Тропою тёмных начинаний

Золотистые лучи полуденного солнца, густые и почти осязаемые, заливали спальню мамы, превращая частицы пыли в танцующие золотинки. Они ласкали полированные поверхности старинного комода, играли на хрустальных флаконах парфюма и отбрасывали длинные, мягкие тени от резных ножек кровати. Лёгкие, струящиеся шторы цвета шампанского плавно колыхались от невидимого дуновения, впуская вместе с ветерком едва уловимый аромат цветущего сада. Зимний зной, как неотвратимая волна, накатывал на Великобританию, наполняя воздух сонной, медовой тяжестью. Каждая вещь в комнате – изящный туалетный столик с инкрустацией, пожелтевший дневник в кожаном переплёте на полке, даже аккуратно сложенное на спинке кресла вязаное покрывало. Всё буквально дышало безупречным порядком и сдержанным благородством. Идиллию нарушала только леди Пинкерс, чьё лицо было искажено гримасой откровенного, до чёртиков злобного, отвращения. — Ты абсолютно уверен, что эта авантюра будет стоить свеч? — голос маменьки прозвучал неестественно тонко, почти вибрируя от напряжения. Она не отрывала взгляда от своего отражения в овальном зеркале туалетного столика, будто пытаясь силой воли, изменить то, что видела. Широкий ворот мантии, был сколот бриллиантовой брошью со стилизованной розой, в центре которой был старинный камень, ценой в чьё-то десятилетнее жалование. Её пальцы нервно теребили складки непривычной, тяжёлой ткани на плече. Весь её вид буквально кричал о том, что она ненавидела эту затею на молекулярном уровне и считала всё это тупой блажью. — Может, ну его к чёртовой матери? — вскинув бровь, матушка осмотрела себя со всех сторон и тяжело вздохнула. — Мама, перестань, пожалуйста, так переживать, — я сделал шаг вперёд, стараясь поймать её взгляд в зеркале. — Если мы всё сделаем правильно, это станет не просто подспорьем, а настоящим ключом к новому миру. Представь возможности! Я умоляюще развёл руками, пытаясь достучаться до крупицы её обычного здравомыслия, похороненной сейчас под слоем паники и недовольства. Мой собственный голос звучал нарочито спокойно, но я чувствовал, как внутри всё сжимается от нетерпения. Ибо сейчас, в это самое мгновение решалось наше будущее. Поддержка рода Малфой Малфойа очень много. А если нас приметят ещё пара-тройка древних семей, то всё отлично. Это будет нам только на руку. Вот только мой хорошо продуманный план разбивался, как Титаник об айсберг, благодаря твердолобости госпожи похоронной империи. — Я переживаю не за возможности, Томас! — она резко отпрянула от зеркала, фыркнув так, что золотые завитки у виска колыхнулись, а её глаза, обычно тёплые, сейчас метали искры. — Я переживаю, что выгляжу как полная лохушка, вышедшая на маскарад из дешёвого театра! — Она с отвращением дёрнула край мантии. Ткань, грубоватая и колкая на ощупь, нелепо взметнулась. — Это же убожество! Посмотри на эти швы! На этот отвратительный грязный чёрный цвет! У меня даже перчаток подходящих нет! Как в этом вообще можно показываться на люди, а уж тем более элитном мероприятии для аристократов. — Мама, — я сдержанно покачал головой, ощущая, как нарастает ком раздражения в горле, так что пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не сорваться. — Мода там — это другая вселенная. Тут не помогут твои парижские кутюрье и привычные фасоны. Ты не на приёме у королевы, где можно критиковать длину подола. — Я подошёл ближе, опустив голос почти до шёпота, но в нём зазвучала сталь. — Твоё упрямство и попытки качать права сейчас — это как пытаться переплыть Ла-Манш в кринолине. Ничего не изменится за час! А время, мама, оно утекает, как песок. У нас его в обрез, а сделать надо слишком много всего. — Это не придирки! — она резко повернулась ко мне, её щёки вспыхнули ярким румянцем. — Это элементарное стремление не опозориться вконец! Это же не вип-ложа на скачках в Аскоте, куда можно ввалиться к финишу с бокалом шампанского! Там, как ты сам говорил, этикет и пунктуальность — святое! А я выгляжу так, будто меня ограбили бродячие комедианты и нарядили в их реквизит! Она снова яростно дёрнула мантию. И попыталась избавиться от наряда. Закатив глаза, постарался успокоиться и перестать бушевать в груди. Я сжал кулаки за спиной, чувствуя, как терпение лопается. Ещё несколько мгновений и моему здравомыслию пришёл бы окончательный крах. Маман умела выводить из себя любого, даже семью. Особенно семью! — Хватит! — резкость в моём голосе заставила её на мгновение умолкнуть. — Да, мантия не «Шанель». Да, цвет тебе не к лицу. Да, она сидит не как влитая. Но она сносна! Она соответствует формальным требованиям! И это — главное на сегодня! Никто не будет придираться к крою или оттенку в первую минуту, мама. Всë их внимание будет приковано к самому факту нашего появления. К тому, кто мы и откуда. Твоя мантия — это наименьшая из наших проблем, поверь! — Звучит чудовищно абсурдно, — процедила леди Пинкерс сквозь зубы, скрестив руки на груди. — Возможно, но это правда, и, к моему глубочайшему сожалению, — я тяжело вздохнул, ощущая усталость, — если ты немедленно не прекратишь этот фарс, мне придётся применить силу, чтобы выдворить тебя из этой комнаты. Силу магическую или просто физическую — выбирай. Мама, пожалуйста! Нам надо уже выходить! Квидич начнётся ровно в шесть! А нам ещё предстоит пробиться через пол-Лондона в час пик, попасть в Дырявый котёл на Косой аллее, и только потом — телепортироваться на стадион! Перестань зацикливаться на мелочах, которые либо для всех проскочат мимо, либо станут нашим крахом из-за опоздания! Твоя мантия — это мелочь номер сто! Двигайся! Схватив со стула её изящную, но совершенно нефункциональную для предстоящего путешествия сумочку из замши, сунул ей в руки. Пальцы матери сжались вокруг ручки с белыми от напряжения костяшками. Я резко тряхнул головой, пытаясь сбросить липкое, давящее напряжение, сковавшее затылок. Кудрявые пряди, непослушные, как всегда, упали на лоб, цепляясь за ресницы. За окном, в резком контрасте с зимним пейзажем, пронзительно закричала не воробей, а яркий зимородок – синий всполох на фоне внезапно побелевшего неба. Его крик был похож на ледяной свист, подчёркивая абсурдность момента и нашу безумную спешку. Лучи солнца, ещё недавно золотые и тёплые, сквозь набежавшие тучи казались теперь бледными, но от этого ещё более колючими, напоминая о неумолимо приближающемся дедлайне, как лезвие гильотины. Мамина поза – прямая спина, подбородок задран – излучала непоколебимое, ледяное несогласие. Я постарался смягчить свою предыдущую угрозу тенью улыбки, но уголки губ предательски дрогнули, выдав лишь гримасу усталости. Вряд ли это выглядело убедительно. Ибо каждый из нас волновался не по-детски: я – от страха опоздать и сорвать всё, она – от ужаса перед неизвестностью и собственной «неидеальностью» в этом новом для неё мире. Зимняя вьюга, словно разъярённый дух, завыла за окнами спальни, закручивая вихри снежной пыли, так что стёкла задрожали. Умиротворённый зной испарился без следа, как мираж. В голове пронеслось множество не радужных мыслей. Я собрался, ощутив холодную сталь решимости внутри, и резко развернулся на каблуках дорогих, но совершенно неуместных в снегу туфель. Топот моих шагов по паркету прозвучал как приговор. Это было за пределами добра и зла, всех условностей и материнских капризов. Следовало начинать действовать немедленно, иначе этот бесконечный спор о мантии и приличиях мог затянуться ещё на чёртову уйму времени, которого у нас уже не было. Воля моя была непоколебима, как скала, но и маменька не собиралась сдаваться без боя. Её упорство могло сравниться разве что с гранитом. Тут хочешь не хочешь, но начнёшь беситься из-за её ослиной упёртости. Баран, которого я как-то видел на ферме у дяди, показался бы образцом сговорчивости и ума рядом с ней в этот момент. Гнев подкатывал комком к