Français baiser

Тяжёлая дверь номера закрылась за спиной почти бесшумно, как будто тоже решила не тревожить тишину этого вечера. В воздухе витал аромат ванильного масла и чего-то более пряного — может быть, сандал, может, корица. Света почти не было — только отблески пламени от нескольких красных свечей, расставленных по периметру просторной ванной комнаты. Большая и широкая ванна была уже набрана. Вода плотной белой пеной доходила до краёв, чуть ли не переливаясь под лёгким движением волн. Несколько лепестков, будто случайно — или как раз очень намеренно, — парили сверху на мягких облаках из пены. Всё будто сошло со страниц каталога: идеальный полумрак, будто кадр из аромарекламы, и ощущение, что весь мир — где-то там, за закрытыми дверями. Феликс стоял в проёме, немного растерянный, с руками, скрещенными перед собой. Его щёки были окрашены мягким, почти розовым смущением. Он провёл пальцами по волосам, всё ещё чувствуя на себе взгляд Николя, и всё ещё не зная — неловко ему от ситуации или... просто по-настоящему тепло. — Ты можешь расслабиться, mon ange. — Голос Жескьера прозвучал мягко, почти бархатно, — я не стану на тебя смотреть, если ты не захочешь. Феликс усмехнулся, закусив нижнюю губу. Он уже давно хотел оказаться в этой ванне, и ещё дольше — рядом с ним. И всё же его пальцы чуть дрожали, когда он потянулся к краю футболки, чтобы стянуть её через голову. Николя стоял у стены, уже в халате, с бокалом вина в одной руке, и спокойно наблюдал, как его нагой гость осторожно ступает в воду. Она обволакивает его тело мягкой, горячей теплотой, и Феликс невольно затаивает дыхание, когда пена касается кожи. Вокруг него — тепло, аромат, полумрак и лёгкий звук вина, наливаемого во второй бокал. — Всё в порядке? — Николя подаёт ему в руку напиток и медленно скидывает с себя мягкий халат. Опускается за его спиной, погружаясь рядом в воду так, чтобы остаться на удобном расстоянии, не навязываясь. Только тепло рядом, только ощущение плеча. Губы Феликса в ответ едва шевелятся, но кивок головы отвечает за него. Он приподнимает плечо и вздыхает. — Просто... непривычно. Слишком хорошо, наверное. — Иногда "слишком хорошо" — именно то, что нужно, — тихо отвечает Николя. Секундная тишина между ними не гнетущая — она густая, как вино в бокале, как вода в ванне, как тени от свечей, что двигаются по плитке. Время здесь течёт иначе. Феликс прижимается лопатками к краю ванны, позволяя себе запрокинуть голову назад, и чувствует, как капля воды скатывается вдоль шеи вниз. — Я думал, я нервничать буду сильнее, — произносит он чуть слышно. — Но если честно, рядом с тобой... будто всё затихает. — Потому что я хочу, чтобы тебе было комфортно, — Николя приближается едва-едва, не касаясь, только предлагая тепло тела ближе. — Ты всегда должен быть спокоен со мной. Вне зависимости от того, где ты, в чём ты и что между нами происходит. Феликс подался назад, глубже погружаясь в воду, пока горячая пена не коснулась подбородка. Он чувствовал, как грудь легко вздымается, а щёки всё ещё чуть горячее, чем стоило бы. Было странное, сладкое желание просто... трогать. Не торопиться. Не выговаривать это вслух, но касаться, прикасаться, ощущать другого всем телом. — Можно? — Феликс шепчет почти неслышно, чуть приподнимаясь на скользкую спинку ванны, наклоняясь вбок и касаясь пальцами плеча Николя едва ощутимо. — Всё, что ты хочешь, — ответ приходит сразу, и в нём нет ни тени игры. Только разрешение. Только мягкая, тёплая уверенность. Феликс улыбается — медленно, будто тень улыбки касается уголков губ. Его ладонь скользит по чужому плечу, дальше — по руке, под водой, где касание становится чуть интимнее от одного только прикосновения к коже. Он не смотрит в глаза — просто изучает. Чувствует, как мускулы под его пальцами поддаются, как дыхание Николя чуть меняется. Он пододвинулся чуть ближе, позволяя своим бедрам коснуться чужих под водой. Не вплотную — просто сбоку, будто случайно. Но это не было случайностью. — У тебя кожа горячая, — выдыхает Феликс, не открывая глаз, — даже горячее, чем вода. — Может быть, это ты так на меня действуешь. — В голосе Николя всё ещё то же спокойствие, но оно становится гуще, как мёд в тепле. Феликс поднимает глаза и впервые за это время встречается с ним взглядом. Его пальцы продолжают двигаться — по плечу, ключице, вдоль шеи, чуть цепляя мизинцем влажную щетину. Он чувствует, как у него дрожит живот — не от страха, от нужды. От нарастающего, медленного, неторопливого желания быть ближе. — Можно я подвинусь ближе? — Я жду, когда ты это сделаешь. Феликс двинулся ближе, колени медленно переступили по гладкому дну, и вода лениво всколыхнулась. Он поворачивается всем телом, разворачивается в воде, медленно и мягко, как кошка, и устраивается ближе. Его кожа — мокрая, горячая, дрожащая — скользнула по бёдрам Николя, пока он устраивался верхом на его коленях, сплетая их тела плотнее. Он развернулся, и теперь его грудь касалась чужой груди. Их тела сомкнулись. Его член лёг на низ живота Николя, горячий, пульсирующий, и он это знал — знал и не двигался. И всё. Только тепло. Только обнажённость, почти неприличная в своей естественности. Живот Феликса коснулся живота Николя, кожа — гладкая и слегка подрагивающая, — как будто от одного касания под ней начинало перегорать что-то важное. Его бедра разошлись по обе стороны от чужих ног, и в этом движении не было скромности — было намерение. Тихое, плотное, будто дым. Он остался так — на коленях, полуразвернутый, корпус чуть наклонён, руки опираются на бортики ванны по обе стороны от мужчины. Его дыхание горячее, чем пар над водой. Он близко. Почти впритык. И не делает следующего шага — только дразняще висит в воздухе. Николя смотрит на него снизу вверх, облокотившись локтями на задний край ванны, откинув голову, чуть обнажив шею, ключицы, те линии, что так тянут к себе, как на живописной скульптуре. Вода касается его груди. На ней — крохотные мыльные пузырьки, отражающие свет свечей, будто звёзды на чужой коже. Феликс приподнимает руку. Медленно. Словно даже он сам боится испортить этот момент движением. Его пальцы касаются шеи. Большой — чуть скользит вверх, по кадыку. Остальные ложатся на скулу, обнимают щеку, подушечки тёплые, почти липкие от воды. Он не двигает рукой, просто держит — будто хочет, чтобы кожа Николя сама в него впиталась. — У тебя... — он выдыхает, а не говорит. — Очень красивая шея. Он наклоняется. Очень медленно. Его грудь касается груди Николаса, пока он тянется ближе, пока его бёдра устраиваются сверху. Он оседает на его коленях, между их телами — пена, горячий пар, еле слышное дыхание, и сам — совсем рядом. — И вкусная, наверное. Феликс чуть склоняется вперёд, их лбы почти соприкасаются, и пена между ними колышется, как дыхание. Его губы совсем рядом, он говорит едва слышно: — Поцелуешь меня... или снова будешь ждать, пока я решусь сам? Вода чуть плещет от его движения, плечи Феликса касаются чужих. И в этом почти нет невинности. Только — разрешение. Но он не сразу целует. Сначала просто смотрит — близко, слишком близко, так, что ресницы касаются щёк. Их дыхание перемешано, как пар над горячей водой. Губы рядом. Совсем. И Феликс чуть подаётся вперёд, будто тянется, но ещё не решается. Он прикусывает губу. Самую кромку. И сразу же её отпускает. Не специально — просто не может иначе. Его тело всё пульсирует от жара, от этого предвкушения. Николя смотрит прямо в глаза. И это «смотрит» — как прикосновение, как пальцы, скользящие по внутренней стороне бедра. Феликс склоняется медленно, как во сне. Его нос касается чужого. Скользит мимо. Его губы в миллиметре. Один вдох — и он их коснётся. Один вдох — и всё изменится. — Я... — почти шёпот. — Хочу почувствовать тебя. И он касается. Сначала только уголком рта. Самым краем. Слишком нежно. Так, что это можно спутать с прикосновением ветра. Он не целует по-настоящему — он касается, будто пробует. Николя чуть поворачивает голову. Губы становятся ближе. И Феликс вжимается — глубже, медленнее, неотступно. Этот поцелуй не голодный. Он жаждущий. Он тянется, словно вкус на языке должен растянуться на всё тело. Губы обволакивают губы. Мягко. Плотно. Как будто в мире больше нет ничего, кроме этого контакта, этой влажной кожи, этих едва сдерживаемых звуков. Феликс наклоняется чуть сильнее, опуская ладонь на грудь Николя — туда, где бьётся сердце. Его бёдра прижимаются плотнее, под водой, и он двигается с ним, с этим поцелуем, как в танце. Его губы чуть приоткрываются, и он ловит нижнюю губу Николаса. Сначала — просто удерживает её своими. Потом — чуть прикусывает. Легко, но достаточно, чтобы внизу живота отозвалось новым, глубже вибрацией. И тогда Николя отвечает. Не осторожно. Не мягко. А глубоко. Его рука ложится сзади на затылок Феликса, тянет к себе. Его губы раскрываются — язык скользит по внутренней стороне чужих губ, едва касается языка. Не сразу — сначала дразняще, играючи. А потом — плотнее, влажнее, смелее. Глотает его вздох, дразнит, сливается с ним воедино. Поцелуй становится медленно-тягучим, с паузами на короткие вдохи, с влажным хлюпаньем воды, что тихо плещется от их тел. Они движутся вместе, качаются, дышат в одном ритме. Феликс стонет в губы. Приглушённо. Тело дрожит от предельной близости. От того, что этот поцелуй — не только на губах. Он — на коже. В груди. Ниже. Он откликается жаром по спине, мурашками по бёдрам, и сладкой тяжестью под кожей. Он целует Николя снова и снова. В верхнюю губу. В нижнюю. В край. С языком. Без. Чуть быстрее. Потом снова медленно. Упиваясь. Теряясь. Его пальцы крепче сжимаются на чужих плечах, ногти слегка впиваются в кожу. Вокруг всё тянулось вязко и глубоко, как сладкий мёд, липнущий к губам. Их рты сливались вновь и вновь, каждый раз чуть иначе — с нажимом, с жаждой, с мягкими влажными звуками, от которых под кожей разрастался огонь. Вода всё ещё обволакивала, касалась тел, но теперь она была лишь невольным участником — настоящим теплом стала кожа, ладони, бёдра, члены, скользящие друг о друга под водой. Феликс сдвинулся на Николя чуть сильнее, и в этом движении было уже всё. Его живот мягко прижался к низу живота мужчины, их возбуждённые члены соприкоснулись — плотное, медленное, скользящее касание, от которого оба едва не застонали в унисон, прямо в губы друг друга. Феликс подался вперёд, будто специально, оседая бёдрами, и почувствовал, как головка чужого члена скользит по внутренней стороне его, чуть ниже пупка. Горячо. Грязно. Слишком приятно. Он выдохнул хрипло, прерывисто, а его пальцы, опускаясь между их телами, нащупали его. Он не обхватил сразу. Только погладил сначала. Провёл костяшками по всей длине, медленно, как будто изучая. Николя чуть выгнулся в ответ, шепча в уголок его губ, не в силах остановить дыхание. — Так… — голос хриплый, низкий, — чувственно с тобой. Я хочу знать, как ты стонешь от каждого моего прикосновения. И он не стал ждать. Обе его ладони скользнули по спине Феликса — от лопаток вниз, к ягодицам, медленно сжав их. Он сдвинул его ближе, так, чтобы чувствовать каждый изгиб, каждый миллиметр касания. Его пальцы разошлись, он немного развёл чужие бёдра, позволяя ему опуститься ещё ниже. В тот момент, как Феликс сжал пальцы между их тел, оба застонали в один момент. Приглушённо. С надрывом. Он изгибался на нём — медленно, будто прокручивая этот момент по кадрам. Его кожа трепетала, соски — напряглись, и он чуть прижался грудью плотнее. Их горячие тела скользили, а дыхание разрывалось. Феликс наклонился, целуя в шею, чуть прикусывая кожу, обхватывая Николя за плечо, прижимаясь, не стесняясь больше, не оставляя ни одного сантиметра пространства между собой и этим телом. Его лицо тёрлось о мокрую щетину, губы вновь искали чужие. Он снова вернулся к ним, теперь глубже, теперь настояще. Язык. Губы. Дыхание в рот. Вода вокруг колышится, свечи отражаются в их влажной коже, поцелуи становятся пульсирующими, тяжёлыми. Феликс уже не может быть в стороне. Его пальцы двигаются. Он гладит, сжимает, ведёт. Он хочет чувствовать и управлять этими телами, как своей любимой песней. Он стонет прямо в рот Николя, не пытаясь сдержаться. Он хочет, чтобы это было слышно. Чтобы это чувствовалось. И Николя чувствует. Он отвечает поцелуем на каждый вдох, каждой рукой обхватывает крепче, телом — на каждый толчок воды в ответ. Но он не остался в долгу. Теперь и его пальцы обхватили их — твёрдых, скользких от воды и от предвкушения. Николя держал у оснований, двигал рукой — с ритмом, с лаской, с намерением. И каждый раз чувствовал, как Феликс отзывается в его ладони — как тяжело вздымается грудь, как ломается его голос в коротких, придушенных стонах. Их лбы касались, дыхание мешалось, а их руки — соприкасались, между телами, на членах, пальцы скользили друг мимо друга, хватались, путались, двигались вместе. — Мы... — простонал Феликс, не открывая глаз, — мы дрочим друг другу одновременно... — Я знаю, — Николя прикусил его губу, — и это чертовски красиво. Вода теперь булькала с каждым их движением. Они покачивались на коленях, бедра терлись, а пальцы продолжали гладить, двигать, сжимать, скользить — всё быстрее, но всё ещё медленно по ощущению, потому что каждый миллиметр этого жара становился событием. Феликс подался назад и приоткрыл глаза. Глаза, полные сладкой мучительной жажды. — Я хочу выучить тебя, — шепчет, — где мне касаться, чтобы ты забыл своё имя. Николя вздохнул с надрывом, обнял его, провёл ладонью вверх по спине, обвёл большим пальцем вдоль линии позвоночника, а потом опустил ладонь — между ягодиц, к самому входу, чуть задержался. В этом касании было больше, чем прикосновение — предложение. А ещё — подтверждение, что желание уходит глубже. — Здесь, — его голос хрипел в самое ухо, — если ты позволишь. И ещё — вот здесь. Он положил Феликсу ладонь на грудь, и его пальцы сомкнулись на соске — плотно, точно, и тут же вытянули стон из его горла. Соски были чувствительны, и Николя знал это сразу, по изгибу тела, по тому, как Феликс выгнулся и подался вперёд, потеряв ритм в руке. Николя дразнил его — круговыми движениями, затем чуть надавливал, затем вновь отпускал. Феликс задыхался. Его член всё ещё был в ладони Николя. Их тела всё ещё скользили, вода уже не столько ласкала, сколько мешала — они хотели плотности, сухого трения, стонов в подушку. Но они не останавливались. — Я хочу, — Феликс прошептал, прижимаясь лбом к его щеке, — чтобы ты поцеловал меня везде. Я хочу чувствовать тебя внутри, но сначала... дразни меня, прошу. Исследуй. Сделай так, чтобы я не знал, где кончаюсь я, и где начинаешься ты. Николя усмехнулся — ощутимо, широко. — Я собирался сделать именно это. Он сидел, откинувшись назад, чуть глубже в воду, его руки крепко держали Феликса за бёдра, не давая тому упасть или дрожать слишком сильно. Феликс стоял на коленях по обе стороны от его тела, грудь — прямо перед его лицом, обнажённая, гладкая, чуть дрожащая от влажного воздуха и неутихающего возбуждения. Из-за лёгкого наклона вперёд его соски оказались на уровне губ Николя, и тот провёл носом между ними, задержал дыхание. Грудь Феликса пахла водой, теплом и чем-то сладким, чем-то, от чего у Николя подкатывало к горлу жадное «ещё». Он провёл кончиками пальцев по бокам груди — кожа трепетала, как натянутая струна. Соски были уже твёрдыми, темнее на фоне светлой кожи, стояли остро, вызывающе, как будто просили внимания. Он накрыл один губами, медленно, без звуков. Просто тепло. Просто прикосновение. И тут же — язык. Горячий, влажный, ленивый. Он провёл им по всей площади соска — не спеша, скользя, нажимая, обвивая. Потом — лёгкое всасывание, медленно тянущее. Сосок напрягся сильнее, откликнулся судорожным вздохом Феликса, тем, как его живот дернулся вперёд, ближе к лицу Николя. Николя держал его крепко. Ласкал языком — круги, спирали, качающиеся, почти гипнотические движения, каждое из которых заставляло Феликса выгибаться. Вторую грудь он ласкал рукой — пальцы мягко обводили ореолу, потом скользили под ней, сжимали ладонью, тянули сосок вверх, пока губы продолжали сосать первый. Глубоко, жадно, но без спешки. Только наслаждение. Только игра. Феликс запрокинул голову назад. Из его горла вырвался стон — тихий, искренний, сладко-тревожный, будто он не ожидал, что именно эти прикосновения будут такими острыми, такими горячими, настоящими. Его руки дрожали, держась за плечи Николя, а бёдра слегка двигались — будто он не мог усидеть спокойно, будто тело само искало больше трения, больше близости. — Ты… ты сводишь меня с ума… — выдохнул он, полушёпотом, голос вибрировал, срывался. Николя лишь усмехнулся губами, не прерывая поцелуя. Он перескочил на второй сосок — облизал по касательной, языком провёл поперёк, лёгким нажимом, потом — круговое, потом втянул сосок внутрь. Феликс застонал громче. Его грудь подалась вперёд, требовательно. Бёдра дрожали. Рука Николя, всё ещё лежащая на талии, начала двигаться вниз. Медленно, скользя по воде. К животу. Он чувствовал, как напряглись мышцы, как резко втянулся воздух. Это была не просто щекотка — это был обнажённый отклик. Слишком остро. Слишком нежно. От каждого касания Феликс слегка дёргался. Но не отстранялся. Наоборот — сильнее вжимался в него, подставлял себя, отдавался телом. Пальцы Николя провели по напряжённой полосе мышц от пупка вниз. Медленно, с остановками. Тыльной стороной ладони. Лаская, изучая, доводя до дрожи. Он целовал грудь, покусывая сосок, одновременно опуская пальцы ниже. Феликс запнулся в дыхании. Он уже не мог сдерживаться. Его член пульсировал, вода больше не охлаждала, а будто обжигала. Всё тело отзывалось на ласку, как будто именно здесь сосредоточен весь его центр тяжести, вся жажда. — Пожалуйста… — голос был уже сорван тишиной. — Дальше… Николя поднял взгляд, и в нём была тишина и голод. Он провёл губами по груди ещё один раз — влажной полосой вниз, по центру. Его язык скользнул по животу, задержался в самом центре, у пупка. А потом… медленно двинулся ниже. Феликс чуть отстранился — не чтобы уйти, а чтобы приподняться. Его ладони скользнули по плечам Николя, на мгновение задержались, и он плавно выпрямился. Оперся коленями по бокам от его бёдер, спина стала ровнее, корпус — устойчивее. Он уже не нависал, не вжимался — он предлагал себя. Его руки свободно скользнули за спину, упираясь в край ванны, чтобы удержать равновесие. Грудь вздымалась, живот дрожал, член стоял твёрдо, соблазнительно, в самой линии взгляда Николя. Вода чуть стекала по его коже — тонкими струйками, прохладнее кожи, но оттого контраст ощущался острее. С бёдер вниз, с живота — к паху. И там, где она касалась головки, Феликс еле заметно подрагивал, едва сдерживая себя. Николас посмотрел на него снизу вверх. Этот взгляд — как удар током. Как обнажённое признание. Взгляд был не просто возбуждённый — он был восхищённый, заворожённый. Будто тело Феликса — произведение искусства, созданное для прикосновений. — Ты красивый. Не в обычном смысле. Почти… непристойно красивый, — прошептал он и, не дожидаясь ответа, потянулся вперёд. Он провёл пальцами от коленей Феликса вверх — по внутренней стороне бёдер, медленно, распаляюще. До самых складок в паху. Ласкал кожу вокруг. Не касаясь главного. Почти. Справа, слева, чуть ближе. С каждым движением тело Феликса подрагивало сильнее. Он смотрел вниз, на Николя, а из горла вырывались звуки — прерывистые, полустоны, как будто он задыхался не от нехватки воздуха, а от избытка ощущений. — Пожалуйста… — хриплый, сорванный шепот. — Не мучай... Но Николя лишь усмехнулся, и его язык наконец