Эра абсолютного счастья

Старший исследователь согражданин Л. Э. Гервиль скончался от инсульта на рабочем месте приблизительно между четырьмя и пятью часами утра. Заместитель обнаружил его за столом, с телефонной трубкой в руке: судя по цифрам на маленьком зеленом индикаторе, старший исследователь принял звонок из Центра. Отправили телеграмму в столицу. На сверхскоростном поезде приехали бывшая жена и дочь-студентка — их, растерянных, уставших от поездки на край земли, встретили на станции в райцентре и пересадили в летательный аппарат, предоставленный Институтом. День был ясный, но ветреный; легкий четырехместный аппаратик дрожал, гудел и подпрыгивал, и столичных гостий совсем укачало. У определенного Институтом места жительства Гервиля их встречал работник почты, который, собственно, и отбил ту самую телеграмму. Водитель объяснил, что Теша присматривал за согражданином исследователем, содержал в чистоте жилье и все такое прочее. — Понимаю, — сказала бывшая жена согражданина Гервиля, пожимая протянутую руку своей рукой в лайковой перчатке. Тийфан — «Теша», как его фамильярно представили — коротко взглянул ей в лицо. Похоже, жена и в самом деле понимала, и Тийфану стало неприятно: не оттого, что ее ничуть не удивило, какого лешего у Тийфана оказалась собственная копия ключа от дома Гервиля, а оттого, что… если она вот так сразу все поняла… значит, видала она и других до него, и он, Тийфан, один из многих. Отвернувшись, он проделал привычный ритуал: толкнуть дверь плечом, чуть приподнять, повернуть ключ в замке, с силой дернуть на себя. Водитель сказал, пропуская гостий в полутемную прихожую, из которой дохнуло спертым воздухом: — Вы пока посидите, согражданки Гервиль, а мы вам все приготовим к поездке. — «Все» означало временный гроб с телом исследователя: в поселке не было рассеивателя, и если кому-то доводилось умереть, то тело отвозили в райцентр. Зачем вообще «согражданкам Гервиль» понадобилось приезжать? Институтские сами бы рассеяли и отправили прессованную пластинку заказным письмом в столицу. Согражданки Гервиль… Маттис — водитель — разумеется, не знал, но Тийфана все равно покоробило, что он назвал их «Гервиль»: жена никогда не брала его фамилию, а дочке поменяла на свою, когда Гервиля посадили. Так что никакие они не Гервиль. Он вошел в дом следом и прикрыл за собой дверь. Уже начинало смеркаться — дни становились короче — но свет еще не включился: экономия энергии. Тийфан вынес из полу-кабинета, полу-спальни запрещенную лампу, зажег и поставил на стол. — Чаю хотите? Жена присела на краешек стула, поставив на колени сумочку. — Да, пожалуйста. Холодно у вас на фронтире. Тийфан вздрогнул. Так называл здешние места Гервиль — придавая безынтересной поселковой жизни флер приключенческих романов, какими Тийфан зачитывался с детства. А теперь, выходит, это не гервилевское изобретение — может, все столичные этак шутят? Заваривая чай, он исподлобья наблюдал, как дочь — в лыжном свитере и рейтузах — бродит по дому, разглядывая безделушки на полках, старые пухлые альманахи, салфетки, которые вышила для Гервиля мать Тийфана — на новоселье, разномастную посуду в серванте, ящичек с бутыльками, баночками и тюбиками. Тийфан разлил чай и сказал ей походя, кивая на ящичек: — Его лекарства. Я раскладывал каждый день по часам — видите там плашка? — чтобы не забывал принимать. — Так много… — пробормотала дочь. Она опустилась с подстаканником в руках на кресло-кровать — зачем туда, вот же есть стул! — но продолжала смотреть по сторонам. Тийфан с неудовольствием сел на оставшийся стул напротив жены. Он отметил про себя, что дочь не слишком похожа на Гервиля, разве что носом — длинным, прямым и тонким; ну, это он замечал и раньше, когда тайком проигрывал гервилевские пластинки. А больше и не было в ней ничего от Гервиля, даже глаза и волосы другого цвета, светлые, как у жены. Но когда она оглянулась, рассеянно моргая, Тийфан явственно увидел Гервиля — на почте, в магазине, на единственной улице поселка — он всегда как будто недоумевал, как он тут очутился. — Вы на него очень похожи, — вырвалось у Тийфана. — Правда? А мне все говорят, что на маму. — Дочь улыбнулась — всем лицом, глазами, опять