горлу, кислый и обжигающий. Спускаясь по широкой мраморной лестнице в холл, я попытался отвлечься на привычную роскошь собственного дома: хрустальную люстру, мерцающую в полумраке, портреты чопорных предков в золочёных рамах, запах старого дерева и полироли. Но мыслишки в голове блуждали шальными, острыми осколками, раня всё на своём пути. Успеем? Выдержит ли мама? Не распознают ли нас? Что, если портал не сработает? Тревога и паника, словно та самая вьюга за окном, завывали в моей черепной коробке, заглушая всё разумное. Каждый нерв был натянут, как струна. Стоило нам втиснуться в тесный, прогретый салон роскошного, но совершенно обычного автомобиля, как ледяные иглы внешнего холода словно проникли сквозь металл кузова и ткань сидений, заползли под одежду, под кожу. Стало резко нечем дышать – воздух был густой от дорогих духов мамы и её подавленной истерики. Маман нервно одёрнула ненавистную мантию, её лицо исказила гримаса отвращения. — Уильям, немедленно заводите! — прикрикнула она на водителя ледяным, как сосулька, тоном. — Мы вечность здесь будем мёрзнуть! Мотор рыкнул в ответ, глухо и неохотно, словно стальной зверь, разбуженный посреди зимней спячки. Машина тронулась, и шины зашуршали по гравию подъездной дорожки, издавая сухой, морозный хруст, будто перемалывая кости земли. За окном раскинулся роскошный парк Пинкертон-холла, припорошённый пушистым, девственным снегом. Старые дубы и липы, лишённые листвы, протягивали к серому небу чёрные, узловатые ветви, словно застывшие щупальца. Белоснежное покрывало искрилось под редкими проблесками солнца, превращая газоны в безупречные листы матового стекла, а скульптуры у замёрзшего фонтана – в призрачные изваяния из самого холодного мрамора. Весь пейзаж казался хрупким, ненастоящим, как дорогая, но бездушная декорация из какого-то ледяного спектакля. От фамильного имения до шумного сердца Лондона предстояло преодолеть несколько долгих километров. Дорога петляла меж вековых владений таких же, как мы, отшельников от городской суеты. Тени оголённых деревьев смыкались над асфальтом, образуя мрачный, серо-голубой тоннель. Они накрывали машину холодной, зыбкой пеленой, не позволяя бледному, зимнему солнцу проникнуть глубже и хоть как-то согреть салон. Жить в этом дорогом, изолированном раю, вдали от копоти и гвалта столицы, стоило баснословных денег. Покой и статус – вот что покупали эти гектары тишины. Но сегодня эта тишина давила, как свинцовая плита, а статус казался смешной бутафорией перед лицом предстоящего погружения в совершенно иной, магический хаос. Так что всю дорогу до столицы, пока Уильям ловко лавировал между сугробами на обочинах, я вёл отчаянную, внутреннюю войну. Цель: угомонить собственные, взвинченные до предела нервы и не позволить той дикой, зарождающейся истерике прорваться из-под тонкой, но всё ещё державшейся ледяной маски раздражения. Я стиснул челюсти так, что заныли зубы. Пальцы в перчатках судорожно сжимали колени, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом качающемся мире. Дыши! Приказывал я себе мысленно, ощущая, как холодный воздух салона обжигает лёгкие на вдохе. Глубоко. Медленно. Контроль. Только контроль. Но под этой искусственной мерзлотой клокотал вулкан: страх опоздать, страх, что мама сорвётся у всех на глазах, страх перед реакцией магического сообщества, страх, что портал не сработает, а мы останемся здесь, посмешищем в нелепых одеждах. Каждый километр, каждая минута в этой роскошной, но ставшей вдруг тесной клетке на колёсах, подпитывали панику. Она билась под рёбрами, как пойманная птица, пытаясь вырваться наружу – в крик, в проклятия, в бессмысленное барахтанье. Я чувствовал, как ледяная маска трещит по краям, грозя обрушиться и выпустить наружу всё это безумие. Но сдаваться было нельзя. Не здесь. Не сейчас. Надо было дотянуть хотя бы до Косой аллеи. Хоть как-то дотянуть. Эта сторона Лондона – Риджент-стрит, забитая машинами, сияющая неоновыми вывесками и витринами, упирающаяся в туманные силуэты небоскрёбов – была привычной, почти успокаивающей в своей предсказуемости. Мир маглов, снующих туда-сюда с озабоченными лицами, погруженных в свои крошечные дела, не представляющих даже тени того, что буквально в паре шагов существовала целая изнанка реальности, где царила магия, где летали на мётлах и варили зелья в котлах. Мы медленно ползли в пробке по этой зимней сказке, разлитой повсюду переливами гирлянд на фонарях, сладкоголосыми рождественскими песнями, льющимися из радио, и запахом жареных каштанов, доносящимся с уличных лотков. Весь этот уютный магловский хаос казался теперь чужим, душным преддверием чего-то невероятного. И вот когда терпение было уже на исходе, перед глазами, втиснутый между книжной лавкой и обшарпанным пабом, возник он Дырявый Котёл. Неказистый, покосившийся, он выглядел так, будто вот-вот рухнет. Но для меня он сиял, как маяк. И моя магия – та самая сила, которую я вынужден был сдерживать все эти часы, прятать под маской магловской вежливости – буквально взбунтовалась внутри. Она забилась, как птица в клетке, заструилась тёплыми волнами по венам, жаждая вырваться и слиться с привычной, родной средой за этим облупленным фасадом. Каждая клетка моего тела тянулась к этому порталу в настоящий мир. Мы почти там. Машина плавно остановилась на обочине Чэринг-Кросс-роуд, на этот раз практически вплотную к неприметному фасаду Дырявого Котла. Водитель, Уильям, меланхолично покачал седой головой, его взгляд в зеркало заднего вида был пустым и отстранённым. Он находился под моим незримым, но железным контролем – результат нехитрого, но эффективного заклинания Империус, наложенного ещё несколько недель назад. Теперь этот старый магл был готов выполнить любой приказ, хоть протанцевать джигу на крыше авто. Уголок губ непроизвольно дрогнул в подобии улыбки. Как же чертовски удобно обзавестись незарегистрированной палочкой из чёрного дерева. Маленькие шажки, маленькие шажки… К нерушимой похоронной империи, раскинувшей свои чёрные крылья по обе стороны барьера. Мысль о будущем могуществе на мгновение согрела изнутри, как глоток крепкого виски. Выйдя из прогретого салона, я резко вдохнул колючий городской воздух, пропитанный выхлопами и зимней сыростью. Обойдя машину, придержал маменьку под локоть – её рука под толстой тканью мантии была напряжена, как струна. Нервы были натянуты до предела, а знакомство со всеми аристократами той стороны за раз, казалось чем-то нереальным. Но иного выбора не было. Надо засветиться, громко и пафосно, так, чтобы имя будущего Тёмного лорда гремело над страной, ещё до моего поступления в школу. Правда, в ином ключе… Но всё же! — Не делай резких движений, мама, иди спокойно, — прошептал я, чувствуя, как она инстинктивно тянется к привычной осанке светской львицы. Всё же привлекать лишнее внимание посторонних магловских глаз, снующих мимо по своим делам, было смерти подобно. Один неловкий жест – и начнутся вопросы. Быстро скользнув к невзрачной двери бара, загороженной мусорным баком, я оглянулся. Никто не смотрел. Резким движением стянул тонкую кожаную перчатку зубами, ощутив на губах холодный привкус кожи и городской пыли. Обнажённой ладонью я прижался к грубой, облупившейся краске двери. Мгновение – и знакомый, едва уловимый толчок магической энергии пробежал по руке. Охранные чары барьера распознали меня, как своего, как мага. Дверь с тихим скрипом подалась внутрь. Бар встретил нас стеной тёплого, спёртого воздуха, густо замешенного на ароматах: прокисшего эля, жареных пирожков с требухой, дешёвого табака, влажной шерсти плащей и чего-то ещё — острого, травянистого, запретного. Шум голосов, смеха, споров и звон бокалов сливались в оглушительную какофонию. Свет тусклых ламп едва пробивался сквозь клубы дыма, создавая движущиеся тени. Кто-то в углу уже надрался в стельку и сладко похрапывал, уткнувшись