опустился. Он коснулся бедра — поцелуй, мягкий. Ниже — к паху. Другой поцелуй — в изгиб, туда, где кожа горячее всего. Потом — чуть выше. И наконец… Язык скользнул снизу вверх по всей длине члена. Медленно. Одним сплошным движением. До самой головки. И Феликс застонал — громко, открыто, без остатка. Губы сомкнулись на головке, сначала легко, будто пробуют. Потом — глубже. Он втянул его в рот. Влажный, горячий, мягкий. Феликс подался бёдрами вперёд, совсем чуть — тело само искало больше. И Николя не отстранился. Он только прижал ладони к его бёдрам, сдерживая темп, и продолжал двигаться. Его язык игрался — касался уздечки, тёрся по внутренней стороне, обвивал, скользил. Он втягивал и отпускал, создавая этот ритм — безумно медленный, мучительно чувственный. Феликс извивался над ним, держась за края ванны, пальцы побелели от напряжения, а всё тело было на грани. — Господи… ты… ты делаешь это так… — он не мог закончить. Только всхлипы, стоны, влажные звуки, всплески воды. Николас поднял глаза. Его губами был обхвачен член, рот — глубокий, тёплый, влажный. Он двигался вперёд-назад, не спеша, с наслаждением, как будто пил его изнутри. А затем — отпустил, с громким, смачным звуком, и облизал головку. Он поцеловал основание члена, потом ниже — нежно, с нажимом, с особым вниманием. Феликс чуть подогнул пальцы на ногах, тело его трясло от усилия не кончить прямо сейчас. Его дыхание было рваным, он покачивался над Николя, будто готов провалиться. — Я больше не могу… — прошептал он. Николя только усмехнулся и провёл языком обратно вверх, вновь накрыв головку губами. Втянул его ещё глубже — губами, языком, всей своей жаждой, и Феликс задрожал всем телом. Его пальцы соскользнули с края ванны, почти утонули в воде, колени подогнулись, спина выгнулась. Он больше не мог сдерживаться, и возбуждение стучало у висков, будто крича: сейчас. Он был на грани. — Я сейчас… — прошептал он резко, захлёбываясь во вздохе. — Николя, я не могу, я… И в этот самый момент Николя отстранился. Не грубо. Не внезапно. Наоборот — медленно, словно вкус, который он не хотел терять до конца. Он выпустил его с мягким влажным звуком, провёл языком по головке, напоследок, и только потом поднял взгляд. В глазах — довольная, лениво-хищная усмешка. — Подожди, soleil. Я обещаю, ты получишь всё. Но сначала… — он провёл рукой по бедру, успокаивающе, тепло. — Мне хочется тебя немного помыть. Феликс всхлипнул, но тут же выдал почти капризный стон. — Ты издеваешься… — выдохнул он, надул губы, лицо вспыхнуло. — Я же… — Тем более. Пусть жажда дозреет. Поверь, будет ещё слаще. Он коснулся носом его бедра, поцеловал бок бедра — уже как утешение, как извинение, и ладонями провёл вверх по спине, чуть подталкивая. Феликс, хныкая, но послушно приподнялся, затем медленно развернулся, соскользнув с колен, и лёг в воду — прямо на чужой живот. Она была прохладнее, чем прежде, и его тело отозвалось дрожью, но не от холода. Он вжался спиной в чужое тело, позволяя обхватить себя горячими ладонями. Плечи расслабленно расправились, а ноги вытянулись, разведённые. И он почувствовал — между ягодиц, вдоль бедра, твёрдую, горячую длину члена Николя. Он был возбуждён до предела. И это осознание прошило Феликса заново, разожгло желание ещё сильнее. — Ты такой… твёрдый… — тихо, почти в себя, он выдохнул. — Это невыносимо. — Из-за тебя. Феликс повернул голову вбок, влажные волосы прилипли к щеке, губы всё ещё капризно надуты, но в глазах — весёлая искра, на грани с искушением. — Поцелуй меня, пока я не сгорел. Ну пожалуйста… Николас слегка опустился, удерживая напряжённую спину на себе, и сдвинулся, позволяя члену скользнуть вдоль влажной кожи, но излишне не двигаясь. Его ладони поднялись к лицу Феликса — одна подцепила подбородок, повернула голову чуть ближе, и он накрыл его губы своими. Поцелуй был не голодным, не требовательным. Он был утоляющим. Мягким. Медленным. Таким, от которого расслаблялось всё тело. Он отстранился, шепча на губах: — Сейчас я хочу намылить тебе волосы. Позволь мне заботиться о тебе. Феликс только кивнул, улыбка на губах тронула сердце — тёплая, покорённая, как у человека, которого любят именно так, как он мечтал. Николя аккуратно пересел в сидячее положение, потянулся к шампуню, налил на ладонь и стал медленно втирать его в волосы Феликса. Его пальцы мягко скользили по волосам, втирая пену — круговыми, глубокими движениями, будто он не просто мыл голову, а впечатывал в кожу каждую свою эмоцию. От корней к вискам, от затылка ко лбу — его прикосновения были размеренными, почти медитативными. Он хотел, чтобы Феликс чувствовал это как прикосновение к душе. Феликс не двигался, только чуть тяжело дышал, лёжа на спине, вода касалась его плеч, остывшая, но не неприятно — наоборот, она подчеркивала тепло тела. Ему было хорошо. Безмятежно. И всё же возбуждение — не угасло, а только затаилось под кожей, готовое вспыхнуть снова от любого нового касания. Николя склонился ниже, чуть-чуть, чтобы губами коснуться его уха. Осторожно. Почти невесомо. — Ты такой тёплый, — шепнул он, и дыхание щекотнуло влажную кожу за ухом. — И вкусный. Я не могу остановиться. Он позволил себе поцеловать. Сначала — просто за ухом, потом — ниже, по шее, ближе к линии, где начинается плечо. Его губы были мягкими, но голод чувствовался даже в этих сдержанных касаниях. Он подался чуть вперёд, животом касаясь чужих плеч, как будто проверяя — можно ли ближе. Как будто нужда в поцелуе совпала с желанием вновь почувствовать его губы. Феликс вытянул шею, чуть поворачивая лицо, давая понять — да, он ждёт. И Николя поймал этот момент. Он подался вперёд, его член скользнул по спине Феликса, и в этом движении не было грубости. Он коснулся губами щеки. Потом скулы. Он искал. Тихо. Медленно. Как будто спрашивал: можно? Феликс чуть обернулся, их глаза встретились — так близко, что взгляд касался ресниц. И тогда Николя поцеловал. В этот раз — глубже. Неспешно. С по-настоящему обнажённым желанием. Он тянул губу, дразнил языком, ловил стон прямо в рот. Феликс поднял руку из воды, провёл ею по чужой щеке, за ухо, в волосы, в ответ на поцелуй, и лёгкий всхлип вырвался из него сам собой. Они оторвались медленно, будто липли губами. И оба ещё секунду не открывали глаз. А потом Николя чуть отстранился, сцеловывая обратную дорожку к уху. Потянулся к душу — не спеша, с тем же внутренним спокойствием, как будто каждое его движение было частью одного большого ритуала. Он открыл воду, слив. Настроил температуру. Подставил под струю ладонь, терпеливо дожидаясь, пока не станет идеально тёплой. И только тогда аккуратно поднёс душ к голове Феликса. Вода стекала мягко, как шёлк, по затылку, по волосам, по шее. Смывала пену, шампунь, унося с собой напряжение — но не возбуждение. Рука Николя чуть касалась головы, пока вторая держала душ. Он следил, чтобы капли не попали в глаза, гладил кожу по ходу струй — как будто не просто мыл, а прикасался к святому. Его ладони были тёплыми. Уверенными. И полными желания, которое он даже не пытался прятать. Когда вода стекала по лопаткам и ниже, по позвоночнику, он не отрывался — губами прикасался к плечу, к верхней части спины, будто благодарил за то, что он — здесь. С ним. Для него. Струя душа становилась мягче, теплее, идеально подстроенная под него. Николя всё так же бережно водил рукой по волосам Феликса, смывая остатки пены, пока та стекала тонкими нитями по его вискам, по шее, по затылку и вниз — туда, где спина ещё хранила отпечатки его поцелуев. Он ничего не говорил. Просто был. И Феликс это чувствовал — каждым нервом. Чувствовал, как рядом с ним человек, который видит его насквозь и всё равно целует. Когда пена с волос окончательно исчезла, Феликс шумно выдохнул и, не поднимая головы, хрипло пробормотал: — Дай мне пару минут. Я... хочу немного побыть один, подготовиться. Ну, ты понимаешь… Он сказал это неуверенно, почти с улыбкой, почти стесняясь. Его голос дрожал не от холода, а от волнения. Николас не стал расспрашивать. Только наклонился ближе и оставил поцелуй — долгий, тёплый, под ухо, туда, где шея чувствительнее всего. Губы задержались на коже. А дыхание прошептало: — Конечно, soleil. Он аккуратно скользнул рукой по своему телу — по плечам, по груди, по животу. Обмыл остатки пены водой, что таяли под ладонью. Тщательно, всё так же неспешно, без резкости, словно не хотел выходить, но знал, что стоит. Он встал. Вода стекала с его тела струйками — с груди, по животу, по бёдрам и ногам. Ни слова. Ни шума. Только движение. Он аккуратно поставил душ на место. В открытый слив всё быстрее стекала вода с тёплым, ленивым звуком. Пена закружилась в воронке, а воздух в комнате стал чуть влажнее. Феликс не смотрел. Он чувствовал, как Николя выпрямился позади, слышал звук движения, прекращающееся журчание воды, ощущал его тело — горячее, сильное, совсем рядом. И всё же... не повернулся. Он знал, что если посмотрит, — не сдержится. И, может быть, ещё не хотел. Не сейчас. Он ещё не видел всего. Только чувствовал. Только догадывался. И этого было достаточно. Поэтому, чтобы спрятаться от этих мыслей, он потянулся к душу, снова взял его в руку и направил на лицо. Вода ударила в лоб, стекала по щекам, по подбородку, и Феликс закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом потоке. Он не видел, как Николя выходит. Только слышал. Шорох ткани. Тихий, почти невесомый шаг по плитке. Дверь, что не хлопнула, а закрылась с мягким щелчком. Он остался один. Голова полная воды. Сердце — пульсирующее. Тело — натянутое, как струна. Феликс ещё несколько секунд сидел в воде, пока она уходила вниз, глядя в белёсый поток, будто в зеркало. Воздух стал прохладнее, кожа покрылась мурашками, но внутри всё кипело. Пульс — в шее, в груди, в паху. Он глубоко вдохнул, провёл ладонью по