На дальних берегах

«Жизнь человеческая, к сожалению, таит в себе слишком много трагикомического» Дадзай Осаму.

Вова родился в глухой провинции, семья его была со средним достатком и жила в небольшой деревянной усадьбе. Отец — сельский врач, который постоянно принимал у себя каких-нибудь бабушек или женщин с маленькими детьми. Мать работала в местной школе учителем начальных классов. С детства Приморский полюбил рисовать. Постоянно брал тайком листки из кабинета отца, мягкий карандашик и выходил на улицу, чтобы нарисовать новый пейзаж или, если повезет, какого-то человека, который бы даже не подозревал, что оказался нарисованным маленьким мальчиком. Все те небольшие карманные деньги, которые ему давали, он копил на альбом и краски. Накопив нужную сумму, он бежал в канцелярскую лавку, и улыбчивая старушка вручала ему «инструменты» искусства. Однако в его семье способности к рисованию не были приняты с особым энтузиазмом. Когда он показывал свои рисунки, то мать натянуто улыбалась и хвалила тем, что это «выглядит нормально», а потом переводила тему на «как у тебя с оценками?»; отец в свою очередь недовольно глядел на рисунки и удостаивал фразой «лучше бы пошел убрался в комнате», даже если в комнате было чисто. В школе Вове нравились только уроки искусства и литературы. На них он получал оценки «отлично», а потом начал записываться на конкурсы или подавать заявки в журналы, правда из-за возраста ему было отказано. А потом оказалось, что в одних журналах нужен взнос, в других — опыт и т.п. Учитель искусств был строгим, но Приморский получал одобрительный кивок, когда сдавал свои работы, в то время как одноклассникам доставались вздохи разочарования. На других предметах он рисовал что-то в углу листа тетради, а потом отрывал этот уголок, пряча в портфель. Хотя в один день его всё-таки поймали за этим занятием, отчитали и вызвали родителей, которые стали чуть строже относиться к пристрастию сына с этого момента. Со временем мальчик стал стыдиться своего желания рисовать из-за всеобщего неодобрения. Учитель искусств уже уволился и некому было хотя бы одобрительно кивнуть. Когда пришло время выбирать институт, то его отец сразу его предупредил: — Медицина — вот, что тебе нужно. Врачи нужны всегда и с этой работой не пропадешь, а твое рисование… Оно тебе ничего не даст, уж поверь мне. Абсолютно все творческие люди закончили плохо. — Но ведь Пушкин до сих пор…- попробовал отстоять свою позицию Вова, правда уже потерял нить, за которую хотел ухватиться и убедить отца. — Пушкина застрелили на дуэли, он был отвратительным человеком! — чуть ли не прокричал родитель, а мать стояла сзади и поддакивала. — И забудь ты про Пушкиных, Айвазовских и прочих. Вы пойдете в медицинский сударь и точка! — и больше этот разговор не продолжался. Родители не пожалели денег на «благое дело» и наняли частных учителей для изучения химии и биологии. Каким-то чудом Приморский набрал нужные баллы на вступительных испытаниях и его взяли в медицинский. В самом начале институт был местом, где Вова испытывал кучу сложностей, тоску и апатию, но со временем он свыкнулся с мыслью, что, наверное, творчество действительно не его путь и принялся за учебник по фармакологии. Друзей заводить было сложно, он постоянно стеснялся тех, кто к нему подходил, особенно если это были какие-то грубые и бестактные одногруппники. Говорить с ними было неинтересно, да и многие сами были измучены институтом, и Вова понял, что половина учащихся вообще не будет заниматься медициной. И все-таки временами он рисовал. Рисовал так, что не замечал этого, а потом удивленно смотрел в тетрадь, где был не конспект, а портрет учителя или пейзаж моря. Он вырывал лист и выкидывал в урну.

