Defying Gravity: 2012

      После разрыва с Юлей жизнь Лены распалась на короткие, однообразные отрезки — работа, пациенты, бессонница, кофе, конференции и снова работа. Она уехала во Францию, потому что так было проще. Проще сделать вид, что уехала ради карьеры, а не потому что бежала.       В Лионе у нее была крохотная квартира: белые стены, узкий балкон и старый кот, которого она подобрала под дождем у клиники. Она даже назвала его Сочи, хотя всякий раз, когда произносила это имя, в груди что-то болезненно дергалось.       Все вокруг казалось правильным: пациенты ее уважали, коллеги ценили, родители гордились. Только ночью, когда город стихал, Лена просыпалась от того, что видела во сне гимнастический помост, запах мела, тонкую руку, касавшуюся ее шеи, и глаза — усталые, сосредоточенные, любимые до безумия. Она садилась на край кровати, зажигала сигарету, которую обещала себе не трогать со времен студенчества, и думала: «А что, если бы я тогда осталась?»       Каждый день она проигрывала тот вечер заново. Как стояла у дома Волковых после встречи с Василисой, не в силах позвонить в дверь и сказать «прости». Как видела, что Юля задерживала дыхание и не моргала при упоминании ее имени, будто каждое слово превращалось в нож. А потом — тишина, которая длилась много лет.       Лена писала Юле письма. Не одно — десятки. Одни длинные, другие короткие, просто: «Ты спишь? А я так и не могу без тебя». Но ни одно из них она не отправила. Бумага лежала в ящике письменного стола, пропахшая кофе и чем-то тяжелым. Тоской. Иногда Лена вытаскивала их, перечитывала, рвала, но потом писала новые, будто болезнь, которую невозможно вылечить, в можно только потушить, когда выходит из-под контроля.       Работа спасала. Она лечила чужие травмы, измеряла углы сгибания суставов, ставила диагнозы и всегда думала, что где-то сейчас Юля делает то же самое: проверяет растяжку у подопечной, вглядывается в чьи-то испуганные глаза и вспоминает… ее?       Однажды Лена увидела Юлю на экране — в новостях, когда та только начала тренировать сборную. Лена тогда стояла в ординаторской с чашкой чая и просто не могла вдохнуть. Юля смеялась. Почти по-настоящему. Лена выключила телевизор и впервые за это время расплакалась. Без крика, без слов. Просто осела на пол и позволила себе выть от любви и позднего сожаления.       Она так и не построила новую жизнь. Были отношения с коллегой, потом с какой-то журналисткой, но никто не задерживался. Все они уходили по одной и той же причине: Лена все время была где-то не здесь. Она не умела любить наполовину, а того, кого любила целиком, давно отпустила — по глупости. По страху.       Годы шли, но внутри ничего не менялось. Врач, которая могла вернуть движение любому пациенту, сама так и не научилась двигаться дальше.       Когда ее позвали в Лондон консультировать на Олимпийских Играх, Лена почти отказалась, но когда увидела список и Юлину фамилию, сердце сорвалось в бешеный бег. Она закрыла ноутбук и неделю ходила, как в бреду. Все внутри спорило: ехать — значит вскрыть старую рану и себе, и Юле. Не ехать — значит оставить ее гнить под кожей. В итоге она поехала. Потому что иногда боль легче выносить, когда видишь причину этой боли перед собой.       Целые сутки Лена набиралась смелости, чтобы встретиться с Юлей. Сидела на краю гостиничной кровати, глядя в окно, где ветер шевелил занавеску, и шептала: — Если увижу тебя, не заплачу. Если увижу, то просто скажу «привет».       Но сердце не верило ни одному слову.