волосам и чуть улыбнулся сам себе — взволнованно, будто впервые. Он медленно встал. Тело отозвалось лёгкой дрожью — не от холода, а от ожидания. Всё ещё возбуждённый, всё ещё желающий. Он не стал торопиться. Потянулся к крану с водой, чтобы открутить насадку, оставив только гладкую трубку — хорошо зная, что ему нужно сделать. Повернул воду, немного отрегулировал температуру — не слишком горячо, не слишком резко. Ладонь подставил сначала, как будто утвердился в этом решении. Затем — чуть глубже вдох, и он присел, упираясь в холодную стенку ванны, развёл ноги, давая себе пространство. Осторожно, интуитивно правильно, он направил струю ниже — туда, где нужно было очиститься. Первые капли были резкими. Он зажмурился, сдерживая стон, в котором больше стеснительного напряжения, чем боли. Он провёл одной рукой вдоль живота вниз, чтобы расслабиться, помогая себе — круговыми движениями, мягкими надавливаниями. Его пальцы аккуратно разделили ягодицы, и он пустил струю глубже, направляя её точно, не торопясь. Он уже делал это раньше. Он знал, как важно быть чистым. Спокойным. Готовым. Он был осторожным — не из страха, а из уважения к себе. С каждой секундой тело откликалось всё легче. Он расслаблялся, ощущая воду внутри, как всё ненужное уходит, расслабляя всё больше. Пальцы мягко касались — внутри, снаружи, сопровождая процесс, помогая, проверяя. Лоб нахмурен, но глаза уже не закрыты. Он дышал ровнее. Его движения — тихие, точные. Когда всё было закончено, он выключил воду, вернул всё на место, и несколько капель сорвались с кончика душа на его грудь, скатились к животу. Он провёл рукой по бедру, убирая лишнюю влагу, и сделал шаг вперёд, выходя из ванны и не глядя на себя в зеркало. Оно сейчас было лишним. Всё, что ему было нужно, — уже ждало по ту сторону двери. Он взял полотенце, мягко провёл по волосам, убирая всё лишнее, и быстро обернул халат вокруг себя. Его движения стали быстрее. Он чувствовал, как с каждой секундой желание снова набирает силу, как тело требует продолжения, как всё внутри зовёт туда — в комнату, в полумрак. К тому, кто ждал. К тому, кто не торопил. Но точно знал, что дождётся. Феликс тихо приоткрыл дверь ванной. Тёплый пар вырвался наружу, касаясь прохлады комнаты, и тут же растворился в воздухе. Он стоял на пороге, в завязанном халате из плотной, приятной ткани — не слишком плотно затянутом, позволяющем угадать силуэт под ним. На коже всё ещё капли воды, волосы влажные, немного растрёпанные, пахнущие шампунем, который теперь неразрывно будет ассоциироваться с этим вечером. В комнате царил полумрак. Свет был приглушённый, золотистый — не от лампы, а от маленького бра возле кровати, смягчённого абажуром. Он не резал глаза, он только касался. А тени, разбросанные по комнате, двигались едва заметно, как дыхание. На краю широкой, мягкой кровати сидел Николя. Белый халат струился по его телу, один край был небрежно раскрыт на бедре, будто он и не пытался застегнуться плотно. В руках — бокал с вином — глубокое красное, словно кровь. Он посмотрел на Феликса. Не с вожделением. С... чем-то большим. С затухающим нетерпением. С вниманием. Как будто всё это время он просто ждал того, кто должен появиться именно сейчас. Они встретились взглядами. Их не разделяло ни слово. Только воздух, тишина и глухое биение пульса в висках. Феликс не сказал ничего. Он только двинулся через комнату — медленно, будто в тёплой воде. Подошёл к своему чемодану, который стоял у стены, всё ещё нераспакованный. Присел на корточки, расстегнул молнию, слегка покопался внутри. Звук ткани, движение руки. И вот — он достал маленький тюбик. Без этикетки. Он поднялся, провёл пальцем по заглушке и, не глядя на Николя, со скромной улыбкой сказал: — Я всегда его с собой таскаю. Небрежно. Почти лениво. — Не часто пригождается, но... иногда просто хочется расслабиться. Он не объяснялся. Да и перед ним не нужно было. Он обернулся, мягко подошёл к столу у кровати, где рядом с вином стоял второй бокал. Тот, что Николя оставил специально. Он взял его — медленно, с естественной грацией, как будто это был ритуал. Вино плеснулось, алое в свете лампы, и теперь оно было и в его руке. Он приблизился почти вплотную, всё ещё не торопясь. Не дожидаясь, чтобы тот ответил словом, мягко бросил тюбик смазки на кровать. Он упал между складок простыни, оставив лёгкий отпечаток — как предупреждение, как обещание. А глаза блестели, губы были чуть влажные, дыхание — глубокое. Но внутри него уже всё было распахнуто. — Ну что, — пробормотал Феликс, поднимая бокал ближе к Николя, — за... доверие? — За твои волосы, — отозвался Николя с ленивой улыбкой, глядя на ещё влажные, чуть растрёпанные пряди, — они пахнут, как вечер, который невозможно забыть. Они чокнулись — негромко, хрустально. Глотнули вино. Не торопливо. Смотрели друг на друга поверх бокалов. В глазах — расслабленность, лёгкость и всё ещё плотное, неослабевающее напряжение. Феликс стоял перед ним, немного наклонившись вперёд, чтобы поставить бокалы, и в этой позе было что-то почти неосознанно интимное — он не пытался показать себя, не заигрывал, не позировал, просто двигался, как чувствовал, как хотел, и именно это подкупало. Николя не отрывал от него взгляда, наблюдая, как ткань ложится по телу, где она чуть сильнее прижимается к животу, где тонко обозначаются бёдра, а где — будто просится быть сдвинутой в сторону. Его руки, точные и неторопливые, легли на бёдра Феликса, всё ещё прикрытые мягким халатом. Ткань была чуть влажной, тёплой, и в этом касании было не только желание, но что-то почти домашнее, почти бережное. Пальцы скользнули по бокам, вверх — к талии. Потом вернулись вниз. Он не торопился. Он как будто читал тело. — Можно? — спросил Николя, не отрывая взгляда от глаз. Не для формы. А потому что для него это было важно. — Всё, что ты хочешь, — ответ приходит сразу, так же, как он звучал из уст Николя до этого. Они подняли взгляд, смотря прямо и с запоминающейся улыбкой, оценив, как фраза вернулась из уст в уста. И Феликс чуть раздвинул ноги, стоя перед ним, даже не поняв, как это вышло — просто тело само захотело дать доступ. И чужие руки начали двигаться. Пальцы раздвигали края халата — не резко, не сразу. Сначала только одна сторона — чтобы ладонь могла скользнуть внутрь. К бедру. По коже. По внутренней стороне, где она была особенно горячей, особенно отзывающейся. Он будто испытывал её на вкус — кожей пальцев, дыханием, тишиной между ними. Феликс не двигался. Только дышал. Всё его внимание сосредоточилось в тех точках, где касались его руки. Ткань халата постепенно раздвигалась — не полностью, а кусочками. Ладонь прошлась по животу. По рёбрам. По бокам. Он обхватил Феликса за талию, подтянул чуть ближе — так, чтобы бёдра оказались прямо у него между рук, чтобы чувствовать его вес, его тепло, его готовность. Халат чуть приоткрылся спереди, и взгляд Николя скользнул вниз — не нагло, не жадно. Как на что-то, что он жаждал, но заслуживал только сейчас. Он обхватил Феликса за поясницу, и, чуть подавшись вперёд, поцеловал в низ живота. Через ткань. Медленно. Плотно. И прижал губы — не отрываясь. Дышал в него, пока руки скользили выше — к груди, к плечам, пока халат всё медленнее открывался ему, как будто тело под ним действительно раскрывалось только потому, что он прикасался так. Феликс выдохнул, запрокинул голову назад. Он не знал, что именно сводит его с ума — прикосновения или сам ритм этих прикосновений, как будто Николас сам провоцирует, дразнит себя, мучая медленностью, от которой они оба горят изнутри. Он был ещё в халате. Но чувствовал себя так, словно давно уже обнажён перед ним. Целиком. Но он снова встретился с ним взглядом, где между ними уже была не просто тишина, а плотная, почти физически ощутимая атмосфера, в которой дыхание отдавалось в груди тяжестью, а движения стали тянуться дольше, чем нужно. Николя вновь потянулся руками по его телу. Он не рвал халат, не стаскивал его — просто скользил по бокам, под тканью, медленно поднимаясь от талии вверх, к грудной клетке, чувствуя, как под ладонями двигается горячая кожа. Он гладил его так, как будто изучал форму, запоминал её, медленно стирая в своей памяти всё, кроме этого тела. Пальцы прошлись по рёбрам, мягко, как будто опасаясь щекотки, потом задержались на груди, накрывая её всей ладонью, никуда не торопясь, только вжимаясь в него крепче, чуть сильнее, заставляя Феликса выдохнуть — не громко, но так, что в этом выдохе читалась вся степень его сосредоточенности на каждом прикосновении. Халат немного разошёлся, но не распахнулся. Ткань держалась на плечах, чуть расползалась на животе, открывая только часть кожи, словно подыгрывая Николя — давая не всё сразу, а ровно столько, чтобы хотеть больше. Он провёл пальцами по краю, как будто специально не открывая дальше, наоборот — исследуя границу между тканью и телом, будто именно здесь, в этом стыке, прячется нечто самое чувствительное. Пальцы опустились ниже, медленно, по животу, где уже чувствовалось напряжение, как будто под кожей пульсировало электричество. Он коснулся бёдер снаружи, погладил линии мышц, подался чуть ближе, и теперь Феликс стоял буквально между его ног, как будто доверял всё — своё дыхание, своё равновесие, свою дрожь, которую уже почти не скрывал. Николя поднял глаза на него, и Феликс чуть прикусил губу — не от стеснения, а от невозможности сдерживать жар, который только сильнее пульсировал от того, что его тело вот так медленно, методично и с такой жаждой раскрывают — не раздевают, а разворачивают, разглядывают, как нечто очень личное, очень дорогое. — Я чувствую, — выдохнул Николя, скользнув большим пальцем по коже внизу живота, чуть выше линии ткани, — как ты весь напряжён. Но мне так чертовски нравится медленно узнавать тебя, именно