***

Следующий день начался с чая и скудного завтрака. Поставки в Порт-Артур приходилось все время сокращать из-за длительной осады города. В дверь постучались и после «входите» к нему зашла молоденькая медсестра, протянула листок с рекомендациями. Вова заметил, что она как-то странно на него смотрит и улыбается, поправляя черные волосы. — Мм, вам что-то нужно? — неловко спросил он, не зная куда бы ему деться. Медсестра хихикнула и ушла. — Вот только этого мне не хватало…- Он допил чай и пробежал глазами по листку, где был прописан режим посещения пациентов, лекарства, противопоказания и проч. Весь день он бегал по больнице, разыскивая то нужное лекарство, то помогая очередному работнику, которому было сложно справиться с какой-то чушью, и, конечно, он заглядывал по расписанию в палату №5. В час дня он зашел, чтобы занести обед и поменять повязки, а одному пациенту занести лекарство, потому что тот мучился от болей в животе. Каждому на стол поставил суп, хлеб и чай. Когда Вова собирался пойти к шкафчику за бинтом и спиртом, сзади послышалось недовольное: — Опять солянка? Он обернулся и понял, кто был недоволен: Леонид. Приморский ещё не видел его лица ранее, потому что утром тот спал и как обычно завернулся в свое любимое одеяло. Где-то он уже видел это лицо… В голове возник образ платформы и поезда. «А-а-а, это же тот на станции, белобрысый» — наконец вспомнил Вова и отметил про себя, что не совсем тот уж полностью белобрысый: у него свисала черная прядка, которая выглядела как-то несуразно. Зато Леонид сам выглядел «сильно» и у него были очень красивые зеленые глаза. Приморский помнил о наставлении Николая, поэтому мысленно постарался успокоиться, улыбнулся и сказал: — Да, это солянка. Больше супов не имеется в наличии, — и прибавил «сэр», чтобы фраза звучала не столь грубо, как шутливо. Это прямо обескуражило недовольного пациента. — Я же говорил, что терпеть не могу солянку, — выдавил он и потупился. Возможно, прошлые врачи просто отвечали грубостью, поэтому такой «легкий» тон даже пробудил в нем стыд. Человек, который лежал по соседству с Леонидом, подавился супом и решил, что это отличный повод, чтобы упрекнуть его в недовольстве. — Что, буржуй, не нравится? Ты самый особенный, раз солянку есть не собираешься? — А ты особенный, только потому что прочитал Маркса? Меня сейчас стошнит и без солянки! — и гневно уставился на соседа, думая, что ему сделать: попросить заткнуться или просто хорошенько врезать. Вова понял, что нужно что-нибудь сделать, иначе они поднимут палату на воздух без всяких мин. — Я Маркса не знаю, но не думаю, что он связан с солянкой. И я вообще-то просто врач, а не повар. От себя могу лично предложить аскорбинку, — сказал Вова и даже испугался, что он это выпалил без единой запинки. Оба пациента молчаливо уставились на него, обдумывая сказанное, а потом Леонид звонко засмеялся, а «марксист» хмыкнул, взял свою солянку и принялся ее очень злобно есть, отвернувшись. — Правильно, пусть коммуняка пообижается! — выдавил через смех Леонид и заметил растерянный вид Вовы. — Все правильно вы сказали! Между солянкой и Марксом нет никакой связи. Он решил показать, какой он тут умный. Ладно, солянку съем, но про аскорбинку я не забыл. Приморский выдохнул с облегчением. Хоть не пришлось разнимать двух активистов в палате, учитывая, что их раны еще не зажили. Вова взялся за бинты и спирт, принялся менять повязки. «Марксист» молча сунул руку, а потом погрузился головой в увесистый томик, бурча что-то под нос. Леонид сразу же подал свою руку на перевязку, а потом лучезарно улыбнулся и сказал «спасибо». По какой-то причине из-за этого Вова покраснел.