***

      Лена стояла за дверью, не решаясь поднять руку. В Коридоре пахло дешевыми моющими средствами и мокрыми зонтами. За окном, в узкой щели между зданиями, дождь шел стеной, гулко барабаня по водосточным трубам. Казалось, даже он ее торопил — ну же, давай, стучи.       Но Лена не могла. Пальцы дрожали. Слишком долго она ждала этого момента, чтобы теперь не бояться.       На табличке значилось: Volkova, Julia. Volkova, Vasilisa. Фамилия, от которой сердце до сих пор делало лишний удар. Лена провела по буквам пальцем — медленно, как будто боялась стереть.       «Ты же сама хотела ее отпустить», — шептала какая-то трезвая часть сознания.       Но остальные части, те, что выживали все эти годы на одном только воспоминании, молчали. Лена знала: если сейчас уйдет, не постучав, — больше не вернется никогда.       Она закрыла глаза. Перед ней вспыхнула Юля. Смеющаяся, запыхавшаяся после тренировки, в растянутой олимпийке, с меловыми следами на пальцах. Та, у которой в глазах было все: и жизнь, и боль, и что-то такое, ради чего стоило дышать.       В груди защемило. Все, что она не сказала тогда, теперь теснилось внутри, как люди в переполненном вагоне: прости, я скучала, я все еще люблю тебя, я не забыла, я не смогла, я…       Лена прижалась лбом к двери. От нее веяло теплом, словно за ней действительно была жизнь, от которой она сама себя когда-то отрезала. В висках стучало: постучи, постучи, постучи…       Она подняла руку, но замерла. Слезы сами покатились по щекам. Отбросив все мысли, Лена постучала. — Господи, — прошептала она, — Хоть бы не открыла…       Но именно в этот момент с другой стороны двери донесся торопливый шаг. Лена узнала бы его везде: так передвигалась Василиса. Сердце сорвалось. Лена успела только выпрямиться, вытереть глаза ладонью, когда дверь распахнулась, и все, чего она хотела и в то же время пыталась забыть, вошло в ее жизнь снова. — Привет, — тихо сказала Лена младшей Волковой.       Голос ее был чуть охрипшим, усталым, как буто она долго шла пешком и все это время репетировала эту фразу.       Василиса не знала, что сказать. Все слова застряли в горле. Хотелось бросить Лене что-то острое, едкое, чтобы спрятать дрожь, но не вышло. — Это не Леська… — только и смогла выдавить девушка, сжав ладони в кулаки.       Она обернулась на Юлю, захлопывая дверь у Лены перед носом. — Кто там, Васюш? — спросила та, и голос ее дрогнул. Слишком живо, чтобы скрыть страх. — Никто… — прошипела Василиса, но это прозвучало слишком даже для нее самой.       Юля медленно поднялась с кровати. Вся кровь отхлынула от лица. Она знала. Просто знала. Отодвинув сестру, Юля снова открыла дверь. Все трое замерли, как тени, случайно оказавшиеся под одним источником света.       Лена первой отвела взгляд: — Я не хотела… мешать, — сказала она. — Просто… узнала, что вы в том же отеле. И решила…       Юля не двинулась, только пальцы, сжимавшие дверную ручку, побелели от напряжения. Василиса сделала шаг вперед, чтобы взять все в свои руки, как это миллион раз делала Юля для нее, но не успела. — Решила что? — выплюнула брюнетка. — Посмотреть, как я живу?!       Эти слова ударили по ушам, как новый раскат грома. Василиса невольно отступила на шаг, будто от огня. — Я тут не из-за тебя, Юля, — вздохнула Лена. — Я консультирую медкомиссию, но… — она осеклась. — Если бы я сказала, что не хотела тебя увидеть — соврала бы.       Юля опустила взгляд. В уголках ее глаз дрогнули морщинки, от которых Василисе захотелось закричать. — У тебя пять минут, — холодно произнесла Юля. — Потом я позову охрану. — Юль! — тихо возразила Василиса, но сестра подняла ладонь. Этот жест Василиса знала еще с тех самых времен, когда они еще общались на языке жестов. Неофициальный сигнал: «не вмешивайся».       Лена шагнула ближе. Запах дождя и дороги ворвался в комнату. — Я не прошу прощения, — начала она. — Тогда я поступила, как трус, но иначе не могла. Я знала, что могу разрушить твою карьеру. И… может, спасла хотя бы то, что у тебя осталось. — Посмотрите на нее… сестра милосердия… спасла она… — Юля усмехнулась. Сухо. Без радости. — Только вот жить без тебя оказалось труднее, чем без медалей.       