вот так, по кусочкам. Он провёл языком по губе, не отрывая взгляда, и вместо того, чтобы стянуть халат, просто погладил его спереди — по тонкой ткани, между бёдер, аккуратно, чуть нажимая, будто проверяя, чувствует ли он его возбуждение сквозь всё. И, судя по тому, как дёрнулись мышцы у Феликса, чувствовал — очень даже. Феликс прикрыл глаза, чуть глубже вдохнул, и стоял так, позволяя. И не просто позволял — он хотел, чтобы его брали, но не торопились, не прятались, не играли в скрытость. Он хотел, чтобы его трогали медленно, но всерьёз. Не отрывая взгляда, он большими пальцами скользнул внутрь, под складки халата. Движение было почти ленивым, но в этой медленности чувствовалась сила — не физическая, а другая, плотная, почти одержимая. Он потянул ткань вниз. Очень медленно. Сначала с одного плеча — так, чтобы оно оголилось полностью, обнажая ключицу, плечо, верх груди. Затем со второго. Материя легко соскользнула, подчинившись, и вся верхняя часть тела Феликса оказалась на свету. Грудь, живот, линии рёбер, изгиб шеи — всё пред ним. Феликс выдохнул. Не громко, но будто сдался. Как будто этот момент обнажённости был не про смущение, а про освобождение, и он позволял себе быть увиденным по-настоящему — без попыток казаться, без поз. Просто он. Такой, каким его можно трогать. Николя не сразу прикоснулся. Он просто смотрел. Его глаза скользили по коже, по изгибу груди, по втянутому животу, по слегка дрожащим бёдрам. А потом он протянул руку, провёл тыльной стороной пальцев от центра груди к солнечному сплетению, ниже — по животу, чуть касаясь кожи, еле заметно, будто ветер. И от этого легчайшего прикосновения Феликс весь напрягся, втянул воздух, как будто именно здесь, в этой медленной дорожке вниз, концентрировалась вся чувствительность его тела. Пальцы Николя остановились чуть выше пояса халата, затем снова поднялись — теперь по бокам. Он провёл ими по линии рёбер, снова вверх к груди, где теперь открывались соски — напряжённые, тёмные, почти выпрашивающие прикосновения. Феликс неосознанно потянулся вперёд — в поиске прикосновений, в желании чувствовать больше. И на его грудь опустился первый поцелуй. Мягко, осторожно, но с нажимом. Обвёл языком, задержался, втянул губами. Феликс не сдержался — тихий, рваный стон сорвался с его губ, плечи чуть дёрнулись. Николя чувствовал это, и будто подбадривал — вторая ладонь легла ему на поясницу, крепко, уверенно, заземляя, чтобы он знал: всё хорошо, он здесь. А потом перебрался к другому соску, уже смелее, работал языком медленно, с короткими, уверенными движениями, то лаская, то дразня, и при этом скользил ладонью вниз — к бёдрам, к внутренней части, туда, где ткань всё ещё скрывала, но ничего уже не могла спрятать. Феликс стоял, чуть подавшись вперёд в его губы, в эти ласки, и в этом его движении было полное доверие. Он осознал, что держался за Николя, плечи его были напряжены, а грудь уже вся в мурашках, в отклике на прикосновения, которые не спешили, не навязывались, а будто проверяли терпение, растягивали желание. И только потом Николя скользнул рукой вниз, в край халата, и очень, очень медленно начал развязывать его. Пальцы скользнули к бедру, потом — чуть ниже, к колену. Ткань легко поддалась, соскальзывая, открывая сначала одно бедро, затем второе. А после, мягко опустилась на пол, сползая с плеч. Ладони мягко поглаживали его ноги, вдоль мышц, круговыми движениями, будто он проверял упругость, тепло, отклик. Теперь Феликс стоял перед ним полностью обнажённый, и Николя провёл рукой от колена вверх, вдоль бедра, к паху, но не касаясь члена — обходя. Умышленно. Медленно. Феликс смотрел на него сверху вниз, губы приоткрыты, грудь вздымалась в неровном ритме, влажные волосы прилипли к вискам, а глаза были такими глубокими, будто в них горело всё, что он чувствовал. Желание. Сдача. Доверие. И просьба. Николя всё ещё сидел на краю кровати, его ладони скользили по открытым обжигающим бёдрам, но именно в этот момент Феликс мягко надавил на его плечи. Движение было неожиданным, не резким, но достаточно настойчивым, чтобы Николя с удивлённой улыбкой поддался. Он лёг на спину, позволив себе откинуться вдоль мягкого матраса, всё ещё в наполовину распахнутом халате, с бокалом вина где-то в стороне, а на губах — довольная, лениво поднимающаяся усмешка. Феликс взобрался сверху, не сводя с него взгляда. Его колени обхватили бёдра Николя, тёплая кожа коснулась ткани халата, и он сел, не скрывая себя, не прикрываясь. Он знал, что сейчас полностью на виду, и не прятался. Он чувствовал, как под ним бьётся жаркое, твёрдое тело, как напрягаются мышцы Николя, как его руки автоматически потянулись к бёдрам — но Феликс мягко, но настойчиво перехватил их, нависая сверху, и прижал к кровати. — Моя очередь, — выдохнул он, почти шёпотом, но с особым, узнаваемым жаром. Он провёл ладонями по груди Николя — сначала медленно, от плеч к центру, по ключицам, по линии между рёбер, вниз. Он чувствовал каждое движение под пальцами, как тело Николя отзывалось, как оно двигалось навстречу, будто ждало этого слишком долго. Халат всё ещё прикрывал его, но Феликс начал распахивать его — не сразу, не до конца. Сначала он просто раздвинул края чуть шире, открывая грудь, живот. Ладони скользнули туда, обвили его бока, спустились к талии, чувствуя под собой мягкие, светлые волоски, гладкую кожу, напряжённые мышцы. И всё это — его. Здесь. Под ним. Он наклонился, чтобы поцеловать. Не в губы — в грудь. Туда, где кожа была особенно тёплой, где было слышно сердце. Он целовал между рёбрами, клал губы на сосок, обвивал его языком, втягивал в рот и держал чуть дольше, чем нужно, провоцируя. Николя слегка вздрогнул, но этого было достаточно, чтобы Феликс почувствовал это движение всем телом. Он перебрался ко второму соску, чуть прикусил его, но не сильно — ровно настолько, чтобы услышать хриплый вдох под собой. Его пальцы в это время гладили живот, проводили линию вниз, туда, где халат всё ещё скрывал низ, где тёплая ткань соблазнительно выпирала, указывая, насколько Николас уже готов. Феликс поднял глаза, задержался взглядом на чужом лице, и в этом взгляде было всё: его желание узнать, прикоснуться, управлять, ласкать. Он опустился ещё ниже, целуя живот, вдавливая в него губы, как будто пытался запомнить вкус каждого участка. Щекой провёл по линии от рёбер до паха, не отрываясь, и в этом было нечто удивительно нежное. Его волосы мягко ложились на живот мужчины, щекотали кожу в самых чувствительных местах. Он чувствовал, как под ним двигается тело — немного напрягается, вздрагивает от предвкушения, но при этом остаётся послушным, дающим себя без страха, как будто Николя доверял ему быть сверху даже в этом, пусть всего на мгновение. Руки его уже скользили под ткань халата — осторожно, медленно. Он хотел добраться до самого главного, но не с жадностью — с желанием. Он хотел, чтобы Николя почувствовал, насколько сильно он нужен, насколько его тело — не просто объект желания, а что-то большее. Феликс коснулся бедра, провёл ладонью внутрь, где кожа нежнее, и только тогда пальцы снова дотронулись до того, что было скрыто под халатом. Он не сразу сжал, просто приложил ладонь, почувствовал тяжесть, жар, напряжение, и в груди у него будто что-то перевернулось. Феликс развязал пояс, пальцами легко раздвинул ткань полностью, и она распахнулась, как будто сама, уступая желанию быть снятой. И вот он — полностью обнажённый перед ним. Тёплая кожа. Живот, где пульс напряжения подрагивает под рукой. И член — тугой, налитый, длинный. Но Феликс не сразу дотронулся. Он смотрел. Он впитывал взглядом, как будто хотел, чтобы в памяти осталась не только текстура кожи, не только тепло под ладонью, но и сам момент — первый, настоящий, полный. Он подался ближе. Кончиком носа провёл по бедру, по паху, по коже рядом с основанием. Его дыхание стало глубже. Его пальцы — увереннее. Он взял его в руку — аккуратно, но крепко, как будто знал, как именно должен лечь в ладонь. Пальцы обхватили полностью, соскользнули вниз к основанию, чуть сжали, и Феликс тут же почувствовал, как под пальцами дёрнулась плотная, горячая вена. Тело Николя отозвалось глубоким вдохом. — Тебе хорошо? — прошептал Феликс, не поднимая взгляда, просто держа его в руке, водя пальцем по стволу. — Слишком, — отозвался Николя хрипло, — ещё секунда — и я не смогу оставаться на месте. Феликс усмехнулся уголком губ, провёл языком по внутренней стороне щеки и опустился. Губы коснулись головки. Осторожно. Почти благоговейно. Сначала просто прижались, затем он облизал — медленно, по кругу, потом втянул её внутрь, ощущая, как язык гладит под самой чувствительной поверхностью. Он не торопился. Не глотал его. Он исследовал. Двигался медленно — вперёд, на пару сантиметров, потом назад. Язык работал всё это время, лаская снизу, щекоча у основания. Ладонь в это время медленно скользила по всей длине, повторяя движение губ, дополняя, продолжая. Второй рукой он гладил бедро, затем подтянул пальцы к низу живота, водил ими, не останавливаясь ни на секунду. Николя сжал простыню под собой. Его бёдра чуть дёрнулись навстречу. Но он сдерживал себя, тяжело дышал, грудь ходила в неровном темпе. Весь он — натянутая струна. Феликс снова опустился — глубже. Глотнул. Подался вперёд, а потом медленно вышел, оставив головку во рту, играясь языком, чуть посасывая. Он обожал, как реагировало на это тело — горячее, тяжёлое, живое. Он хотел оставить на нём след. Хотел, чтобы Николя запомнил его прикосновения — не только телом, но и под кожей. И даже в этот момент, когда его губы скользили по члену, а пальцы массировали основание, он чувствовал, как всё внутри замирает — как это проникновение без проникновения становится почти невыносимым. Он оторвался с мягким звуком, провёл языком по