Эра абсолютного счастья

Тийфан, крякнув, поднялся с кресла-кровати. Аж самому стало тошно: кряхтит как старик. Подошел к ящичку с лекарствами и наладился педантично перекладывать приготовленные таблетки и капсулы обратно в баночки. Что с ними теперь делать? Выбросить жалко, а хранить незачем. «Так много», — удивилась дочка Гервиля. И в самом деле, много, становилось все больше с годами, а Тийфан и не замечал. Сколько их было в самом начале? Две, три баночки? Кажется, так, две баночки и мазь; Тийфан тогда, помнится, внимательно изучил упаковки и запомнил ничего не говорящие ему названия — так, на всякий случай. Может, удастся их найти в библиотечной энциклопедии и прочесть, от чего они. Теперь-то он, конечно, знал, от чего — сколько раз подавал их Гервилю. Раскладывал вот… Он сказал столичным, что Гервиль забывал принимать — наврал, сам не зная зачем. Быть может, потому что это было бы более… к лицу гениальному исследователю? Забывать себя, с головой погрузившись в науку? Гервиль не забывал — наверное, его боли не давали забыть — но Тийфан все равно любил раскладывать для него. А тогда, в самом начале, эти лекарства так и вообще были поводом заглядывать к Гервилю почаще. Поводом зайти в дом — не оставлять же на пороге, под дождем и снегом. Тийфан постучался к нему после полудня — нарочно выждал, чтобы исследователь уже и проснулся бы, и поел. Работал он ночью и прилетал из Института ранним утром — Тийфан каждый раз просыпался пораньше, чтобы послушать, как опускается его летательный аппарат. Но Гервиль открыл не сразу, и вид у него был заспанный. Он щурился от яркого солнечного света после домашнего сумрака, и Тийфан шагнул в дом, чтобы Гервиль наконец его разглядел. — Лекарства ваши принес, — сказал он, спуская с плеча почтальонскую сумку. — Куда поставить? — Теша, доброе утро… Или добрый день? Признаться, я и не надеялся, что ты придешь. — Гервиль все запахивал и запахивал халат, как будто стеснялся своей пижамы, хотя — Тийфан отметил — пижама была прямо загляденье: новенькая, зелено-переливчатая, хоть на праздничный костюм ее перешивай. — Извиняюсь, согражданин исследователь, почта сегодня запоздала, — не моргнув глазом солгал Тийфан, хотя и знал, что Гервиль говорит о другом: о том, что они не виделись с той поездки за креслом-кроватью. Тийфан ждал — и ждал, и ждал, и ждал: сначала — что Гервиль попросит его остаться тем вечером, потом — что зайдет на почту, или постучится вернуть банку, в которой мать угостила его супом, или попросит одолжить чего — да мало ли причин! Но Гервиль и носу не казал из дома, выходил только на работу — Тийфан проследил: только на работу и с работы, точно боялся даже случайно с ним повстречаться. — Знаете, Гервиль, — Тийфан отвернулся, чтобы выложить лекарства на полочку под зеркалом, — вы могли бы и заглянуть к нам как-нибудь вечером. Мать про вас спрашивала. Говорит, почему сосед не заходит, суп не понравился, что ли. Опять же, банку бы отдали… Да не в банке дело! — остановил он Гервиля. — Не в банке дело. Плевать мне на нее. Мне на вас… на вас, видите… мне на вас не наплевать. — Он посмотрел на отражение Гервиля в зеркале. Гервиль сделал к нему шаг. Сказал сдавленно: — Я думал, ты больше не захочешь меня видеть. Тийфан отыскал его руки, притянул к себе еще ближе. — Ну с чего вы так решили? А еще исследователь, называется… Гервиль медленно, словно весь сник, прижался лицом к плечу Тийфана. — Дурак я, Тешенька, дурак… — простонал он. — Счастье само в руки идет, а я всё… не верю. Прокрастинирую. — Он горько рассмеялся. — Боюсь я, Теша. За себя, за жалкую свою душонку боюсь, дрожу, как бы лишний раз не тронули, не обидели — такой уж я трус, трус, и всегда был трусом, всю мою ничтожную жизнь — потому и живу сейчас, в тепле и уюте, когда другие — лучше, честнее, благороднее — сгинули; а я вот — полюбуйтесь, выполз, как вошь, хлопочу себе, как ни в чем не бывало. «Служитель науки! Забывает себя ради счастья других!» — если б ты знал, Теша, чему я служу, что я там, в Институте, исследую, ты бы… даже и заговорить со мной побрезговал, даже взглянуть на меня… — Да знаю я, — перебил Тийфан. — Или не знаю, и ладно! Тут куда ни глянь — то зона, то институт. С малолетства живу в этой погани, и что? Не хуже других живу. И вы бы могли… со мной, — сказал Тийфан уже мягче, — если б не прокрастинировали. Гервиль без слов обнял Тийфана сзади — Тийфан потонул в его халате, пахнущем травами — то ли одеколон такой, то ли лекарство. Он раньше и не замечал, что Гервиль настолько его больше. Не столько