лбом в липкий столик. У стойки бородатый тип в заляпанном фартуке настойчиво пытался всучить паре гоблинов из Гринготтса мешочек с подозрительно пахнущими сушёными травами «для живота». А у камина, размахивая кружкой, толстяк-волшебник с алым лицом громко пересказывал свежую сплетню про всех знакомых и не очень. Всё, как всегда. Грязный, шумный, пахнущий жизнью и смертью хаос. Ничего нового под этим закопчённым потолком. Я почувствовал, как мама втянула воздух, будто ужаленная, и её пальцы вцепились мне в рукав. Её фырканье был полно презрения и брезгливости. Потянув мать за руку сильнее, я поспешил увести её из-под прицела внимательных, любопытных или просто пьяных взоров местной шоблы. На этот раз на ней не было кричащего белоснежного магловского костюма, и всё же, даже в этой ненавистной ей мантии, она казалась инопланетным существом – слишком чистой, слишком выхоленной, слишком чужой для этого мира грязи, магии и пота. Её бледное, надменное лицо, обрамлённое идеально уложенными белокурыми локонами, светилось, как фонарь во тьме, притягивая взгляды. Мы почти бегом пересекли зал к ничем не примечательному участку каменной стены в глубине, рядом с заставленными пустыми бочками угля. Барьер почувствовал нас. Я ощутил, как магия места загудела, словно разбуженный улей. Она налетала со всех сторон, тревожила, колола, и всё же это ощущение было ни с чем не сравнимым наслаждением. Давно позабытым и ярким. И вот я второй раз начинал свой путь в этой кромешной тьме. И какого же пройти это, зная о том, как тяжело терять и уступать? Но ничего не поделать… Чем-то всё равно нужно будет жертвовать. — Пластинку, мама, быстро! — прошипел я. Она с дрожью в пальцах достала из складок мантии небольшую, тёплую на ощупь металлическую пластинку с выбитым странным знаком – пропуск, отданный ей барменом Томом в наш первый, памятный визит. Едва она приложила его к холодному камню, стена ожила. Камни заструились, как ртуть, разошлись в стороны без единого звука, открывая проход не в кирпичную кладку, а в ослепительную чехарду Косой аллеи. Пёстрый вихрь красок, звуков, запахов и магической энергии хлынул навстречу. — Вперёд! — приказал я, и сам шагнул следом. Я втолкнул её внутрь, не давая времени на обдумывание очередной причины для отказа. Каменная арка сомкнулась за нами, отрезая гул бара. Холодный воздух Лондона сменился тёплым, пряным ветерком, пахнущим озоном, жареными слизняками и древней пылью. Сердце учащённо забилось – не только от спешки. Ну вот. Очередные приключения, пахнущие опасностью, возможностью и безумием, уже не за горами. Они начинались прямо здесь, на этой кривой, многолюдной мостовой, под взглядами тысяч невидимых пока глаз. До телепортационной площадки на Косой аллее мы добрались без лишних приключений, что было небольшим чудом среди толчеи разношёрстных волшебников, кричащих торговцев и вырвавшихся на свободу перуанских пикси. Второй раз одними и теми же видами – витринами с колотящимися сердцами драконов в банках, вращающимися ловцами снов из перьев феникса или киосками с явно контрабандными египетскими амулетами – маменьку было не удивить. Теперь она смотрела на эту диковинную ярмарку с отстранённым, почти антропологическим интересом, но взгляд её скользил по поверхности, не цепляясь за суть. Её мысли явно витали где-то между ужасом предстоящего телепорта и сожалением о брошенной дома норковой шубе. Я же и вовсе не удосужился смотреть по сторонам. Мои глаза были устремлены вперёд, к зарешеченному входу на платформу, где копошились министерские чинуши в мантиях цвета заплесневелого гороха. Всё же это была моя вторая жизнь в теле Тёмного Лорда. Пусть и неудавшегося. Тому Реддлу, пусть даже в этом новом обличье, не пристало выставлять себя идиотом, таращащимся на дешёвые фокусы для туристов. Да и фамилия у меня теперь была Пинкерс! Звучало, конечно, как название конфет, но за ней стояли реальные магловские миллиарды и растущее влияние. Ответственность, лежащая на плечах, становилась тяжелее с каждым днём, как свинцовый плащ. Наследник империи, которая хоронила маглов, теперь собиралась заняться и волшебниками… Если не бежать впереди своих возможностей, не упорствовать с ледяной жестокостью и не рваться к самой вершине пирамиды – меня сожрут без остатка. И даже не подавятся. А я жаждал власти. Настоящей, безраздельной. И на этот раз я не собирался сдохнуть под палочкой какого-то Поттера. Жалкому, избалованному судьбой мальчишке, которому и в страшном сне не снилось, через какие адские круги прошла моя душа, прежде чем втиснуться в этот костюмчик от «Сэвил Роу». Ставка... Мысль кольнула, как игла. Она была мне практически семьёй. Беллатрикс с её фанатичным блеском в глазах, Ребус с его холодной преданностью, даже туповатый Гойл… Ближний круг – единственными друзьями. А потом этот придурочный Питер Петтигрю, этот жалкий Хвост, накосячил с ритуалом так, что я превратился не в бессмертного владыку, а в хренову жалкую жопу со змеиной рожей! Как за таким следовать? Как внушать ужас и преданность, когда твоё лицо – это кошмар из плохо слепленного гримёрного кошмара? Только проклятая тёмная метка и страх смерти вывозили всё. И то, душка Люциус, этот позолоченный павлин, наебал меня с этой «чудесной» магией подчинения, способной поставить на колени всех. Как с таким, дел не водить? Я резко тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху, выгоняя непрошеные, ядовитые мысли из черепной коробки. Не сейчас от меня требовалось совершенно иное. С холодной, вежливой улыбкой магловского аристократа я протянул проверяющему – тощему типу с пергаментным лицом и вечно подозрительным взглядом – два билета на матч. Бумага была тяжёлой, с тиснёным золотом гербом Международной Федерации Квиддича и вязью «VIP Ложа «Облачный Покров». Наши места стоили как небольшой замок в Шотландии. Прелесть их была не только в комфорте и лучшем обзоре, но и в том, что нам не приходилось слоняться по горам трибун в поисках нужного портключа или толкаться в общей очереди на телепортацию. Мы перемещались сразу с охраняемой VIP-площадки, под бдительным, но подобострастным контролем министерских чинуш из отдела спорта и магических игр. Они суетились вокруг, как слуги, проверяя билеты ещё раз, почтительно указывая путь на залитую сложными рунами платформу. — Приготовьтесь, леди Пинкерс, мистер Пинкерс, — пропищал один из них, нервно теребя свиток. — Держитесь устойчиво. Моментальный перенос доставит вас к месту проведения игр. Приятного времяпрепровождения, надеемся, вы насладитесь матчем и останетесь в приятном восторге от субботнего досуга. Магия вокруг нас ожила. Невидимые нити пространства завибрировали с низким, нарастающим гудением, заставляя воздух мерцать, как над раскалённым камнем. Потом резкий, знакомый рывок где-то за пупком, будто гигантский крюк впился в самую сердцевину и дёрнул изо всех сил. Мир поплыл, цвета смешались в кашу, звуки заглохли, сменившись оглушительным свистом в ушах. Начало утягивать в какую-то бесконечную, сжимающуюся петлю небытия. Я инстинктивно схватил маму за руку, чувствуя, как она вскрикнула, но звук потерялся в искажении. И так же внезапно, как началось, всё схлопнулось. Тишина. Давление исчезло. Ноги упёрлись в твёрдую поверхность. Воздух ударил в лицо – уже другой, разреженный, холодный и пахнущий озоном, травой и толпой. Мы стояли на совершенно иной, огромной каменной платформе, встроенной прямо в склон горы. Перед нами, под куполом заколдованного неба, раскинулся гигантский стадион, его трибуны уже гудели, как разбуженный улей десятков тысяч голосов. Приключение началось. Воздух разрезал холодный, горный ветер, заставляя маменьку ёжиться и плотнее кутаться в ненавистную мантию. Мы стояли на громовом плато. Огромной, вырубленной прямо в склоне горы каменной платформе, служившей основным транспортным узлом для знати. Под