головке, поцелуй положил на низ живота, и поднял глаза. — Мне уже тяжело сдерживаться, — выдохнул он, тихо, с дрожью в голосе. — Я… хочу чувствовать тебя ближе. Он не просил, не умолял, не делал из этого ритуала — просто озвучил то, что давно читалось в его взгляде, в прикосновениях, в каждом трепете тела. И этого было достаточно. Он подтянулся вверх по телу Николя, медленно, словно снова занимал свою позицию, словно возвращался туда, где хотел быть — грудь к груди, рот к губам, бёдра к бёдрам. Их тела соприкоснулись полностью, тепло к теплу, влажность к влажности, и Феликс, чуть задыхаясь, прильнул к нему, прижимаясь бёдрами, чувствуя, как твёрдое, тяжёлое тело Николя откликается без остатка. И тогда они поцеловались. Глубоко. Влажно. Слыша друг друга в дыхании. Феликс чуть застонал в губы, обняв за шею, прижимаясь плотнее, как будто поцелуй мог бы заменить всё. Язык скользнул навстречу, касался, сплетался, втягивал в себя, а рука Николя легла на его поясницу — твёрдо, властно. Поцелуй был как последняя волна перед тем, как начнётся совсем другое. Он был тяжёлый, дразнящий, тянущий — как будто они уже не могли остановиться, но всё ещё хотели оттянуть момент, сделать его дольше, впитать до последней капли. И в какой-то момент Николя резко, но выверенно перевёл движение в своё. Он поднялся на локтях, поменял угол, а затем, не отрываясь от губ, перевернул Феликса на спину. Это движение было не силовым — скорее точным, обволакивающим, так, будто он уже знал каждую точку на его теле, и теперь просто занимал место, которое изначально было его. Феликс не сопротивлялся — наоборот, лёг в это движение, подался навстречу, прижимаясь спиной к тёплой простыне, ноги чуть развёл, принимая новое положение. И теперь Николя был сверху. Тяжёлый. Твёрдый. Горячий. Его тело почти полностью накрыло Феликса, но не давило, а держало — как будто теперь не существовало пространства между ними. Только их дыхание, только их губы, и то, что пульсировало между их тел, ожидая следующего движения. Феликс лежал на спине, раскрывшись, грудь вздымалась неровно, живот подрагивал от дыхания, а глаза были полуприкрыты — как будто он пытался удержать в себе всё, что сейчас происходило, не упустить ни одной детали. Его волосы растрепались на подушке, кожа разгорячена, и тело будто бы само говорило о своих желаниях. Николя смотрел на него сверху, тяжело дыша, и ладонями обводил его грудь, живот, талию — не срываясь вниз, не торопясь, будто всё ещё собирая в себе остатки терпения. Он потянулся в сторону, взял тюбик смазки. Тот был тёплым от комнаты, и в его весе, в тихом щелчке колпачка уже слышалось то, как наэлектризован воздух. Он не сказал ни слова. Просто чуть опустился на локоть и провёл пальцами по внутренней стороне бедра, как будто заранее извиняясь за то, что будет дальше, и одновременно — благодаря за доверие. Феликс чуть раздвинул ноги. Не демонстративно — интуитивно. Как будто тело знало, что делать. Колени мягко легли по бокам, а поясница чуть приподнялась, будто зовя к себе. Смазка была тёплой, скользкой, когда Николя достаточно вылил её себе на пальцы. Он потер пальцы друг о друга, словно собирая всю нежность мира в этом движении, затем провёл одной рукой вдоль бедра Феликса, ближе к ягодицам, другой — чуть приподнял его бедро, удобно, без давления. Первое касание было почти невесомым. Просто влажный, скользящий отпечаток на самом краю. Кожа под его пальцем чуть дрогнула, едва уловимо, как будто в ней живёт пульс. Он не входил сразу. Просто кружил — круговыми, ласкающими движениями, позволяя телу Феликса привыкнуть, почувствовать предвкушение, как дрожь перед дождём. Он медленно, почти невидимо, надавил. Подушечка пальца едва прошла внутрь, и он почувствовал — как всё внутри откликается. Не толчком. Не болью. А влажной, горячей пульсацией. Феликс выгнулся — не резко, но так, что его живот стал тоньше, кожа напряглась. Он не издал ни звука, но его губы приоткрылись, и глаза чуть сильнее прикрылись, как будто вся реальность свелась к точке, внутри. Палец двигался медленно. Не глубоко, не резко. Вперёд, на пару миллиметров — и назад. Снова — чуть глубже. Тело внутри плотно обхватывало, но не сопротивлялось. Оно принимало. Оно впитывало. И Николя чувствовал, как каждый новый миллиметр заставляет Феликса слегка вздыхать, как будто под кожей натянута тонкая струна, и каждый толчок звучит по-новому. Когда он ввёл палец глубже, нашёл ту точку — скрытую, вогнутую, чувствительную — и чуть коснулся её, тело под ним дёрнулось. Тихо. Гладко. Будто короткий разряд прошёл отнутри к самому горлу. Феликс зажмурился, дёрнул бедрами навстречу. Это не был крик — это было откровение, пульсация, которая проходила изнутри в мозг, в спину, в пальцы. — Так?.. — только шепнул Николя, еле касаясь губами чувствительной кожи. Феликс кивнул, едва заметно. Губы у него дрожали, ладони вжимались в простынь. Он не мог говорить. Он чувствовал. Николя продолжил — медленно, на одном пальце, потом добавил второй. Смазка делала движения текучими, ласкающими, и внутри всё раскрывалось — неторопливо, с хрупким теплом, с пульсацией. В какой-то момент, когда его пальцы снова слегка прошлись по той точке, Феликс зашептал что-то неразборчиво, почти сквозь зубы, и Николя услышал в этом не слова, а — чистое, текущее наслаждение. Он склонился ниже, поцеловал его в бедро. Двигался выше по чувствительной коже и к тонкой впадине таза. Мягко. Глубоко. Пальцы всё ещё двигались. Не вырываясь. Не торопясь. Феликс лежал под ним, раскрывшись, впуская в себя всё, что Николя давал, и всё же — это не была покорность, это было наслаждение собой, собой в его руках, собой — внутри чужих пальцев, которые двигались в нём с такой точностью, будто знали это тело лучше него самого. Они скользили с медленным, раскатистым нажимом, мягко загибаясь внутрь, и каждый раз, когда подушечки касались нужного места, глубоко спрятанной точки, что отзывалась тёплой, нарастающей пульсацией, Феликс выгибался чуть сильнее, вжимался спиной в матрас, а из горла вырывался стон — не показной, не громкий, но такой, от которого у Николя напрягались мышцы живота, и член пульсировал в ожидании. Пальцы не просто входили — они двигались в ритме, как будто пробовали его изнутри, пробираясь глубже, шире, но при этом всё ещё сдерживая себя, чтобы каждое прикосновение ощущалось как отдельное прикосновение, а не серия. Он чувствовал, как внутри становится влажно, скользко, горячо до невозможности — и всё это не от смазки, а от реакции, от отклика, от желания, которое пробиралось в каждую клеточку тела. Николя не отвлекался. Его лицо было рядом, он наклонялся, чтобы целовать шею, щеки, плечи, оставляя на коже влажные, тёплые следы, при этом не прекращая двигать пальцами — медленно, намеренно, с каждым толчком слегка загибая их внутрь, чтобы задеть то самое место, от которого Феликс весь напрягался, сжимал бёдра, выгибался, просился на больше. Он чувствовал, как это воздействие переходит изнутри в пах, в живот, как с каждой секундой становится всё труднее лежать спокойно, как хочется двигаться, прижиматься, вползти внутрь Николя с ног до головы, чтобы не чувствовать себя таким растянутым, горящим, одиноким в этом жаре. — Ещё, — выдохнул он наконец, хрипло, почти не голосом. Николя услышал и сделал именно это — чуть глубже, чуть настойчивее, и в этот момент пальцы упёрлись прямо в простату, и Феликс задохнулся — коротко, резко, будто его прострелило молнией от копчика до горла, как будто внутри него включили горячий ток, и он с трудом удержал себя, чтобы не потеряться в этом слишком быстро. Бедра чуть приподнялись сами, руки сжались в простыню, лоб покрылся влажной испариной, а губы шептали что-то бессвязное, словно язык отставал от тела, которое сгорало изнутри. Он не мог мыслить ясно — всё свелось к этим движениям внутри него: как пальцы скользят, как снова нащупывают ту точку, как задерживаются и надавливают чуть дольше, как будто хотят, чтобы он снова издал этот рваный стон, эту искру. Феликс тяжело дышал, грудь его вздымалась, губы были приоткрыты, а кожа — влажная, сияющая в мягком свете. Он лежал, и не знал куда деваться от жара — не внешнего, не телесного, а того, что медленно жёг под кожей, под рёбрами, между ног. Пальцы Николя были всё ещё внутри. Тёплые. Мокрые. Скользкие. И вдруг — медленно, будто невзначай — они начали расходиться. Сначала совсем чуть-чуть. Одним мягким нажимом в стороны. А потом — шире. Медленно, но с точным контролем. Так, будто он хотел не просто растянуть, а почувствовать, как тело под ним отзывается — дрожью, подрагиванием, напряжением мышц, судорожным вдохом. И тело отозвалась. О, как оно отозвалось. Феликс застонал, низко, сипло, сдавленно, как будто из самых глубин. Его бёдра сжались, но не чтобы сопротивляться — а наоборот, чтобы удержать это ощущение, впиться в него, сохранить его на секунду дольше. Вокруг пальцев Николя было плотно, горячо, живо. Но чем шире он их разводил, тем больше пространство внутри становилось невыносимым — разогретым и пустым одновременно, как вакуум, в который нужно было что-то впустить, иначе всё сорвётся. — Господи, — выдохнул Феликс, зажмурившись, его голос дрожал, ломался, будто каждая новая секунда без проникновения становилась пыткой. — Я... я не могу. Мне пусто. Я… хочу… Он не закончил. Только стон. Внутри его тела пульсировала та самая точка, и теперь, когда пальцы слегка раскрывали её изнутри, дразня, скользя по краям, не касаясь прямо, он проваливался в это ощущение, будто мир сужался до этой пустоты. Он чувствовал её всем телом — как звон, как боль, как наслаждение. Хотел, чтобы Николя заполнил его, вошёл так глубоко, чтобы не осталось ни капли этой горячей, мучительной пустоты. И Николя это знал. Он чуть сильнее развёл пальцы, погладил