в точности как он. — Я тоже убеждена, что похожа. Вот, поглядите, поглядите, какой профиль, — она повернулась, чтобы Тийфану было лучше видно. — Характер в самом деле отцовский, — проворчала жена, и Тийфана снова кольнуло, что у них в семье — в его семье — разбирают, кто на кого похож, у кого чей характер, все эти семейные байки, забавные случаи, обыкновения, память, привязанная к иначе ничего не стоящим вещам, но ценным, хранимым, потому что — память. — Скоро сюда заселится новый старший исследователь, — сухо сказал Тийфан. — Я должен убрать все ненужное. Вам что-то из этого надо? Взгляд жены заскользил по комнате — наверно, не к такому быту привыкла в своей столице. — Нет-нет, что вы… Вы забирайте… Разве что, если найдете что-то ценное… Ах, да какое ценное у Лёсика, что же это я, — перебила она саму себя с печальным смешком, — это же Лёсик! Тийфану хотелось закричать, чтобы она прекратила называть Гервиля этим дурацким, каким-то детским, мультяшным что ли, имечком, которое всегда выводило Тийфана из себя. Ну как, как старший исследователь, всеми уважаемый ученый, специалист из столицы, может называть себя Лёсиком? За пятьдесят человеку, а представляется, как малыш сопливый — «Лё-ё-ёся». Тийфану вспомнилось, как он впервые принес Гервилю посылку, а тот пожал ему руку и улыбнулся, как он умел, всем лицом: «Теша, значит? Лёся. Будем знакомы». Маттис стукнул в окно — все трое так и подпрыгнули от неожиданности. — Ну что, едем? — раздался приглушенный стеклом голос. Жена засобиралась: глядясь в зеркало, натянула берет, котиковую шубу, принялась, опасно балансируя в темной прихожей, засовывать ноги в лаковые боты. Тийфан присел на корточки, чтобы помочь. — Извиняюсь, табурет сюда не помещается, тесно у нас, — сказал он — и прикусил язык: у нас! Жена не заметила — или сделала вид, что не заметила. — Ох, вот мерзла-мерзла, а теперь жарко. — Она толкнула дверь, но с недостаточной силой — Тийфану пришлось помогать. Холод и ветер ворвались в дом, качнули висящий на стене календарь, рожок для обуви и салфетку-макраме на полочке под зеркалом. — Не поскользнитесь, наморосило тут, — сказал снаружи Маттис. Дочь остановилась в дверях. — Послушайте, — она положила теплую руку на предплечье Тийфана, — если вы найдете пластинки… или, скажем, письма, заметки какие-нибудь, дневники… вы тоже их вышлите, пожалуйста. Как он жил… — она посмотрела за спину Тийфана, в полутемную захламленную комнату, — чем он жил. Знаете, он ведь ничего нам не рассказывал. Не любил говорить о себе… Да и приезжал редко. Работа не отпускала. Не отпускали… Вы не забудьте, пришлите мне, обещаете? Тийфан придержал для нее дверь, которая уже начала медленно затворяться. — Обязательно пришлю. Мне чужого не надо. Маттис, успевший сесть за штурвал, опустил стекло. — Зайдешь к нам вечером, Теш? Ния запеканку обещала. — Зайду, зайду, спасибо! — прокричал Тийфан, пытаясь перекрыть нарастающий гул аппарата. — Счастливого пути! — Он помахал, щурясь от поднятого аппаратом вихря; подождал, пока тот скроется за тучами и шагнул обратно в дом. Вышел на порог в одних носках — дурак, надо было хотя бы тапочки надеть, теперь носки мокрые. Снял, пошлепал по холодному полу босиком, встал на ковровую дорожку посередине комнаты. Огляделся. Ценное, ценное… Какое уж тут ценное! А если бы и нашлось что-то ценное — уж он-то, наверное, побольше прав имеет, чем бывшая жена. Не законных, конечно, но — как бы это назвать, моральных, или — душевных даже. Ведь он столько лет… Столько лет… Тийфан плюхнулся на кресло-кровать. Институтские давеча огорчались: всего неделю до шестидесятилетнего юбилея не дожил согражданин старший исследователь. Вот ведь жалко, какой был человек! Ученый! Горел на работе! И вот — сгорел… А Тийфан еще тогда подумал: у них тоже была бы дата. В следующем месяце — да, если считать от кресла-кровати этого проклятого, то в следующем месяце было бы восемь лет. Он вспомнил, как они еле протиснули кресло-кровать через узкую прихожую; а до этого еле донесли от станции до гервилевского личного летательного аппарата — собственность Института, конечно же. От Гервиля, с его больными руками и хромотой, толку было мало, Тийфан принимал