нами, в глубокой, затянутой лёгкой дымкой долине, раскинулся стадион «Обсидиановый Клык». Это было колоссальное сооружение, заставлявшее даже моё, видавшее виды, сердце биться чаще. Он не просто стоял – он вздымался. Четыре исполинские башни из чёрного, отполированного до зеркального блеска обсидиана взмывали в небо, увенчанные пылающими чашами синего магического пламени. Между ними натянулся гигантский, мерцающий купол, похожий на застывшее северное сияние. Он не закрывал небо полностью, а лишь рассеивал ветер и осадки, позволяя видеть настоящие звёзды и луну. Сам стадион напоминал гигантский кратер вулкана, чьи склоны были ярусами заполнены бесчисленными трибунами, уже кишащими, как муравейник, десятками тысяч зрителей. Оттуда доносился сплошной, низкий гул – смесь криков, песен, рёва волшебных рожков и аплодисментов. Даже отсюда, с высоты, были видны крошечные фигурки игроков, разминающихся над ареной, оставляя за собой разноцветные струи света. Местность вокруг платформы была суровой и величественной. Горы вставали мрачными исполинами, их вершины покрыты вечными снегами, а склоны – тёмными хвойными лесами, шумящими под ветром. Где-то вдали парила стая диких гиппогрифов. Сам стадион казался встроенным в скалу, его нижние ярусы сливались с каменной породой. От громового плато вниз, к обычным входам, вели широкие, петляющие лестницы и мосты, по которым непрерывным потоком текли зрители попроще. Но нас это не касалось. К нам почтительно подошёл министерский эскорт: двое чиновников в безупречных мантиях цвета ночного неба с серебряными вышитыми метеорами (Отдел Престижных Мероприятий). — Леди Пинкерс, мистер Пинкерс, добро пожаловать на «Клык»! — произнёс старший, с лёгким поклоном и горловым акцентом. — Позвольте проводить вас в ложу «Облачный Покров». Путь исключительно комфортный. Они повели нас не вниз, а вдоль края платформы, к изящной, ажурной арке из того же чёрного обсидиана. За ней начиналась не тропа в обычном смысле, а скорее, цепь парящих платформ. Каждая платформа была сделана из прозрачного, зачарованного стекла, обрамлённого чёрным металлом с тонкой серебряной инкрустацией. Они висели в воздухе, соединённые между собой короткими, мерцающими мостиками из чистой энергии, и плавно поднимались вверх по дуге, огибая внешнюю стену стадиона, к самым вершинам башен. — Пожалуйста, ступайте смело, все используемые заклинания абсолютной безопасности действуют постоянно, — заверил чиновник, шагая первым на ближайшую платформу. Маменька тихо вскрикнула, ухватившись за мой рукав мёртвой хваткой, когда стекло под её ногами показало головокружительную пропасть, уходящую прямо к крошечным фигуркам у подножия стадиона и к тёмным лесам внизу. Я почувствовал, как она дрожит. — Дышите, маменька, это не страшнее, чем летать на самолёте, — сказал я спокойно, наслаждаясь видом, открывающимся с высоты. — Это безопаснее, чем лимузин Уильяма в час пик, когда надо срочно попасть на приём в королевский дворец. Смотрите, какой фантастический вид открывается отсюда. И что самое главное, нет надоедливых построек, прямо как у нашего горного домика у озера. И вид действительно был захватывающим. Мы поднимались всё выше, как на невидимом лифте, но с панорамным обзором на триста шестьдесят градусов. Под нами раскинулась гигантская чаша стадиона, заполненная морем огней и движущимися точками людей. За его пределами – безбрежное море тёмных гор, ущелий и далёких озёр, серебрившихся в лунном свете. Воздух становился ещё чище и холоднее. Никаких следов маглов и их жизнедеятельности. Только бескрайний простор и дикая, первозданная красота. Платформы двигались плавно и бесшумно, лишь лёгкий гул магии вибрировал под ногами. Мы проходили мимо других VIP-входов – запечатанных дверей в башнях, охраняемых статуями грифонов, оживавших и провожавших нас пронзительными взглядами. Мимо открытых террас других лож, где уже собрались группы изысканно одетых волшебников с бокалами искрящегося. Их беглые, оценивающие взгляды скользили по нам – новым лицам в их высшем кругу. Мама инстинктивно выпрямилась, стараясь скрыть страх под маской привычного аристократического высокомерия. Наконец, наша цепь платформ подвела нас к основанию самой высокой северной башни. Здесь тропинка плавно переходила в широкую, застеклённую галерею, опоясывающую башню. Пол здесь был выложен тёмным мрамором с вкраплениями, сиявшими, как звёзды. Стены – сплошное панорамное стекло. Чиновники остановились перед высокой дверью из чёрного дерева с серебряной инкрустацией в виде созвездий. Над дверью светилась элегантная надпись: «Облачный Покров. Ложа 1». — Ваша ложа, уважаемые Пинкерсы, — снова поклонился старший чиновник, его мантия цвета ночного неба с серебряными метеорами мягко колыхнулась. Тень почтительной учтивости не скрывала лёгкого любопытства в его взгляде: кто эти новые магловские деньги, ворвавшиеся в их высшую лигу? Он повернулся к массивным дверям из чёрного дерева, где в серебряной инкрустации мерцали созвездия Северной Короны. Чётко с безупречным произношением, он произнёс пароль на древнегреческом: «Άστρων ἐν δόμοις» («Среди звёзд в доме»). В ответ двери не просто распахнулись – они растворились внутрь стен с едва слышным шелестом, словно раздвигалась сама тьма. Их место заняла волна. Не просто тёплого воздуха после горного холода, а плотной, почти осязаемой ауры абсолютной роскоши и изоляции. Она ударила в лицо, неся с собой сложный, дурманящий коктейль ароматов: стойкий, бархатистый дым дорогой сигарной смеси (наверняка с примесью драконьего табака); горьковатую ноту свежесваренного эфиопского колдовского кофе; едва уловимый, но навязчивый цветочный шлейф экзотических духов; и то самое «неуловимо волшебное» – оно ощущалось как лёгкое покалывание на коже, смесь озона после мощного заклинания, сладковатой пыли старинных фолиантов и чего-то живого, древнего, возможно, самой горы, в которую врос стадион. — Приятного просмотра матча, — ещё раз склонился в учтивом, но уже отстранённом поклоне сопровождающий, его миссия была завершена. — Ваш консьерж внутри к вашим услугам. Он ознакомит вас с ассортиментом. Я кивнул, коротко и без лишних любезностей, чувствуя, как под тонкой оболочкой магловского наследника закипает знакомое волнение. Не от предвкушения квиддича – игра мячей и ловушек казалась отсюда детской забавой. Нет. Это был трепет от близости к настоящей силе и влиянию, что витали здесь, на этой высоте, гуще табачного дыма. Воздух ложи был пропитан им – тихими сговорами, взвешенными решениями, властью над судьбами тысяч тех, кто гудел внизу. Этот воздух был моей стихией. Моей целью. Мы переступили порог. И произошло мгновенное преображение мира. Гул многотысячной толпы, ещё секунду назад давящий и всепроникающий, исчез. Его сменила приглушённая, комфортная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием камина где-то в глубине и сдержанным перезвоном хрусталя. Ледяное дуновение гор сменилось идеальной, ровной теплотой. А пространство... Ложа «Облачный Покров» была не просто местом для наблюдения. Это был роскошный салон на высоте птичьего полёта. Стены, плавно изгибаясь, были обшиты тёмным, мерцающим, как ночное небо, деревом. Пол утопал в густом ковре цвета тёмного вина, поглощающем шаги. Вдоль всей внешней стены тянулась грандиозная панорамная витрина – не стекло, а чистейший, зачарованный кристалл, обеспечивающий абсолютный, ничем не искажённый обзор на всю арену и большую часть трибун. Сейчас через него лился холодный лунный свет, смешиваясь с тёплым сиянием старинных бра и светильников в виде парящих сфер. В глубине ложи виднелись кожаные кресла и диваны, низкий столик из чёрного мрамора, на котором уже стоял хрустальный графин с искрящимся золотистым напитком и изысканные закуски. Но главное – вид. Вернее, ощущение. Вся эта кипящая, ревущая масса внизу – тысячи