изнутри, потом — медленно, почти неуловимо — свёл их обратно. Убрал. Тепло ушло. Феликс ахнул, почти судорожно, как будто у него что-то отняли жизненно необходимое. Его руки вжались в простыню, бёдра чуть подались вперёд, грудь выгнулась вверх. Он весь был — открытым, влажным, готовым. И именно в этом состоянии Николя склонился к нему, поцеловал в низ живота — горячо, глубоко. Потом — в грудь, между сосков, — в шею, и прошептал ему прямо на губы: — Я сейчас войду. Медленно. До самого конца. Слова воспринимались не на слух, а коснулись самого тела. Они прошли по спине, как глухой гул, сжались в копчике, и от них весь низ живота напрягся — будто крик, будто голод, будто тонкая, натянутая плёнка внутри него треснула, и от этого стало так сладко, что почти тошнило от желания. Он не ответил. Он не мог. Он просто лежал — с распахнутыми бёдрами, с горячей кожей, с телом, которое сжалось вокруг этой пустоты, жаждя, чтобы её наконец заполнили. Полностью. До дрожи. До хлопков и громких звуков внутри. Николя скользнул рукой вниз, взял тюбик, капнул на ладонь — смазка тёплая, почти шёлковая, и когда он провёл ею по себе, по стволу, по головке, то закрыл глаза на секунду — не от возбуждения, а от того, как наконец-то позволил себе почувствовать. Его член был твёрдым, влажным, пульсирующим, и он чувствовал, как внутри него собирается напряжение — но не в спешке, не в голоде, а во всепоглощающем желании быть в этом теле, целиком. Он положил руки на чужие бёдра, обнял их, словно направляя, а Феликс приподнял бёдра сам. Чуть выше. Глаза его были прищурены, щёки розовые, губы влажные от дыхания. Он ждал — не с тревогой, а с таким доверием, таким раскрытым нетерпением, что в груди Николя что-то сжалось. Он наклонился ближе. Взял себя в руку, направил. И когда головка коснулась — горячего, влажного, скользкого входа — Феликс весь вздрогнул, задержал дыхание. Обвил Николя ногами — не сжато, а разрешая, будто сам просил. И Николас мягко двинулся. Он чувствовал, как его обволакивает — не просто плотно, а жадно. Как мышцы внутри сжимаются, обхватывают, тянутся, будто тело само берёт его, не позволяя остановиться. Феликс выдохнул, прерывисто, глухо, в его голосе не было боли — только насыщенное, хриплое напряжение, как будто всё тело пульсировало от удовольствия. Он выгнулся, обнял Николя за плечи, прижал ближе. Только с предыханием изо рта вырвалось что-то несвязное — он качнул бёдрами снова, входя ещё глубже. С нажимом. С погружением. Полностью. С плотным, горячим, пульсирующим сжатием внутри, от которого у Николя дёрнулись мышцы живота, и он только склонился к нему ближе, задыхаясь. — Ты держишь меня… будто боишься отпустить, — прошептал он, двигаясь совсем немного. Феликс только застонал, коротко, в губы, и снова сжал мышцы вокруг него — не случайно, не судорожно, а осознанно. Он чувствовал его — целиком, как нечто тёплое, твёрдое, плотное, что медленно растягивало его изнутри, заполняло, мягко толкало вверх, и мышцы сами подрагивали, сами сжимались в ответ, будто тело не хотело отпускать. Он выгнулся в пояснице не потому, что хотел большего, а потому что иначе было невозможно: от каждого микродвижения внутри пробегал жар, от которого дрожали пальцы, спина, колени. Он задержался внутри, на мгновение полностью замирая, и это короткое неподвижное касание оказалось сильнее, чем любое движение — они оба тяжело дышали, прижатые друг к другу, как будто всё происходящее между ними вмещалось в этот глухой, напряжённый контакт: кожа к коже, грудь к груди, жар от тел. Николя начал двигаться — медленно, как будто проверяя, насколько можно терпеть. Вышел почти до конца и снова вошёл, чуть глубже, чуть сильнее, с контролем, с намерением. Феликс в ответ сжал бедра, провёл ногами вдоль его талии, ладони вцепились в плечи, будто держались за что-то, что нельзя потерять. Движения стали ритмичнее, но не быстрее — он как будто специально вёл это движение в границах, чтобы чувствовать каждый миллиметр, каждый горячий, скользкий толчок, каждую волну трения, в которой тело Феликса отвечало так, будто создано для этого. Николя двигался глубоко — плавно, по дуге, как будто толчками вычерчивал траекторию не снаружи, а внутри него, и с каждым движением касался самой чувствительной точки — той, от которой живот у Феликса вздрагивал, а дыхание срывалось с ритма. В какой-то момент он вошёл чуть глубже, и Феликс задохнулся — весь сжал мышцы вокруг, тело натянулось, ладони соскользнули по спине Николя вниз, к пояснице, будто он пытался удержать этот угол, поймать его, снова и снова. Он не говорил ничего, только двигался навстречу — таз, бёдра, грудь, всё тело, скользя по потной коже, будто впечатываясь в него с каждым новым толчком. Николя целовал его — в губы, в шею, в ключицы. Не прерывая движения, не теряя ритма. Его голос — шёпотом, тяжёлым дыханием, срывался где-то в коже, но сам он был весь здесь, внутри, в этом плотном, мягком, горячем теле, которое его принимало с такой открытой, пульсирующей готовностью, что сдерживаться становилось всё труднее. Он вошёл особенно глубоко, задержался на секунду, чуть поворачивая бёдра, и Феликс выгнулся, коротко и глухо застонал, — тот самый стон, когда тело уже не держит, и ты просто даёшь ему случиться. Бёдра Николя двинулись — тяжело, с выдохом, медленно и глубоко, и в этот момент Феликс весь напрягся под ним, чуть выгнувшись, словно тело само тянулось навстречу. Плотный, горячий член скользнул внутрь до конца, и мышцы внутри взяли его с такой жадностью, что Николя глухо застонал, склонившись ближе, на грудь, в шею, в кожу, ставшую влажной и горячей от дыхания. Он двигался тяжело, глубоко. Чувствовал, как Феликс вжимается в него, бёдра подаются на встречу. Звук тела о тело — влажный, глухой, щёлкающий, пропитанный смазкой и плотным трением. Каждый удар по коже отзывался внутри — в животе, в позвоночнике, в затылке. Феликс стонал — не изредка, а почти в ритм. Глухо, резко, на каждый толчок, и в этом звуке не было ничего контролируемого. Только отклик. Только чистое "да", сорванное с языка, с горла, с самого нутра. Он поднял голову, притянул Николя ближе, и их губы столкнулись в поцелуе, который уже не был красивым. Он был грязным, мокрым, захлёбывающимся. Языки скользили, царапались, губы — глотали стоны, впивались, тянули. Каждый новый удар бёдер заставлял Феликса задыхаться в этот поцелуй, и Николя пил его, как будто хотел выпить всего. — Да, — выдохнул Феликс в перерыве между поцелуями, — так… вот так, Господи… Николя держал его крепко — ладонью под спину, чуть выше ягодиц, натягивая на себя, впечатывая его в матрас каждым движением, как будто хотел, чтобы его отпечатки остались внутри. Каждое движение теперь сопровождалось плотным чмоком, ударом паха, всплеском влажности, и между телами уже не было воздуха. Только трение. Только жар. Только этот пошлый, безумный звук, от которого у обоих срывался ритм дыхания. Поцелуи становились короткими, но жадными — чуть оторвались, снова проникли, язык в рот, рука на затылок, зубы, стон. Кожа пахла потом, возбуждением, вином. Феликс сам вжимался, грудь прижималась к груди, соски были твёрдыми от контакта, живот скользил, а член между ними тёрся о Николя — влажный, напряжённый, возбуждённый так, что любое трение было на грани потери контроля. Ритм стал насыщеннее — удары влажные, глубокие, с точным нажимом, каждый толчок будто будто смещал гравитацию внутри Феликса, и он уже не знал, что сильнее — тепло, что растекается по животу, или трепет, что скапливался между ног, в каждой чувствительной точке, обнажённой до предела. Он двигался навстречу сам, запутываясь в собственном дыхании, губами хватая воздух, и каждое движение внутри сопровождалось коротким, низким выдохом, будто всё тело сжималось на вдохе, ожидая продолжения. И тогда Николя, не останавливаясь, опустил руку между их телами. Его пальцы скользнули вниз — по вспотевшему животу, по липкой коже, туда, где уже всё напряглось, налилось тяжестью, где желание пульсировало в каждой жилке, как натянутая струна. Он не торопился. Просто взял его в ладонь — тёплую, влажную, уверенную — и сразу почувствовал, насколько Феликс уже близко. Пальцы двигались в том же ритме, что и бёдра. Не сильно, не резко — ровно столько, чтобы дать ощущение, что больше невозможно терпеть. Феликс застонал сразу, на вдохе, открыто, грубо, будто звук вырвался сам, без контроля. Он прижался к Николя сильнее, руками к плечам, губами к щеке, и тело под ним начало дрожать — не холодно, а сладко, судорожно, как будто всё внутри него раскрылось и начало захлёбываться от отклика. Николя продолжал — чуть сильнее сжал, пальцы уверенно скользнули вверх. Он провёл рукой ещё раз, чуть сильнее, пальцы скользнули по натянутой, влажной коже, и в ту же секунду чужая грудь выгнулась навстречу, бёдра напряглись, спина вдавилась в матрас, а из горла сорвался стон, полный, надломленный, сорванный с самой глубины, такой, в котором не осталось ни одного удержанного звука. Всё его тело дёрнулось, будто волна прошла сквозь него — судорожно, глубоко, тепло, и Николя ощутил, как внутри стало туже, горячее, как его член с каждой секундой сжимало всё сильнее, тоньше, плотнее. Он не двигался, только сжимался, коротко дёргался под телом Николя, пока тот продолжал держать его, доводить до конца. Сперма обильно стекала между ними — по животу, по пальцам, всё липло, всё скользило. Тело дёргалось ещё, мелко, как будто не отпускало сразу. Внутри было так тесно, что Николя глухо застонал, вжавшись в него ещё глубже. Феликс стонал в ухо, в плечо, без слов. Рот приоткрыт, глаза зажмурены, грудь вздрагивала. Он просто кончал, тяжело, с каждой новой вспышкой тепла внутри и снаружи. Николя задержался в нём, на несколько секунд, чувствуя, как всё внутри