Молчание потянулось, как густая патока. Василиса сжала в руках бутылку, боясь пошевелиться. — Я не жду, что ты простишь… — Лена сделала шаг ближе. — Просто… я все еще люблю тебя. И хотела, чтобы ты это знала.       Юля подняла глаза. В них не было ни гнева, ни жалости — только усталость и какая-то тихая, почти незаметная нежность. — Опоздала ты, Лена, — сказала она. — На пять лет и одно разбитое сердце.       Юля отвернулась, шагнула вглубь комнаты и прошла к окну. Лена стояла, не двигаясь. Стоящая рядом Василиса вдруг поняла, что в мире существуют моменты, в которых нет правильных слов. Лена шагнула вперед. — Уходи… — прошептала девушка, преграждая Лене путь.       Лена кивнула, как будто это было единственное возможное решение. Она подняла руку, погладила пальцем пятно веснушек у Василисы под глазом. То самое, которое всегда гладила Юля, чтобы успокоить сестру, когда та чего-то боялась. — Береги ее… — тихо сказала она и вышла, закрыв за собой дверь.       Дверь хлопнула так звонко, что у Василисы заложило уши. На секунду ей показалось, что вместе с этим звуком из номера выбили весь воздух. В коридоре послышались шаги — Лена уходила. Потом все стихло. — Ты ведь знала, что она придет? — спросила Василиса, запирая дверь на замок.       Медленно и осторожно она подошла к Юле, которая все еще стояла у окна, сжимая подоконник. — Да, — Юля кивнула, не отводя взгляда от капель, стекавших по стеклу. — Просто надеялась, что ошибаюсь…       Она отошла от окна и остановилась посреди комнаты, повернувшись к двери, будто все же надеялась, что та сейчас снова откроется. Плечи ее были странно приподняты, мышцы зажаты, пальцы вцепились в край футболки.       Впервые за восемнадцать лет Василиса увидела сестру маленькой. Не великой Юлией Волковой, не олимпийской чемпионкой, не тренером, не легендой спортивной гимнастики, а просто девочкой, которую только что больно ударили. — Юль… — осторожно начала Василиса.       Юля вздрогнула, будто вспомнила, что в комнате кто-то есть, и медленно повернулась. Вася едва удержалась, чтобы не отступить: лицо сестры стало серым, глаза пустыми, как после соскока, когда судьи уже проставили баллы, и ничего нельзя было изменить. — Все нормально, — слишком быстро сказала Юля. Голос прозвучал хрипло, будто не принадлежал ей. — Просто… гость ошибся дверью.       Ни одна мышца на лице Василисы не дрогнула. Она почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое. Не привычная паника, а злость. Даже не на Лену, а на вот это «все нормально». — Ага, — фыркнула Василиса, разжимая зубы. — Конечно. Я тоже всегда так говорю, когда ко мне вот так вваливается любовная катастрофа пятилетней выдержки.       Юля опустила глаза. Вася медленно подошла к тумбочке и без церемоний выключила телевизор. Комната сразу стала тише, но тишина эта была не пустой, а плотной, как ватное одеяло. — Включи обратно, — попросила Юля. — Я же смотрю! — Ты этих пингвинов смотрела уже сто раз, — спокойно ответила Василиса. — Честно говоря, то, что тут сейчас происходит, намного интереснее… — добавила она, помедлив.       Она сама удивилась, насколько ровно звучал ее голос. Внутри все колотилось, хотелось то ли плакать, то ли орать так, чтобы слышали во всем отеле, но вместо этого она аккуратно поставила на стол две недопитые бутылки, пододвинула стул, с тихим стуком придвинула его к кровати и легонько толкнула Юлю в плечо: — Сядь.       Юля послушалась. Без споров, без ее типичного «сама знаю, что мне делать». Так она обычно слушалась только врачей и членов судейской комиссии. Василиса присела рядом. Не с краю, а плотно, плечом к плечу, и только теперь заметила, что сестра все еще дышала часто и неглубоко, ключицы резко выделялись, а пальцы дрожали. — У тебя руки трясутся, — тихо сказала она. — Непобедимой Юлии Волковой холодно или страшно?       Юля усмехнулась. Коротко и без радости. — Отстань, — попросила она, проведя ладонью по лицу. — С каких пор ты ведешь себя, как старшая сестра? — Считай, что я временно исполняю обязанности, — Василиса буднично пожала плечами. — Временно. Пока ты не поправишься…       Юля глубоко вдохнула и вдруг зажмурилась так резко, будто ей в глаза плеснули хлоркой из бассейна. — Я… — она сжала пальцы в кулаки. — Я думала, что готова. — А ты не готова, — мягко подсказала Василиса. — Нет, — выдохнула Юля. — Вообще ни капли.       