лиц, вспышки палочек, разноцветные мантии – казалась отсюда ожившим, но абсолютно бесшумным фоном. Как муравейник под ногами гиганта. Здесь, в этой тишине и тепле, среди запахов власти и денег, разворачивалась наша собственная, куда более важная и сложная игра. Игра, где ставки были выше любого Снитча. Мама, всё ещё бледная, но уже инстинктивно расправившая плечи под взглядом молодого, безупречно одетого консьержа, его мантия была скромнее министерских, но шита такими тонкими серебряными нитями, что переливалась, как паутина, сделала шаг вперёд. Её глаза, привыкшие оценивать обстановку, скользнули по интерьеру, и я увидел в них проблеск чего-то знакомого – оценки. Оценки уровня роскоши, которая, наконец, соответствовала её представлениям. Пусть и с магическим оттенком. Я же вдохнул полной грудью этот воздух власти. Игра началась. Прямо здесь. Прямо сейчас. В это самое мгновение решалось то, каким будет путь у Тёмного лорда. Тишина ложи длилась лишь мгновение. Пока консьерж с безупречной улыбкой делал шаг навстречу, из глубины салона, от группы, собравшейся у панорамного окна, повернулись несколько пар глаз. Взгляды – холодные, оценивающие, откровенно любопытные – скользнули по нам, словно щупальца. Воздух, только что наполненный лишь ароматами роскоши, мгновенно наэлектризовался тихим гулом узнавания и пересудов. Первыми, как всегда, выделялись Малфои. Абрахас восседал в глубоком кресле, как на троне, его платиновые волосы, уложенные безупречной волной, казались высеченными изо льда при лунном свете. Пальцы с длинными, ухоженными ногтями обхватывали тонкую ножку хрустального бокала с темно-рубиновым вином. Его взгляд – бледно-голубой, как лезвие – медленно, с преувеличенной неспешностью, скользнул по моему лицу, затем по моей матери, задержавшись на её мантии. В его глазах не было ни тепла, ни открытой враждебности – лишь ледяная калькуляция стоимости и угрозы. Его губы, тонкие и бледные, чуть тронулись в подобии улыбки, не достигая глаз. Рядом, чуть позади, стояла Аманда Виллис, дочь одного из самых высокопоставленных начальников отдела экономического развития и инвестиций. Её осанка была безупречна, черты лица – изысканно-вызывающими. Она не удостоила нас прямым взглядом, но её карие глаза, как топлёный шоколад, зорко фиксировали каждую деталь нашего появления из-под полуопущенных век. Её рука с изящным бокалом была неподвижна, словно ледяная, чуть заметно дрогнула. Эта дамочка всегда хотела пропихнуть своё дитятко в круг священных семей, но там всё давно было расписано, ещё до моего воцарения на троне. Чуть поодаль, прислонившись к косяку окна, теснились Нотты. Теодор Нотт-старший, высокий и костлявый, с лицом, напоминающим высохший пергамент, смотрел на нас с нескрываемым, злобным любопытством. Его губы были плотно сжаты, но в уголках читалось презрительное удовольствие от нашего, вероятно, неловкого положения выскочек. Его сын, Айдан, стоял чуть в тени отца. Его тёмные, глубоко посаженные глаза быстро метнулись в нашу сторону, задержались на мгновение с немым вопросом, а затем также быстро опустились вниз, к собственным ботинкам. Он выглядел привычно замкнутым, но его пальцы нервно перебирали край собственной темно-зелёной мантии. Рядом с ними, создавая контраст своей почти буйной энергией, стоял Рабастан Лестрейндж. Его острый, хищный взгляд скользил по нам с откровенным интересом, а на губах играла дерзкая, вызывающая ухмылка, словно он видел в нас потенциальное развлечение или объект для насмешки. Его поза была расслабленной, но готовой к действию, как у кота перед прыжком. Вот ведь… Ему едва двенадцать стукнуло, а уже ничем не отличался от моего воспоминания об отпетом маньяке, который слыл едва ли не самым гениальным ассасином ставки. Когда хотел, убивал так, что все ищейки Лондона не могли доказать его причастность к делу. В углу, полускрытая, тенью высокого кресла, сидела Дорея Блэк, или уже Поттер, чёрт, как же не запутаться в этих временных сдвигах. Она не поворачивала головы, продолжая смотреть на арену внизу, но я почувствовал её внимание – тяжёлое, колючее, как взгляд хищной птицы. Её спина была неестественно пряма, а пальцы одной руки судорожно сжимали подлокотник кресла. Она не смотрела, но сканировала, ощущая, возможно, нечто большее, чем просто появление новых магловских выскочек. Её тёмные, уложенные волны казались живым воплощением скрытой бури. Ну, прям Блэк из Блэков собственной персоной. Первым нарушил молчание Абрахас Малфой. Он не встал. Просто слегка приподнял бокал в нашу сторону, жестом одновременно приветственным и демонстрирующим дистанцию. В его глазах легко читалось, что все наши ужимки и попытки прыгнуть выше головы без его помощи, будут лишь фарсом. Хотя, возможно, он был не так далёк от истины. Я делал ставки на интерес, а с таким покровителем под клятвой, было менее страшно за свою голову. Его голос, низкий, бархатистый и нарочито медлительный, разрезал тишину ложи: — Ах, свежая кровь на наших высотах. Мистер Пинкерс, не так ли? И очаровательная леди Пинкерс. — его ледяной взгляд скользнул по матери. — Мои искренние соболезнования, остаться вдовой в столь юном возрасте, ещё и с ребёнком на руках. Я слышал кое-что о ваших предприятиях. Должно отдать вам мой нижайший поклон, для холеных рук, такая дерзость, достойна похвалы. Довольно необычно видеть вас на нашей скромной спортивной арене. Надеюсь, квиддич не покажется вам слишком примитивным после ваших сделок с вечным покоем? Всегда считал, что у некромантов, своё особое чувство вкуса и ценности прекрасного, не так ли мадам Поттер? Что же мы не увидели Карлуса? Неужели он отпустил свой прекрасный и ядовитый цветочек без присмотра? Вдруг найдётся подлец, позарившийся на такую роскошь? — Не ты ли, Аби? — мать Джеймса резко вскинулась и посмотрела на блондина. — Прости уж, но я тебе ещё на третьем курсе сказала, что белобрысые индюки меня не интересуют. — Дора, золотце, ты разбиваешь мне сердце, — захныкал Малфой. — Присаживайтесь, леди, — Нотт отлип от косяка и протянул матери руку, чтобы помочь переступить бордюр между зоной отдыха и смотровой. — У этих двоих неразделённая любовь, ещё со школы, сей бред мы можем слушать бесконечно. — Благодарю, — оставшись невозмутимой, прощебетала моя мать. Споры и переругивания аристократов висели в воздухе, наполненные вежливым ядом. Это был не показательное выступление, а первый выстрел в игре на установление иерархии. Каждый слог подчёркивал пропасть между их древней магической кровью и нашим магловским богатством. Нотт-старший фыркнул, едва слышно. Рабастан Лестрейндж ухмыльнулся шире. Шушера из золотой министерской молодёжи лишь подняла бровь на долю миллиметра. Дорея оставалась неподвижной статуей, переругивающейся с Абрахасом, но напряжение вокруг неё, казалось, сгустилось. Мама инстинктивно выпрямилась до предела, её аристократическая выучка мгновенно включилась, маскируя страх высокомерием. А я почувствовал, как знакомое, холодное пламя амбиций и презрения разгорается внутри. Игра, ради которой мы сюда пришли, только что перешла на новый уровень. И противники уже расставили свои фигуры. Осталось лишь устроиться на своих местах и наслаждаться зрелищем. Всё же Малфой в союзниках и никакому врагу до тебя не добраться. Воздух над стадионом вибрировал от предвкушения, густой и сладкий, как перегретый мёд. Сто тысяч глоток слились в единый, нарастающий гул – океан звука, бьющийся о высокие, мерцающие перламутром стены арены. Небо, искусно подкрашенное заклинаниями в глубокий бархатно-синий сумеречный оттенок, было чистым холстом, готовым принять мазки безумной квиддичной кисти. Внизу на изумрудном поле, сверкавшем под лучами стадионных люминофорных солнц, замерли четырнадцать фигур, разбитые на два лагеря цвета и ярости. Слева – «Серебряные Ястребы». Их мантии – жидкий металл, струящийся по плечам и