выше, сколько шире — и мягче, в этом его теплом халате, только бы обниматься. Тийфан расстегнул тулупчик, чтобы Гервилю было сподручнее. Посмотрел в зеркало на чужие руки — бледные на связанной матерью темно-коричневой кофте. Из громкоговорителей снаружи доносился голос диктора: новостная сводка. Тийфан его почти не замечал — привычка: вечно по радио кто-то бубнит. Тихо. Стрекочут кварцевые часы. Гервиль вздыхает прерывисто. Дрожит — Тийфан чувствовал, не только руки, а весь Гервиль как-то напряженно и жалко вздрагивал. Тийфану нравилось. Подумать только: ведь это он из-за него… Тийфан положил ладонь на его руку и направил ниже. Гервиль ахнул. Прошептал ему в плечо: — Тешенька, что же ты делаешь? — Люблю я вас, вот что. На радио мужской голос сменился бодрым женским. «Заткнулась бы ты, сука», — подумал Тийфан, просовывая руку Гервиля себе в штаны, под резинку подштанников. Гервиль совсем на него навалился — Тийфана прижало к полочке под зеркалом, ощутимо больно, но он не двигался, чтобы не спугнуть. Было даже непривычно приятно чувствовать на себе тяжесть чужого большого тела. Гервиль тихо стонал ему в шею, как будто это ему дрочили; его рука двигалась на члене Тийфана неторопливо, бережно, осторожно — пожалуй, слишком осторожно. Тийфану пришлось снова взять его руку в свою и толкаться во влажную холодную ладонь в одном ритме с одой Родине, которую декламировали по радио. Стоит ли у Гервиля? Не поймешь за всеми этими пижамами, халатами и тулупами. Тийфан не отрываясь смотрел в зеркало — темное, чуть волнистое, оно еще и запотевало от его дыхания, и он видел только расплывчатую фигуру в сумраке прихожей. А хотелось видеть лицо, глаза, большой тонкогубый рот — как Гервиль глотает воздух, судорожно выдыхает; краснеет ли, выступает ли пот над верхней губой или, может, на носу — у Гервиля ведь такой занятный нос, с выемкой на кончике. Гервиль прижимал Тийфана с такой силой, что полочка врезалась в грудь, и уже сам, без Тийфановой руки, сжимал и тер ему член именно так, как надо — Тийфану даже поддавать не приходилось. Он впился взглядом в отражение Гервиля. «Да стоит у него, и еще как», — сказал он себе мысленно. Он почувствовал, что вот-вот кончит. В голове промелькнуло: если Гервиль прямо сейчас захочет его выебать, то Тийфан ему даст — даже для вида отбиваться не станет, сам сдерет с себя штаны и подставится, к черту всё. Он даже хотел сказать вслух — мол, можно, делайте, как вам нравится — но тут из громкоговорителей грянула бравурная музыка, Гервиль дернул рукой как-то особенно ощутимо, и Тийфан обкончал и его руку, и свою, и собственные подштанники. — Вот так музыкальное сопровождение, — выговорил он, пытаясь отдышаться. — Ну что бы им и дальше не передавать поэзию? Надо же было бухнуть маршем! — Это чтобы мы сохраняли, так сказать, приподнятое расположение духа, — отозвался Гервиль у него из-за спины — он и сам задыхался не меньше Тийфана. Тийфан прыснул. Никогда бы не подумал, что Гервиль — столичная интеллигенция! — способен на этакие школьные шуточки. Он натянул обратно подштанники, застегнул штаны, на которых, похоже, тоже расползется пятно — хорошо хоть под тулупом не видно; поднял с пола сумку и, пристраивая ее на плече, сказал: — Пойду я. А то люди так никогда своих праздничных телеграмм не дождутся. Гервиль машинально вытащил из кармана халата большой клетчатый носовой платок и принялся вытирать руку; казалось, он все еще не мог осознать, что произошло. — Постой, Теша! — Он сунул испачканный в сперме платок обратно в карман и стал приглаживать волосы, растрепанные и взмокшие, — глядя на это, Тийфану самому захотелось его погладить. — Что? — Банка ваша… Банку не забудь. Тийфан засмеялся. — Я что же, буду разносить почту по всему поселку — с банкой под мышкой? Завтра заберу. — Он взялся за ручку двери. — Завтра у меня выходной, весь день буду в вашем распоряжении, согражданин исследователь. Он не оглядывался — толкнул плечом дверь и вывалился наружу, но в голосе Гервиля было столько отчаянной радости — и надежды: — Действительно придешь? Обещаешь? — что Тийфан аж изумился, насколько дорог этому человеку — по сути, почти незнакомому, со своей, скрытой ото всех, жизнью, со своим прошлым, с муками и мечтаниями, о которых Тийфан и знать не знал. И вот, надо же, — этот незнакомец будет его ждать, скучать по нему, считать часы до встречи — даже на своей секретной работе будет думать о нем, как о части своей жизни. Так и его, Тийфана, жизнь как бы становится больше, значительнее, вбирая в себя жизнь другого.