Наступила пауза. За окном гулко гремел гром, по стеклу бежали дорожки дождя. Где-то в коридоре кто-то громко смеялся, хлопнула дверь соседнего номера. Мелочи, которые обычно теряются фоном, теперь были до боли отчетливыми. Василиса наклонилась вперед, оперлась локтями о колени и посмотрела на Юлю снизу вверх: — Ты все еще ее любишь.       Это не было вопросом. Юля хотела отмахнуться, пошутить, сказать свое привычное «да пошла она», но не смогла. Губы дрогнули, но слова не вышли. — Мне… — она поискала взглядом спасительный предмет: бутылку, пульт, одеяло — что угодно. — Мне казалось, что уже нет. Что это… Как старая травма: иногда тянет на погоду, но жить не мешает. — Угу, — Василиса кивнула. — А теперь? — А теперь… — Юля нервно провела пальцем по шву одеяла. — Теперь я поняла, что ничего не зажило. Вообще. Просто… я внутри все это замуровала и повесила табличку «не трогать».       Василиса услышала в этих словах неприкрытый ужас. Не от того, что Лена пришла, а от того, что оказалось, что все это время Юля жила словно внутри гипса. Она вдруг очень ясно вспомнила ту ночь, когда им с Олесей сломало запястья: ветер, люк, страх и крики. И то чувство, когда гипс сняли, а рука будто и не ее вовсе — чужая, слабая, странно шевелится. Точно так же сейчас шевелилась Юлина душа. — Это не она сделала тебя такой, — неожиданно для себя сказала Василиса. — Это ты так с собой поступила.       Юля резко повернула к ней голову: — Ты на чьей вообще стороне?! — На твоей, — спокойно ответила девушка. — Как раз поэтому и говорю. Легче всего сказать, что это Лена виновата, что это она струсила и ушла. — она заправила за ухо пружинку волос. — Все это правда, окей, но… — Вася развела руками. — Ты себе сама пять лет подливала бензин в этот костер. Смотрела ее интервью. Листала новости, не начинала ничего нового, потому что «после Лены уже невозможно», — она показала пальцами кавычки. — Удобно же, да?       Юля уставилась на нее так, будто впервые видела. Это был тот взгляд, который обычно адресовался судье, внезапно снявшему с нее баллы из-за какой-то незначительной ошибки на ее любимом элементе: смесь шока и злости. — Слушай, ты вообще помнишь, сколько тебе лет? — хрипло спросила она. — Восемнадцать. Ты не имеешь права быть такой взрослой. Это нечестно. — Так вышло, — Василиса слабо улыбнулась. — У нас по очереди. Ты рано повзрослела, когда мамы не стало. Сейчас моя очередь.       Юля опустила голову. На шее под тонкой кожей бешено бился пульс. — Я не выдержу это еще раз, — тихо призналась она. — Если я… если я хоть на миллиметр подпущу ее обратно, а потом… — голос сорвался. — Я правда не выдержу.       Василиса молча протянула руку и накрыла Юлину ладонь своей, прижала крепко, до косточек. — Слушай меня внимательно, — сказала она, и в этот момент в ее голосе отчетливо прозвучала та самая интонация, с которой раньше говорила только Юля. — Твое «не выдержу» я уже видела. Когда ты и стены била, и кружку с чаем трясущимися руками удержать не могла. Когда я ночью слышала, как ты в подушку орешь. — Василиса покусала губы. — Спойлер: ты выдержала. И еще и меня поднимала. — Качественно подняла, да, — Юля безрадостно усмехнулась. — Ребенок, который матерился на Лену. Мама бы нас убила. — Мама бы сначала этой Лене вмазала, — хмыкнула Василиса так, словно помнила мать. — А потом тебе.       Они обе на секунду замолчали, потому что от этого «мама» внутри сразу стало тесно.       Василиса выдохнула первой: — Так вот. Раз уж маму у нас забрали, а ты временно не в форме… — она пожала плечами. — Я заступаю на дежурство. — На какое? — Юля приподняла брови. — На твое, — просто сказала Василиса. — Я буду рядом. Буду смотреть, чтобы ты не превращала свою жизнь в музей имени Лены. Буду напоминать, что ты — не только «бывшая Ленина любовь, которую бросили». Ты олимпийская чемпионка. Тренер олимпийской сборной. Человек, который спас меня от урагана и от жизни в детдоме. Пора вернуть долг.       