спине, переливались холодным блеском настоящего лунного серебра. Синие молнии на груди и рукавах казались застывшими вспышками. Мётлы – новейшие «Кометы» – острые, стремительные, с едва заметным синим свечением на рукоятях. Игроки стояли неподвижно, как изваяния: плечом к плечу, взгляды, скользящие по сопернику, холодные, расчётливые. Капитан, Ингвар Стоунфист, Ловец, с лицом, высеченным из гранита, его серебристый шлем плотно облегал череп, оставляя открытыми лишь глаза – два осколка голубого льда, устремлённые в пустоту. Справа – «Огненные Драконы». Они не стояли – они копошились. Их форма – пламя, запечатлённое в ткани: алые, багровые, золотые оттенки сливались, создавая иллюзию вечного движения. Чёрные чешуйчатые узоры на груди и плечах напоминали драконью броню. Мётлы «Громовержцы», вроде бы испанская разработка, выглядели тяжелее, мощнее, их рукояти обожжены тёмным деревом, наконечники дымились едва уловимым жаром. Они переминались с ноги на ногу, похлопывали друг друга по плечам, бросали вызовы взглядом и оскалом. Их Ловец, Зири «Зиппер» Краг, вертлявый, с пшеничными вихрами, выбивавшимися из-под шлема, и хищной ухмылкой, уже сканировал небо, будто чуял добычу. Капитан, Боргар «Бастион» Грот, Защитник, массивный, как гора, с руками толщиной в ствол дерева, скрежетал коваными перчатками, готовясь встретить первый удар. Судья – крошечная фигурка в золотых одеждах – взмыла в центр поля на своей старенькой, но верной «Стреле». Его волшебный рупор, размером с него самого, взревел, перекрыв на мгновение рёв толпы: «ИГРОКИ, ПРИГОТОВЬТЕСЬ!» Четыре мяча в деревянном сундуке у его ног словно вздрогнули от напряжения. Квоффл – ярко-алый, пульсирующий, как сердце. Два бладжера – чугунные чудовища, покрытые шипами и ремнями, ёрзали злобно, сдерживаемые магией. И Снитч – невидимый пока, лишь слабое золотое мерцание где-то на краю восприятия. «МЁТЛЫ ВВЕРХ!» Четырнадцать рук синхронно рванули вверх. Четырнадцать мётел взвыли, каждый со своим тембром: от высокого, пронзительного визга «Комет» до низкого, звериного рыка «Громовержцев». Игроки оторвались от земли единым порывом, оставив на траве лишь лёгкие завихрения изумрудной пыльцы. «МЯЧИ ВЫПУЩЕНЫ!» Сундук распахнулся. Алый Квоффл рванул вверх, как испуганная птица. Бладжеры, освобождённые, взревели и рванули в стороны с чудовищной скоростью, оставляя за собой чёрные, дымные шлейфы ярости. И где-то высоко-высоко, почти у самого купола стадиона, мелькнуло крошечное крылышко – Снитч. Взрыв! Игра началась со скоростью мысли. Охотники «Ястребов» – стройная, быстрая как молния Лира Виндрифт и мощный, как таран, Торбен Скайхэммер – ринулись за Квоффлом, их серебристые мантии слились в единую струю. Навстречу им, с оглушительным кличем, понеслись охотники «Драконов» – братья-близнецы Крак и Рак Торнхилл, их алые силуэты метались, как языки пламени, пытаясь перекрыть путь. Первый пас Лиры – резкий, точный, будто выстрел – пришёлся точно в руки Торбену, но Рак Торнхилл врезался в него плечом с такой силой, что зрители на трибунах ахнули. Торбен кувыркнулся в воздухе, но удержал мяч, а Лира уже мчалась дальше, создавая позицию. И тут в дело вступили загонщики. Первый бладжер, чёрная молния, пронзил пространство, целясь в спину Лире. Но защитник «Ястребов», изящная и невозмутимая Элоди Фроствинд, на своей «Комете» описала невероятную дугу. Её бита – из полированного чёрного дерева с серебряной насечкой – сверкнула, и чугунное ядро с оглушительным БА-БАХОМ! рикошетом улетело прямиком в сторону охотника «Драконов» Крака. Тот едва успел пригнуться, и мяч просвистел в сантиметрах от его уха. Ответ «Драконов» не заставил себя ждать. Их загонщица, Гризельда «Молот» Гурт, женщина с телосложением медведицы и ухмылкой пирата, вогнала свой бладжер в нисходящее пике, целясь в голову Ингвару Стоунфисту, который парил высоко, игнорируя суету внизу. Удар был чудовищным. Металлический лязг биты Гризельды о чугун разнёсся по стадиону. Бладжер отлетел, но Ингвар даже не дрогнул, лишь скользнул ледяным взглядом вниз, словно заметив назойливую муху. Тем временем Квоффл зажил своей жизнью. Торбен Скайхэммер, отыгравшись от удара, протаранил оборону «Драконов» как живой таран. Его «Комета» ревела, рассекая воздух. Он продавил Крака, обвёл Боргара Грота, загородившего ворота как скала, мощным финтом и бросок! Мяч понёсся в верхнее правое кольцо. Вратарь «Драконов», гибкий как угорь Феликс «Удав» Слизнорт, вытянулся в струнку. Его перчатка мелькнула – и на долю секунды прилипла к мячу магией! Но импульс был слишком силён. Алый шар вырвался, ударился о край кольца и отскочил! Рёв трибун сменился стоном разочарования «Ястребов» и ликующим воплем сторонников «Драконов». Крак Торнхилл подхватил отскок и рванул к воротам соперников, как огненная стрела. Началась бешеная карусель атак. «Драконы» играли грубо, агрессивно, как степной пожар. Их пасы были резкими, часто на грани фола, атаки – прямолинейными и мощными. Бладжеры, словно почуяв кровь, кружили вокруг охотников «Ястребов», а Гризельда Гурт и её напарник, долговязый Барн «Кость» Блэк, работали битами с устрашающей эффективностью, создавая хаос. Один из чугунных шаров врезался в руку Торбена Скайхэммера. Тот вскрикнул от боли, мяч выпал, и Рак Торнхилл, словно коршун, спикировал и подхватил его, тут же отправив в ближнее кольцо. Вратарь «Ястребов», молодой и нервный Каспер Нимбус, запаниковал, рванулся не в ту сторону – и мяч вонзился в сетку. Первые 10 очков – «Огненным Драконам»! Их сектор взорвался морем алых флагов и факелов. Но «Серебряные Ястребы» не дрогнули. Их игра была иной – холодной, точной, как часовой механизм. Они не лезли в грубую силу, а переигрывали. Лира Виндрифт стала призраком на поле. Её «Комета» носилась зигзагами, невообразимыми виражами, срывая атаки «Драконов». Она ловила мяч в падении спиной вниз, отдавала пасы между ног, обводила защитников соперника не резкими рывками, а плавными, обманчиво медленными движениями, за которыми следовал внезапный, смертоносный выпад. Элоди Фроствинд и её напарник-загонщик, тихий и смертоносный Орвилл «Тень» Шейд, контролировали бладжеры с гипнотической точностью. Их удары не просто отбивали угрозы – они создавали ловушки, направляя чугунные снаряды под колёса мчащимся охотникам «Драконов» или заставляя вратаря Слизнорта отвлекаться. Однажды они умудрились отбить бладжер так, что тот, описав дугу, врезался в спину самому Боргару Гроту, когда тот пытался помешать Торбену. Бастион лишь крякнул, но потерял темп. Игра превратилась в шахматную партию на сверхзвуковых скоростях. Алый Квоффл метался по полю, переходя из рук в руки. Счёт попеременно рос: 10:0, 10:10, 20:10 («Драконы»), 20:20, 30:20 («Ястребы»). Каждая атака была мини-спектаклем. Торбен Скайхэммер забил гол, ввинтившись в защиту «Драконов» штопором и в последний момент, выстрелив мячом через самое маленькое пространство между Боргаром и стойкой ворот. Крак Торнхилл ответил невероятным трюком: он подбросил мяч себе за спину, перевернулся на метле вверх ногами и ногой (!) отправил его в сетку, пока вратарь застыл в оцепенении. Стадион сходил с ума. А высоко над этой безумной каруселью, в царстве разреженного воздуха и мерцающих заклинаний купола, шла своя, тихая и смертоносная война. Ингвар Стоунфист и Зири «Зиппер» Краг парили, как два ястреба, выслеживающие одну и ту же добычу. Ингвар – неподвижный, сканирующий пространство ледяным взглядом, его серебристый шлем лишь изредка поворачивался на едва уловимый шорох крыльев. Зиппер – вечный двигатель. Он носился зигзагами, петлял, внезапно пикировал или взмывал свечой, его глаза, острые как бритва, выискивали золотую искру в каждом блике света, в каждой пылинке, вращающейся в лучах прожекторов. Их мётлы описывали сложные, не пересекающиеся пока траектории, но напряжение между ними было осязаемым. Каждый знал: один просчёт – и игра может закончиться в мгновение ока. Счёт перевалил за сотню: 120:110 в пользу «Ястребов». «Драконы» зверели. Их игра стала ещё жёстче. Бладжеры свистели, как снаряды. Гризельда «Молот» Гурт в пылу схватки отправила один из них прямо в лицо Орвиллу Шейду. Тот успел прикрыться битой, но удар был такой силы, что «Тень» кувыркнулся в воздухе, и его метла на мгновение вышла из-под контроля. Бладжер, отрикошетив, протаранил крыло одной из трибун, оставив вмятину и вызвав испуганный вскрик зрителей. Судья засвистел, показывая на Гризельду жёлтый каркас – предупреждение. Но это лишь подлило масла в огонь. Атмосфера накалилась до предела. И тут случилось то, что заставило замолчать даже самых ярых болельщиков. Зири «Зиппер» Краг, совершая очередной безумный вираж у самого купола, вдруг резко дёрнул ручку метлы вверх. Его «Громовержец» взвыл, встал почти вертикально, и Зиппер отпустил руки! Он балансировал на ногах, стоя на летящей вверх метле, как сёрфингист на гребне волны, его руки были раскинуты, а взгляд – прикован к точке где-то внизу и слева от центра поля. Это длилось мгновение – но этого хватило. Взгляд Ингвара Стоунфиста, всегда устремлённый ввысь, метнулся вниз, следуя за взглядом соперника. И в этот момент Зиппер с невероятной ловкостью соскользнул обратно в седло и рванул не вниз, а вверх и вправо, туда, где у самого края купола, в тени огромной люстры-светильника, мелькнуло крошечное золотое крылышко! Снитч! Иллюзия! Отвлекающий манёвр! Зиппер Краг обманул самого Стоунфиста! Рёв стадиона превратился в оглушительный вопль. Зиппер мчался к золотой искре, его алый шлем сливался с пламенем формы. Он был в нескольких метрах! Казалось, победа «Драконов» неизбежна. Но Ингвар Стоунфист не был Ловцом номер один в лиге за красивые глаза. Его ошибка длилась доли секунды. Холодный рассудок взял верх. Он не стал бросаться за Зиппером напрямую – тот был ближе. Вместо этого Ингвар рванул вниз, почти вертикально, набирая бешеную скорость. Его серебристая «Комета» превратилась в падающую звезду. Он падал не на Снитч, а на траекторию Зиппера, рассчитывая точку пересечения с пугающей точностью. Золотая Искра металась, чувствуя погоню. Зиппер протянул руку, его пальцы были в сантиметрах от трепещущих крыльев… И в этот момент серебристый вихрь пронёсся перед ним! Ингвар Стоунфист вынырнул снизу, как призрак, его тело вытянулось в струнку, рука – длинная, сильная, в перчатке цвета лунного света – рванулась вперёд. Не к Снитчу – он был чуть впереди и выше – а в пустое пространство перед ним. Это был расчёт не на скорость руки, а на скорость мысли и предвидение. ЩЕЛЧОК. Тихий звук, потерявшийся в рёве стадиона, но для игроков он прозвучал громче любого заклинания. Золотая Искра, только что ускользавшая от пальцев Зиппера, врезалась прямо в ловушку из перчатки Ингвара. Он сжал кулак. Крылышки трепыхнулись и замерли. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина на миг воцарилась на Опаловом Стадионе. Потом… ВЗРЫВ! Сектор «Серебряных Ястребов» взорвался, серебристо-синим цунами восторга. Флаги, шарфы, блёстки – всё взметнулось вверх. Ингвар Стоунфист медленно поднял сжатую перчатку, демонстрируя пойманный Снитч. Его лицо оставалось каменным, лишь в уголках ледяных глаз тлел крошечный огонёк триумфа. Зири «Зиппер» Краг замер на метле в нескольких футах, его рука всё ещё была вытянута в пустоту. Его ухмылка исчезла, сменившись выражением абсолютного шока и досады. Внизу игроки застыли, осознавая, что всё кончено. Счёт 120:110. Плюс 150 за Снитч. Итог: 270:110 в пользу «Серебряных Ястребов». Судья протрубил финал. Звук рожка прорвал тишину, и стадион снова заревел, но теперь это был гул восхищения, смешанный с горечью поражения и сладостью победы. Игроки начали снижаться. «Ястребы» – сдержано, их серебристые мантии лишь чуть трепетали от адреналина. Они собрались вокруг Ингвара, похлопывая его по плечам, но без лишнего пафоса. Победа была работой, хорошо выполненной работой. «Драконы» спускались тяжелее. Боргар Грот что-то сердито выкрикивал, Гризельда Гурт швырнула свою биту на землю, подняв облачко изумрудной пыли. Зиппер Краг приземлился последним, его плечи были ссутулены, но когда он поднял голову, в его глазах уже горел знакомый азарт – до следующей игры. На поле опустились сумерки магии. Прожекторы выхватывали из темноты лица игроков: ледяное спокойствие Ингвара, яростное разочарование Боргара, мимолётную улыбку на обычно невозмутимом лице Элоди Фроствинд, смотрящей на свой отбивший бладжер биту. Вратарь Каспер Нимбус плакал от облегчения, а братья Торнхилл уже спорили о том, чей гол был круче. В трибунах море света: серебристо-синие вспышки фотоаппаратов и кристаллов смешивались с алым заревом факелов «Драконов», создавая фантасмагорическую картину. Воздух был пропитан запахом озона от мётел, горячего железа от трения бладжеров, изумрудной травы и человеческого пота – запахом великой битвы. Где-то высоко, уже никем не гонимый, мелькнуло крошечное золотое крылышко – Снитч, вечный символ недостижимой скорости и вечной надежды, исчез в сумеречной вышине купола. Опаловый Стадион, только что бывший ареной неистовой бури, затихал, дыша накалом только что отгремевшей Грозы. Восторг и эйфория – давно забытые, почти чужие чувства – накрыли меня с головой, как тёплая волна после ледяного душа. Я буквально захлебнулся этим потоком. Не думал, что меня так накроет... За короткие часы в голове пронеслось сладкое ностальгическое нечто. Это было сильнее воспоминаний. Это было физическое ощущение возвращения. Я словно провалился сквозь время, снова став тем шестнадцатилетним Томом Реддлом, для которого мир был шахматной доской, а люди – пешками. Когда мой любимый павлин Люциус, тогда ещё не глава семьи, а лишь старшекурсник с той самой платиновой шевелюрой, сводившей с ума девчонок на трибунах. Был не скользким гадом, которого ненавидело всё министерство, а блестящим, податливым загонщиком, при виде которых трусы мокли у половины трибун. Когда я мог наслаждаться его тщеславием как изысканным вином. Теперь же я снова окунулся в ту самую атмосферу избранности и безнаказанности. В клуб дыма старых библиотек и шёпота тёмных коридоров, где змеи на моих манжетах были не просто символом, а пропуском в круг истинной элиты. Где я был свой в доску, где шутки моих элитных дружков, Нотта, Эйвери, Малфоя, были лишь ширмой для нашей общей, скрытой власти. Где должность старосты и ореол идеального ученика возносили меня над серой массой, даруя почти божественную неприкосновенность. Это то самое... Сердце сжалось от щемящей сладости и горечи. Не думал, что так отвык от этого. Про что позабыл за годы боли, уродства и страха в албанских лесах. То, к чему жаждал вернуться даже после перерождения в этом новом теле. Туда. К ним. Чтобы снова почувствовать лёгкость безнаказанного зла. Чтобы опять стать просто Томом. Просто циничным, обаятельным подростком, творящим свою изящную дичь: подставляя идиотов вроде Хагрида, манипулируя учителями, плетя паутину интриг. Быть той самой приятной ромашкой, чья ледяная улыбка растапливала сердца профессоров и заставляла трепетать первокурсниц. Мальчиком-зайчиком, которому за лучезарную улыбку и безупречные манеры прощали буквально всё на свете: пропажу чужих вещей, странные происшествия, исчезновение неприятных свидетелей. Но иллюзия была хрупкой, как мыльный пузырь. До Хогвартса ещё два с половиной года. А пока – груз магловской фамилии, необходимость строить империю Пинкерсов, вечная угроза разоблачения и эти вездесущие Малфои с их холодной игрой... Куча проблем. Реальность грубо вернула меня в кресло ложи. Вздох застрял в горле. Эйфория начала рассеиваться, как дым. Именно тогда я заметил журавлика. Не настоящую птицу, а изящного оригами-журавлика из плотного пергамента цвета слоновой кости. Он приземлился бесшумно