***

— Ну, вы справляетесь? — учтиво спросил Николай, разбирая папки в кабинете. Вова зашёл отдохнуть и попить чай, а то он до полдника бегал по больнице и очень устал, а после завтрака не съел ни крошки. — Да, всё хорошо, — ответил он. — А с Амурским проблем не возникло? — с настороженностью спросил Сибиряков. — Нет, он хорошо ко мне относится и вообще не буянит, как вы говорили, — поделился Вова своими успехами. Николай был приятно удивлен тому, что Приморский справляется идеально с поставленной задачей. Поблагодарив и назначив график выходных, он вышел. Показалось, будто в коридоре Николая ждал «красный», но только показалось, потому что дверь стремительно закрылась. А еще Николай забыл свои очки на столе. После случая с солянкой Вова сдружился с пациентом палаты №5 и даже через несколько приходов стал обращаться к нему на «ты», называя теперь Лёней. Тот в свою очередь делал то же самое. Они, можно сказать, стали приятелями. Вова часто замечал Лёню за чтением газет и книг; он читал, завернувшись в одеяло, а когда приходил Вова, то откладывал газету и начинал пересказывать прочитанное, а потом бурно высказывать свои мысли, иногда спрашивая «Да? Ну, что ты на это скажешь? И как это понимать?». А иногда просто вручал газету в руки со словами «Прочти». Вова не был силен в понимании политики, он был скорее приземленным человеком, в то время как Лёня постоянно рассуждал о государстве и, казалось, он сейчас встанет и свергнет правительство. — Разве ты не знаешь, зачем эта война с Японией? — спросил он однажды, когда Вова в очередной раз зашёл менять к нему повязку и обрабатывать рану на руке, которая по внешнему виду уже заживала. — Как я понимаю, что из-за железной дороги, которая проходила через границу в Китае, а разве нет? — Это тоже, но главное — остановить революцию! Разве ты не знаешь, как всем царь уже надоел и сколько в обществе таких как я или таких как… он, — Лёня указал на своего соседа-коммуняку, который злобно зыркнул на него, — Отвернись, пожалуйста. Все хотят перемен, верхушке страшно. Не удивлюсь, если для них это «маленькая» война должна привести к большому триумфу. Ошибаются! Даю слово, эта империя разваливается, как разваливаются наши броненосцы. Почему-то каждый капитан уверен, что его корабль не потонет. — Знаешь, мне важнее, чтобы я просто спокойно жил и не думаю об этом. С ума сойдешь, переживая за всех людей. Неужели правда можно что-то изменить, когда у них — всё? Петербург так далеко от нас… Так и проходили их дискуссии, когда один был за перемены, другой — за стабильность. Вова часто даже случайно засиживался дольше обычного за разговорами с Лёней и при взгляде на часы вскакивал, думая, как бы Николай его не убил. И все-таки он в какой-то степени был согласен со словами Лёни, они казались справедливыми. А самое главное — после разговоров с Лёней он чувствовал прилив вдохновения. Хотелось взять холст, краски, кисти и написать картину. Вечером он возвращался в комнату и в халате ложился на кровать, придумывая сюжеты. Было бы здорово нарисовать море. А может изобразить цветущую сакуру так, чтобы через картину можно было уловить настроение весны и облегчение? Какая разница, что сакура преимущественно японское дерево, а он в стране, которая воюет с Японией? Война когда-нибудь закончится. Как интересно, что Япония — страна восходящего солнца. Не слишком ли горды люди в этой стране? Сакура на фоне рассвета… Он представлял в сюжетах своих картин Амурского. Нужно нарисовать его, как того, кто ведёт за собой людей. Он — в центре картины, в руках программа, на лице у него отображается готовность, смелость, воодушевленность; вокруг него — люди, готовые идти за ним, они внимают каждому слову, что говорит человек в центре. Им важно будущее, они смотрят вперед. Закусив губу, он прописывал каждую деталь картины в голове, а потом взглянув на часы, очень удивлялся, что пролежал так до двух ночи. Выключал свет и старался заснуть, но сюжеты настигали даже во сне.