Юля долго молчала. В уголках глаз запекло, но она упрямо не моргала. — Ты думаешь, это вообще возможно? — одними губами спросила она. — Жить с ней в одном отеле, пересекаться на Олимпиаде, видеть ее, слышать ее… и не развалиться? — Я думаю, — медленно сказала Василиса, — Что если ты опять спрячешься под одеяло и будешь делать вид, что тебе все равно, ты развалишься быстрее. По крайней мере так у тебя есть шанс выбрать, как ты через это пройдешь.       Она потянула одеяло за уголок и набросила его на плечи сестры, сама забралась под край и устроилась рядом, так же, как в детстве, когда ей было страшно и она залезала к Юле под бок. — Ты же понимаешь, — тихо продолжила Василиса, что я никуда не денусь? Даже если ты сейчас меня выгонишь, я все равно буду топтаться под дверью, как идиотский пес. Так что давай сэкономим время?       Юля невольно хмыкнула. Тишина в комнате стала чуть мягче. — Иногда я тебя боюсь, — призналась брюнетка. — Ты все видишь. — Я просто очень долго смотрела, — Василиса пожала плечами. — На тебя, на папу, на Лесю. Пока все были заняты тем, чтобы держаться, кто-то же должен был следить, кто падает…       Юля закрыла глаза и наконец позволила первой слезе выкатиться из уголка ее глаза. Она даже не попыталась ее вытереть. За ней пошли другие, и вскоре дорожки слез стали тихо стекать по щекам. Это были не те слезы, когда выворачивает и сводит горло, а усталые, долгие, беззвучные, как дождь за окном.       Вася молчала. Просто сидела рядом, чувствуя, как под ее ладонью дрожит Юлину плечо, и как будто ощущала, как многолетний ком внутри сестры наконец начинает хоть немного распутываться. — Я ее ненавижу, — вдруг прошептала Юля. — И люблю. И ненавижу за то, что люблю. И себя ненавижу еще сильнее. — Это лечится, — мягко сказала Василиса. — Долго, больно и без гарантий. С осложнениями, но лечится. — Ты теперь и во врачи записалась? — криво усмехнулась Юля. — Вся в отца, — серьезно хмыкнула Василиса. — Как ты вообще выросла до такого? — Юля фыркнула сквозь слезы. — Вчера же еще зубы не все были… — А сегодня я в олимпийской сборной и с пивом в руках, — напомнила Василиса. — Все мы взрослеем, хочешь ты того или нет.       Она чуть крепче обняла Юлю за талию, прижимаясь к ней щекой, как делала в те дни, когда просыпалась от грозы. — Юль, — тихо сказала она, — Я не прошу тебя завтра бежать к Лене с объятиями. Я вообще ничего у тебя не прошу… кроме одного… — Чего? — выдохнула Юля, утирая нос тыльной стороной ладони. — Не закрывайся. Ни от меня, ни от себя. Ты можешь ее ненавидеть, можешь любить, можешь одновременно и то, и другое — я все выдержу. Только не делай сама снова этот кирпич вместо лица. Мне от него страшнее, чем от любых истерик.       Юля задумалась. Потом медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я постараюсь.       Василиса улыбнулась — не широко, а по-настоящему, с легкой усталостью во взгляде: — Вот. Наконец-то договорились.       Она потянулась, дотянулась до тумбочки, схватила пульт и, не разжимая объятий снова включила телевизор. На экране тут же появились пингвины. — Ты что делаешь? — удивилась Юля, всхлипывая. — Возвращаю нас туда, где мы остановились, — пожала плечами Вася. — Пиво у нас есть, кино тоже. Слезы мы уже полили. Идеальный набор великих сестринских посиделок. — она вздохнула. — Пиджака только не хватает… — Василиса скучала по своему псу, которого пришлось оставить дома составлять компанию их отцу. Она таскала собачонку везде, но на Олимпийские игры брать не стала из-за плотного графика и возраста пушистого друга.       Юля посмотрела на нее долгим взглядом, в котором впервые за вечер мелькнуло что-то живое, теплое — то самое, что Вася помнила с детства. — Знаешь, — тихо сказала она, — Если бы кто-то мне сказал, что моя младшая сестра будет учить меня, как жить… — Ты бы рассмеялась ему в лицо, — подхватила Василиса.       Юля хохотнула, кивая. За окном усилился ветер. Капли дождя били по стеклу чаще. Юля вытянула ноги, оперлась спиной на изголовье и чуть сильнее прижала к себе сестру. На экране Джим Керри бегал по квартире за пингвинами, а в комнате пахло кремом и немного детством. Они переглянулись и рассмеялись, а восьмилетняя пропасть между ними вдруг перестала казаться такой огромной.