на подлокотник моего кресла, словно материализовавшись из воздуха. Я собрался подниматься, чтобы увести маму, и лишь боковым зрением уловил движение. Развернув записку, почувствовал лёгкую дрожь в пальцах – не от страха, от предвкушения. Почерк был безупречным, чернила – глубокого, почти чёрного бордового цвета. Всего несколько таких важных слова: «Хорошо сыграно. Завтра.» Ни подписи. Ни печати. Но и так было кристально ясно: Абраксас Малфой. Изворотливый змей. Он наблюдал. Он видел нашу маленькую пьесу в ложе, уловку с магловским богатством, равнодушие маменьки. И он одобрил. Или просто констатировал? «Хорошо сыграно» – звучало как оценка перформанса от строгого судьи. А «Завтра»... Это было и приглашение, и ультиматум. Встреча назначена. Отказаться – значит показать слабость. Малфой в своём репертуаре. Всё же Абраксас никогда не страдал слабоумием. Он действовал с хирургической точностью и ледяной жестокостью старого хищника, выжидающего момент. Как тогда, в первой жизни, так и сейчас. Он почуял игру и вступал в неё сразу на своём уровне, минуя всякие правила приличия. Подав матери руку, почуял, что её пальцы были холодны и чуть дрожали, она тоже чувствовала напряжение, висящее в воздухе, — я поднялся на ноги. Раскланявшись с «дорогими» соседями по ложе, я сделал это с той самой приятно-идеальной улыбкой Тома Реддла, которая ничего не стоила, но вселяла ложное доверие. Взгляд Люциуса был всё также ледяным, Нотт-младший ехидно усмехнулся, Рабастан игриво поднял бровь. Девица, на вид едва ли старше нас всех, лишь кивнула с ледяной вежливостью. Дорея так и не повернула головы, но я ощущал её ауру как натянутую тетиву. — Спасибо за общество, леди и лорды. Матч был восхитителен, — бросил я в пространство лёгким, необременительным тоном, не ожидая ответа. Мы поспешили убраться прочь, оставив за спиной гул арены и тихий шёпот аристократии. На телепортационной площадке царила почти звенящая пустота. Лишь горный ветер выл в расщелинах, да где-то внизу горели огни стадиона. Мы оказались одними из первых – те, кто намертво прикипел к трибунам, ещё не насытились зрелищем, а истинная элита, подобно Малфоям, предпочитала задерживаться в ложах для приватных бесед. Холодный воздух ударил в лицо, резко контрастируя с теплом ложи и жаром недавней эйфории. Я втянул его полной грудью, ощущая, как мальчик-зайчик уступает место холодному расчёту лорда Волан-де-Морта. Завтра начиналась новая партия. И противник был достоин. Обратно в Лондон мы телепортировались мгновенно и без церемоний. На громовом плато больше не было ни чиновников, ни эскорта – лишь ледяной ветер и безмолвие гор. У нас не было ни единой причины задерживаться в этом шумящем магическом муравейнике. Программу-максимум – появление, демонстрация статуса, первый контакт с элитой – мы не просто выполнили. Я бы сказал, перевыполнили с лихвой. Зарубка нанесена, вызов принят, старые связи нащупаны. Но вместо торжества я чувствовал лишь глубокую, костную усталость, накатывающую волнами. До Дырявого Котла добрались быстро, почти бегом по ночной Косой аллее, где тени казались гуще, а взгляды из-под капюшонов – любопытнее. Бар встретил нас всё той же спёртой смесью эля, пота и дешёвой магии, гомоном пропивших сознание завсегдатаев и перешёптываниями старых сплетников у стойки. Задерживаться в этом рассаднике грязи и пережитков не было ни желания, ни сил. Мы прошли сквозь толпу, как призраки, не задерживая взглядов. Добрались до машины – верного, тёмного «Роллс-Ройса», где Уильям всё также сидел с пустым взглядом под Империусом. И поспешили убраться прочь, в желанное, тихое убранство нашего магловского имения, где воздух пах полиролью и деньгами, а не слизняками и тёмными зельями. Дорогу обратно я почти не запомнил. Городские огни мелькали за окном, как размытые акварельные пятна. Мозг, лихорадочно перемалывавший каждую секунду на стадионе – каждую фразу, взгляд, ухмылку, тяжёлое присутствие, ледяную записку – отказывался фиксировать банальность магловских улиц. Только восторг и эйфория от самой игры, от ощущения возвращения, от запаха власти и опасности в воздухе ложи, перекрывали все, как мощный наркотик. Лица игроков? Смазанные пятна. Голоса комментатора? Гул, слившийся с шумом крови в ушах. Жесты трибун? Движения Снитча? Ничего. Пустота. Я помнил лишь блеск ледяных глаз Малфоя и шуршание пергамента журавлика в кармане. Гравий подъездной дорожки зашуршал под колёсами машины – резкий, сухой, будящий звук. И родное имение «Пинкертон-Холл» вынырнуло из темноты ночного полумрака, освещённое мягкими фонарями у входа. Его строгие, георгианские линии, симметричные окна и безупречный газон казались теперь островком стабильности после магического хаоса. Зимние сугробы, слегка подтаявшие за день, превратили подход к дому в холодную, противную кашу. Она с хлюпающим звуком облепила мои дорогущие, но совершенно не предназначенные для снега оксфорды из телячьей кожи. Ледяная влага тут же просочилась внутрь, противно моча ноги. Я помог матери выбраться – она пошатнулась, её лицо в свете фонарей было серым от усталости и подавленного шока. Довели друг друга до парадной двери, которую тут же бесшумно открыл дворецкий Смитерс, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло облегчение. В холле, залитом тёплым светом хрустальной люстры и пахнущим воском, и свежими розами, я скинул мантию прямо на мраморный пол. Тяжёлая, грубая ткань шлёпнулась бесформенной тряпкой. Не думал, что кусок материи может так вымотать. Она давила не только физически, но и ментально – напоминанием о чужеродности, о маске, которую приходилось носить. Всё же я отвык носить подобную одежду и отвык быть настолько на виду. — Спокойной ночи, Томас, — голос маменьки звучал хрипло. Она подошла, и её губы, холодные и сухие, коснулись моей макушки. В жесте была усталая нежность и что-то ещё – трепет, оставшийся от встречи с миром, где её привычные правила не работали. Я достал из кармана смятый пергаментный журавлик, развернул его, показывая лаконичные, роковые слова. Родительница взяла записку, её пальцы слегка дрожали. Она прочла слова, и её лицо стало каменным. — Скажи слугам, что завтра у нас будут гости, — зевнув так, что челюсть хрустнула, я понял, насколько дико вымотался в этом десятилетнем теле, которое требовало сна, а не новых битв. – Важные гости. С самого утра. — И кто же? — её брови взлетели вверх, усталость на мгновение сменилась насторожённостью. — Сам Абраксас Малфой, — в произнесённых словах звучал холод стали. – Так что нужно быть готовыми ко всему. Безупречно. Богато. Без единой магловской слабости на виду. — Хорошо, — она кивнула, коротко и резко, сжимая губы в тонкую, решительную полоску. – Иди спи. Мы с отцом всё подготовим. В её глазах зажёгся знакомый огонь – показная бравада магнатки, привыкшей к кризисам и большим ставкам. Малфой или сама Королева, неважно, к встрече гостей наш дом будет безупречен. Так было, есть и будет. Это неотъемлемое правило Пинкерсов, и отступать от своих традиций никто не собирался. — Не задерживайся, — я тоже улыбнулся, но улыбка была тяжёлой, как свинец. Головокружительная эпопея этого дня валила с ног, и я поплёлся по мраморным лестницам к своим апартаментам на втором этаже. Усталость брала своё безжалостно. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах и висках. Едва стянув промокшие ботинки, проклятый костюм и рубашку, я зевнул так, что слёзы выступили на глазах. Потом просто рухнул в объятия гигантской, пуховой перины. Мягкость и тепло поглотили меня мгновенно. Тяжёлые веки сомкнулись. Последнее, что промелькнуло в сознании – не лицо Малфоя, а насмешливые, холодные глаза Люциуса и бледный конвертик журавлика. Потом – чернота. Мёртвый, беспробудный сон, в котором не было ни магии, ни интриг, только бездонная усталость десятилетнего тела, пережившего день взрослых битв.