весь вес на себя и с непривычки потянул спину — это тебе не посылки носить; но тогда еще не почувствовал, это на следующий день ему вступит. Бодро запрыгнул на сиденье — от сиденья сильно пахло искусственной кожей — и сказал, шаря рукой по панели на дверце: — Вот я олух, опять забыл, какая кнопка… — Пунцовая, — сказал Гервиль и сам нажал, потянувшись через Тийфана. Слово-то какое, пунцовая… Гервиль снял меховую шапку, принялся стряхивать снег; кончик длинного носа покраснел на морозе. — Ну что ж, пристегнулись? — Гервиль взялся за штурвал. Тийфан заметил, как сильно дрожат его руки. — Да ладно, зачем… — Нет уж, дружок, давай-ка пристегивайся! Таков закон, — сказал Гервиль полушутливо-полусерьезно. — Я тебя в эту затею втянул, так хоть верну домой в целости и сохранности. И зачем я отправил запрос на это кресло — ума не приложу… — Отличное же кресло! — Да-да, разумеется, замечательное кресло, — согласился Гервиль рассеянно, передвигая бегунки — задавал обратный маршрут. — Разложим его в зале, будешь на нем возлежать, чай пить, когда в гости придешь. Как вельможа старинных времен, м? — Он взглянул на Тийфана смеющимися глазами. — Правильно говорите, согражданин Гервиль. Стулья для плебеев! Тийфан хорошо помнил, как тепло — почти жарко, Гервиль беспечно выкрутил отопление на отметку «предел» — было в аппарате, как Тийфана разморило и он откинулся на пружинистый подголовник, смотрел на летящие в лобовое стекло хлопья снега, слушал вполуха радио и пересказывал сюжет недавно прочитанной книжки — это Гервиль попросил, чтобы не клевать носом за штурвалом. Снаружи уже совсем стемнело. В кабине горел приглушенный свет и мигали показания на панели управления. Тийфан следил взглядом за яркой точкой на карте — их местоположением — и рассказывал про какие-то полярные экспедиции, путешествия на машине времени, инопланетные цивилизации, исследования далеких миров. Все казалось ему до стыда наивным — ведь это не выдуманный профессор на борту космического корабля слушал его вздор, а настоящий ученый. — А, ерунда все это, — сказал Тийфан, дорассказав про очередную экспедицию в неизведанный мир. — Читаю от нечего делать. Скучно у нас в поселке. — Совершенно не ерунда, — отозвался Гервиль. — Ты прекрасно рассказываешь, Теша. Не пробовал себя в писательском ремесле? Тийфан смутился. Пробовал, и еще как — сколько тетрадок извел на свою писанину; но признаться было стыдно, и он буркнул: — Я ведь просто чужое вам пересказываю, согражданин исследователь. Но и всего-навсего пересказать любимые книги было славно. Гервиль слушал, вникал, спрашивал, даже строил догадки, и Тийфану нравилось как бы вести его за собой, показывать новое, владеть… пусть мимолетно, но именно владеть его вниманием. Чувствовать его неподдельный интерес. Неподдельный — вот что Тийфану и нравилось, и удивляло, и в глубине души беспокоило в Гервиле — как он живет такой на свете, как он вообще… сохранился такой, после всех арестов, процессов, реабилитаций, перенаправлений? Если все, что Тийфан о нем слышал — правда, то сколько же нужно силы — или, наоборот, слабости, глупости, бездумной наивности, чтобы оставаться — или стать? — таким неподдельным? — Вы необыкновенный человек, вы намного интереснее книг, — выпалил Тийфан прежде, чем понял, что говорит вслух. Гервиль помолчал — похоже, не знал, что и сказать; вид у него был ошарашенный. Наконец сказал весело: — Даже интереснее «Таинственной сферы»? Тийфан перевел дух. — В сто раз! — ответил он, с благодарностью подхватывая шутливый тон. Гервиль прижал к кончику носа костяшку указательного пальца — безотчетный жест; тогда Тийфан увидел его в первый раз. — Неужели у вас на фронтире настолько скучно? Я уж и не припомню, когда молодые люди находили меня интересным, — произнес он все тем же легкомысленным тоном, но Тийфану вмиг стало неловко — да и самому Гервилю, казалось, тоже. Они погрузились в долгое подавленное молчание. — Давайте спустимся, — предложил Тийфан, чтобы не молчать. — Полдороги пролетели. Гервиль подчинился. Летательный аппарат сгуднул и замолк; зашуршали, рассекая воздух и снег, посадочные двигатели. Они опустились на краю шоссе, которое обыкновенно расчищали для наземного