли не прямо умоляя вернуться. Эго Альбрехта довольно урчало – своего он добился. Но старину Тилли всё же жалко. Тот хоть и занял его законное место, но такой жалкой судьбы, как стать безногим инвалидом, всё же не заслуживает. Да и если он уйдёт в отставку, то за ним может и Паппенгейм свалить, в знак солидарности. – Что ж, коль такое дело, я вернусь на свою старую должность, можешь так Фердинанду и передать, – и, несколько помявшись, поинтересовался, – А генерал Паппенгейм сейчас где?.. – Где-то в Швабии торчит. И либо пьёт с горя, либо режет шведов на ремешки, тоже с горя. – Ну хоть что-то не поменялось, это радует. Пока Альбрехт ехал в Вену, пришла новость – Тилли всё же отправился на рандеву со своей небесной женщиной. И хоть это можно было назвать приятной новостью – больше Валленштайна заменить будет некем, но, чисто по-человечески, было очень печально терять знающего человека. *** – Герцог Фридландский прибыл! В залу Валленштайн пошёл с максимально выёбистым видом. И, хоть и вошёл молча, но так и слышалось в его движениях "Я вернулся, сучки!" И все понимали, что так он не сказал вслух лишь из остатков уважения к монаршей особе. Потому что требование заранее пообещать ему шапку курфюрста – это прям за гранью ахуевшести. И теперь с этой ахуевшей скотиной приходилось мириться.