ещё пульсирует, как сжимается его плоть, как это тело, только что разрядившееся под ним, всё ещё держит его крепко, не отпуская. Он закрыл глаза, стиснул челюсть, стараясь не двинуться, не потерять этого последнего ощущения — когда ты внутри, и тебя чувствуют каждым миллиметром. Но всё же медленно, с натянутым самообладанием, он начал выходить. Движение было медленным, почти мучительно точным, и Феликс тут же отреагировал — тело дёрнулось, спина прогнулась, рот приоткрылся. Он выдохнул низко, влажно, будто чувство потери было таким же ярким, как и всё до этого. Тепло уходило из него, и это ощущалось почти до дрожи. Грудь всё ещё подрагивала, одна рука лежала на лице, закрывая глаза, вторая — обмякла в простынях. Николя слегка поднялся на коленях, опёрся рукой о матрас, рядом с головой Феликса. Он смотрел на него — на его тело, обессиленное, раскрывшееся, липкое от спермы на животе, где всё ещё заметно двигалась грудь. Его собственное дыхание рвалось — быстро, коротко, невозможно сдерживать. Он схватился за себя — плотно, точно, и несколько раз провёл рукой вверх, вниз, хватаясь, сжимая, и напряжение прорвало почти сразу. Феликс не открыл глаз. Только выдохнул. Чуть слышно. И в эту секунду — Николя кончил. С тепло‌м, резкими толчками в ладони, с глухим стоном, что сорвался с него прежде, чем он успел прикусить губы. Белые, густые всплески попали прямо на живот Феликса — перемешались с его, горячие следы стекали по коже, по бокам, между складок тела. Он кончал на него — торопливо, шумно, с короткими рывками. Всё возбуждение, что он держал в себе до этого, выплеснулось в одну точку, на это мягкое, тёплое, лежащее под ним тело, которое только что приняло его в себя, и всё ещё лежало, раскрытое, горячее. Николя всё ещё нависал над ним, с рукой на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как сердце стучит не в груди, а где-то ближе — в горле, в запястьях, внизу живота, в ладони, которой только что доводил его до предела. Он смотрел на Феликса, как будто пытался убедиться, что тот действительно здесь, что всё это было, что под ним лежит не призрак, а человек — настоящий, влажный, тёплый, с дыханием, что подрагивает на губах. Феликс только сейчас приоткрыл глаза. Медленно. Лицо у него было спокойное, но в этом спокойствии чувствовалась такая полная, прожитая усталость, будто тело ещё не отпустило. Он моргнул, вздохнул, тихо провёл ладонью по простыне и слабо потянулся вверх, цепляясь пальцами за шею Николя. — Иди сюда, — почти не голосом. Даже не просьба — просто жест. Николя послушался сразу. Опустился рядом, грудью к боку, щекой к его виску. Он не говорил ничего, просто целовал. Не в губы — пока нет. А в висок. Щеку. Под глаз. В уголок губ. Мягко, медленно, почти задумчиво. Будто пробовал на вкус его спокойствие, его влажную кожу, его молчание. Феликс повёл лицом ближе, подбородок чуть дрогнул, и тогда их губы снова встретились — нежно, но с тем остаточным жаром, который ещё не отпустил их тела. Поцелуй был вялым, липким, язык скользнул чуть лениво, глубоко, и они оба застонали в него, почти невольно, просто потому что это было слишком сладко, слишком много, и всё равно хотелось ещё. Николя улыбнулся краем губ. Влажно. Почти выдохом. — Не думал, что ты будешь вот так, — сказал он, почти шёпотом, не уходя с его губ. — Настолько… Феликс чуть повернул голову, не открывая глаз. — Не говори ничего пошлого, — тихо, с усмешкой. — Не скажу. Уже не могу, — ответил Николя, и снова коснулся губ. Тепло. Почти благодарно. Потом чуть выше — к щеке. Потом в лоб. Потом просто прижался лбом к его виску, вдыхая его. Они молчали. И в этом молчании всё было сказано. Наконец Николя медленно приподнялся, провёл ладонью по его животу — по липкой, остывшей сперме, где всё смешалось: его тепло и чужое. Он задержался пальцами, чуть скользнул ими, и в этом движении не было желания — только забота, почти интимная. Он тихо поднялся с кровати, подошёл к ванной, включил тёплую воду. Несколько секунд стоял, глядя в отражение — на шею с покраснениями, на грудь в следах, на лицо, в котором что-то сменилось. Потом намочил мягкое полотенце, отжал, и вернулся в комнату. Феликс лежал на спине, с рукой, перекинутой за голову. Полуприкрытые глаза. Лоб в лёгком блеске. Грудь всё ещё двигалась с паузой между вдохами. Николя сел рядом и, молча, очень бережно, мягко вытер его живот — тёплым влажным полотенцем, без спешки, аккуратно, словно касался чего-то тонкого, хрупкого, дорогого. Он проводил тканью по липкой коже, смахивал остатки спермы, при этом почти не дышал, будто не хотел спугнуть эту тишину, что теперь жила между их тел. Закончив, он снова наклонился, поцеловал низ живота, чуть выше, в грудь, плечо, подбородок. Всё — в этой же тишине, в молчании, что говорило больше слов. Потом встал, прошёл в ванную. Ткань мягко шлёпнулась в раковину. Он вытер руки, нашёл своё бельё — простое, тёмное, аккуратно сложенное на краю. Натянул его, проводя ладонью по поясу, поправляя на бёдрах. Свет из ванной падал на его тело: тёплое, крепкое, с тонкими следами прикосновений. Он не сразу вернулся — словно в комнате нужно было побыть чуть дольше. Когда он всё же вошёл, шаг был мягким, почти неслышным. Он остановился у дверного косяка и просто смотрел. Феликс лежал на кровати, откинув одну руку за голову, волосы растрёпаны, кожа светилась влажным отблеском, простыня скомкана сбоку. Он был абсолютно обнажён. Без движения. Без защиты. Только он сам, в этой постели, в этом свете. И Николя замер. Как перед картиной. Как перед чем-то, что может исчезнуть, если сделать лишний шаг. Феликс почувствовал это почти сразу. Открыл глаза, наткнулся на взгляд — долгий, прямой. Смущение вспыхнуло мгновенно: он чуть пошевелился, опустил взгляд, провёл ладонью по бедру, будто пытался прикрыться, но не знал чем. Щёки залились нежной, едва заметной краской. Он чуть выдохнул и тихо спросил: — Ты... чего так уставился? Николя подошёл ближе, сел на край кровати. Протянул руку, мягко провёл по его бедру, выше — до линии талии, потом наклонился и, не говоря ни слова, поцеловал его в уголок губ. Легко. Нежно. Плотно. — Просто... ты красивый, — шепнул он, не убирая руки. — Совсем. И сейчас особенно. Феликс чуть улыбнулся, уголком губ, пряча взгляд куда-то в складки простыни, и это только усилило ту самую лёгкую растерянность, что заставляла сердце Николя пульсировать не из-за желания, а от чего-то гораздо мягче. — Я выйду покурить, — сказал он чуть позже, почти лениво, всё ещё не отрывая взгляда. — На балкон. Тут вид хороший... город весь как на ладони. Он провёл пальцами по его плечу, в последний раз задержался в поцелуе у виска, и медленно поднялся, направляясь к балконной двери, тихо открывая её — как будто и за стеклом не должно было быть резких звуков. Николя стоял, оперевшись одной рукой о холодный металлический поручень, чуть наклонившись вперёд. На нём был только халат — тонкий, светлый, мягко очерчивающий плечи, грудь, спину. Края распахнулись — небрежно, будто не для кого, и прохладный воздух пробегал под тканью, касаясь живота, ног, кожи на ключицах. Он не шевелился. Только тянул сигарету — медленно, с глубоким вдохом, выпуская дым через приоткрытые губы в темноту. Огонёк на кончике сигареты вспыхивал каждые несколько секунд, подсвечивая его лицо мягким оранжевым светом: скула, линия носа, ресницы. Всё — в полутоне, в тени, в той самой ночной тишине, в которой всё слышно слишком ясно: дыхание, щелчок пепла, шум улиц внизу. Город под ними жил своей жизнью — где-то гудели машины, где-то моргали окна, а здесь, на небольшом балконе отельного номера, было тихо, по-настоящему тихо. Феликс открыл дверь осторожно, будто не хотел вспугнуть этот покой. Ночь встретила его прохладой, но не колкой — скорее обволакивающей. Воздух был чистым, немного влажным, пах табаком, камнем, огнями и остатками дня. Он подошёл ближе — босиком, в том же халате, завязанном потуже, чем у Николя, и остановился рядом. Он не смотрел сразу на город. Он смотрел на него. На то, как обнажённая шея бледнеет в свете улиц, как плечи напрягаются при затяжке, как грудь едва поднимается при вдохе, как пальцы держат сигарету — красиво, спокойно. Он чувствовал, как холод касается его щёк, бёдер, пальцев, и тянулся к теплу — к телу рядом. Он подошёл ближе, без слов, и прижался к нему сзади, скользнув ладонями под чужой халат — туда, где было по-настоящему тепло. Его грудь прильнула к спине Николя, подбородок лёг на плечо, а нос зарывался в кожу — тёплую, пахнущую табаком, жаром, ими. Контраст был резким, тело Николя обжигало после прохладного воздуха, и от этого Феликс, прижавшись, закрыл глаза. Он зарывался носом в чужое плечо, впитывал запах табака, кожи, остатки тепла под тонкой тканью. Дышал глубоко, не торопясь, позволяя себе быть просто внутри момента. Всё было хорошо: ночь, город, тишина, дым. Тело ещё гудело в груди и внизу живота, но уже сладко, лениво. И вдруг он резко, но тихо ойкнул — не громко, а почти с улыбкой, с каким-то внутрителесным "бля". Николя даже не обернулся, только приподнял бровь, затянувшись и продолжая смотреть вперёд, как будто уже знал, что сейчас будет. — Что? — голос у него был низкий, хриплый, лениво-соблазнительный. Феликс чуть подавил смешок, покусывая губу и уже практически уткнувшись лбом в чужую лопатку. Он обнял его крепче и скользнул губами к уху. — Мы… — он выдохнул почти в раковину его шеи, — должны ещё кое-что сделать. Николя откинул голову назад, глядя на него боком. — Кое-что? — Да, — всё тем же тоном, уже хрипло и в ухо. — Видео. Для Чана и Чонина. Молчание. Лёгкий дым. Задержка взгляда. И — тёплый, глухой смешок Николя, очень короткий и почти невыносимо довольный. — Ну… тогда, — сказал он медленно, выдыхая дым в сторону улиц, — пойдём… снимем.