транспорта; но метель успела его запорошить. Тийфан поднял дверцу — на этот раз не забыл нужную кнопку — и вышел до ветру. Ему не особо и хотелось, но надо было, необходимо было выйти, проветрить голову, вдохнуть морозный воздух до боли в носоглотке. Он сошел с дороги и вмиг провалился в снег; пробрел еще шагов пять, завозился с тулупом. — Теша! — услышал он позади сквозь свист ветра. — Теша, шапку! Шапку забыл. — Гервиль дохромал до края шоссе и неуклюже спустился к Тийфану. — Сидели бы в аппарате, согражданин исследователь, что со мной станется? За минуту-две… — Я себе вовеки не прощу, если ты здесь уши отморозишь, — возразил Гервиль с трагическим пафосом. Тийфан позволил надеть на себя шапку. — Уши отморожу… А сами-то? Выскочили без шапки. Гервиль провел ладонью по редким волосам, которые уже начали мокнуть под снегом. — И то верно, свою я и забыл, — прошептал он, задыхаясь на морозе. — Истинный служитель науки, — сказал Тийфан, — забываете себя ради счастья других. — Счастья, счастья, — повторил Гервиль — он глядел в лицо Тийфану, смаргивая снежинки с удивительно длинных ресниц — Тийфан только сейчас их заметил. — Всё ты шутишь, Тешенька. Смеешься над стариком. — Вовсе вы не старик. Гервиль подался к Тийфану — даже не подался, а как-то качнулся, проваливаясь в снег еще глубже, взял его за плечи и поцеловал. Тийфан ощущал на своих губах холодные, мокрые от снега губы и изумлялся. Пожалуй, только так и можно было назвать это чувство — изумление — от чужой близости, от тепла чужого тела, от того, как тихо и торжественно вокруг, даже несмолкающего радио из аппарата почти не слышно; от того, что у него получилось, он «достиг желаемого», как говорилось в сказках, хотя сам прежде не знал, что желал именно этого. Гервиль отстранился, чтобы глотнуть воздуха — дышал он коротко, с сиплым звуком, и Тийфан скомандовал: — Идите-ка вы обратно в тепло, согражданин исследователь. А я скоро. Он помочился, неторопливо, обстоятельно заправился, потом, поднявшись обратно на шоссе, старательно топал сапогами, сбивая снег. Гервиль смотрел на него из аппарата. Ждал с термосом в руках. Тийфан забрался на сиденье; снег, прилипший к подошвам сапог, тут же начал таять, растекся блестящей лужей по ребристому полу — такой большой, как будто Тийфан и не сбивал. — Давайте ваш кофе, — сказал он, не глядя на Гервиля. — Это чай. Прости, мне кофе нельзя. — Гервиль с виноватым видом подал Тийфану полную крышку от термоса. Он все пытался поймать его взгляд, а у самого глаза были тревожные, просящие, еще и заслезились от холода, как будто он плакал. Снова захотелось его поцеловать, но Тийфан не стал — не мог на свету; да и чай этот девать некуда. Он отхлебнул и обжег язык. Заставил себя проглотить — подумал, что выплевывать обратно в крышку не комильфо. — Черт, горячий какой! — Термос с подогревом, — объяснил Гервиль. — Перегрел, да? — Нет, ничего, в самый раз. — Тийфан взял протянутый ему паек. Старший исследователь получал паек типа 3, Тийфан никогда таких не пробовал. Вкусный! Он постарался не смаковать слишком уж явно, но, кажется, вышло не очень: Гервиль не стал есть свои, а пододвинул ему. — Так ты, Теша, давно здесь живешь? С матерью? Тийфан быстро прожевал, чтобы не говорить с набитым ртом. — С самого начала. Мы из Листвицы Номер Семнадцать переехали, это поселок тут южнее. — Тийфан махнул рукой с недоеденным пайком. — Мать определили на почту — ну, мы и поехали. Видели, как ваш Институт строится, как люди приезжают… Я зря сказал, что у нас скучно. Скучно, конечно, но это не значит, что плохо. Люди тут хорошие. Энтузиасты. Попросишь — всегда помогут, а то и просить не приходится, так помогают. — Вот и ты мне помогаешь. — Вам тем более, — серьезно сказал Тийфан — и поспешил добавить, заметив, как погасли глаза у Гервиля: — Потому что вы у нас новенький. Еще не обжились. Гервиль посидел с минуту опустив голову, будто над чем задумался. Вдруг тихо, на выдохе, проговорил: — Это ничего, Теша. Ничего, что ты меня пожалел. Если… в нас не останется жалости… что мы будем за люди? Не люди — машины. Эффективные, продуктивные, бездушные машины, строящие светлое будущее без страдания — а значит, и без сострадания.