***

Наступил май. Деревья били яркой зеленью по глазам, хотелось чихать от цветений. В Порт-Артуре стояла ясная погода, придавая больше уверенности в переменах жизни. Особенно ярко в сердцах людей отразился день рождения Государя Императора, в честь которого был проведён парад. Настроения весны и счастья потухли, когда уже на следующий день были услышаны звуки обстрела и всё продолжилось. Вова отметил, что рана на руке Лёни практически затянулась, поэтому скорее всего его снова отправят на фронт, что очень огорчало. Была надежда, что он сможет писать письма, но почему-то этого казалось очень мало и было бы приятнее видеть его вживую. И живым. Однако Лёне как будто было всё равно на приближающуюся участь. Он продолжал смеяться, шутить, читать газеты. Когда Вова спросил о том, что он думает о скорой выписке, то ответ был «ничего не думаю». Вове показалось, что он просто врёт. Он очень переживал об этом и Лёне не нравилось, что Вова приходит к нему подавленным. — Хватит хоронить меня! — сказал он однажды, — Меня ещё никуда не отправили, поэтому успокойся. В палату кто-то зашёл и, обернувшись, Вова увидел «красного». Тот прошёлся через ряды коек и остановился перед койкой Лёни. Он только прищурил глаза и молча отдал тому бумажку, а потом стремительно покинул палату, будто его сюда насильно завели. Вова с любопытством уставился на Лёню. — А кто это? — личность «красного» его интересовала даже больше, чем цель его прихода. Возможно, потому что он как-то связан с его скрытным наставником Николаем. — Напыщенный индюк, — последовало в ответ. — Не думаю, что его так зовут. — Это Руслан Андреевич, главный по инженерному отсеку винтов. Он отвратительный, как и винты, которые подверглись починке в его отсеке. Помнишь крейсер «Паллада»? — Это который после двухмесячной починки наткнулся на бочку и попортил винт? — Его работа! — после этих слов он развернул бумажку и принялся читать. Что-то кольнуло в груди Вовы и он напрягся: вдруг это вызов на фронт. Он смотрел, как Лёня читает бумажку и нервно перебирал пальцы. Тот только тяжело вздохнул и убрал листок в карман. — Назначили позицию на фронте… Шутка! — выпалил он, когда увидел бледное лицо Вовы. — Шутка! Просто пока буду в инженерном отсеке, меньше волноваться было надо! Вова чуть не начал прыгать от радости и ему хотелось то ли от злости на шутку, то ли от облегчения от этой шутки расцеловать Лёню, правда от этой мысли он раскраснелся и просто крепко обнял того. Сосед-коммуняка пробурчал «Фу, сантименты», но обоим было всё равно. В палату ворвался луч солнца, которое неспешно выступило из-за пушистых облаков. Тот майский день был очень тёплым. Даже теплее дня парада в честь Государя.

***

Приморский кинул взгляд на часы: шесть часов вечера. Значит, пора закончить смену и расписаться в графике. Он поставил последний пузырёк с лекарством в стеклянный шкафчик, закрыл его и отнёс ключ на вахту. Там неприятная старушонка за стойкой сказала, что листок случайно забрали, скорее всего в лаборантскую, которая находилась на конце больницы. Борясь с желанием плюнуть на листок и пойти спать, Вова отправился через длинные коридоры больницы ради подписи в графике. В этой части здания было намного тише и из-за приглушённого света всё казалось жутковатым, даже мистическим. Из ощущения напряжённости мог вырвать чей-то тихий кашель, доносившийся из какого-нибудь не закрытого кабинета. У Вовы слипались глаза и он мечтал поскорее пойти спать, поэтому прибавил ходу. Наконец дойдя до нужной двери, он заметил, что из-под неё сочится слабый свет. Он открыл дверь и впал в ступор от удивления: Николай и Руслан резко отпрянули друг от друга. По покрасневшим лицам и растрёпанному виду можно было догадаться, что они не только обнимались. Глаза Вовы уловили растерянный и будто виноватый взгляд Николая, а потом столкнулись с убийственным взором Руслана, после чего Приморскому показалось, что сегодня его последний день жизни. Походу Руслан собирался что-то сказать, может начал бы угрожать, но Вова этого не узнал, потому что резко захлопнул дверь и ринулся к себе в комнату, забыв о графике. Он лежал на кровати и глядел в белый поток. До ушей долетали звуки то ли моря, то ли выстрелов. «Лучше бы я уже умер в русско-японской, чем открыл эту дурацкую дверь!» — промелькнуло в голове. На душе скреблись кошки. Осуждал ли он? Скорее ему было не понятно. А ещё стыдно за то, что влез куда не надо, даже если это было не специально. Надо будет извиниться. Или лучше вообще не попадаться на глаза? Он перевернулся и устремил глаза к окну. «Нечто» одиноко стояло на подоконнике, а за окном всё было окутано беспокойной ночью. А мысли опять улетели к увиденному. «Целоваться с мужчинами вообще нормально? Приятно? Многие говорят, что с женщинами приятно, а мужчинам с мужчинами?». Его ударила мысль, что нельзя об этом думать. Нужно думать, как извиниться завтра. Но от этого он стал только больше рассуждать о том, каково целоваться с мужчинами, хотя старательно пытался этого не делать. В голове возник образ Лёни и на щеках появился румянец. «Что я думаю?! Спать! Всё, стоп, точка, спать!» и стремительно уткнулся лицом в подушку. Но беспокойная ночь его настигла и заснуть не получилось.