Малокровие

Ка-на-та. Аллен за неимением большего катает имя ня языке, пока шагает вдоль мышино-серых близнецов-многоэтажек, каких полно в любом районе. Ему подходит. Имя, в смысле, — хлёстко, но достаточно удобно, чтобы протянуть. А многоэтажки Сугасано не нравятся, они — будто эквивалент всего обычного, вымученного до прозрачности. Ощущается примерно как игра на скрипке — родители бы оценили, а он сам, если честно, хотел бы жить в просторном, не похожем на другие доме, с кем-нибудь родным… Щёки предательски заливает краска. Ну вот, окажись на грани потери смысла жизни, уже лезет в голову всякая сентиментальщина. Наверное, не очень вежливо сейчас беспокоить Канату, поздновато, но узел паники в животе затягивается все крепче, отчего юноша переходит на бег, время от времени сверяясь с открытой в телефоне геолокацией. Обращать людей в вампиров тоже не очень вежливо. Угрюмого вида высотки всё чаще сменяются кривыми, разномастными постройками по мере того, как Аллен углубляется в виражи улиц. Где-то — с виду крепкие, приземистые, широкие здания со множеством дверей и пёстрым тряпьём на окнах, местами — полуразрушенные бетонные ячейки, иногда хлипкие гаражи или просто помойки. Выходит, так выглядят трущобы изнутри? Алое, точно сама кровь, худи на плечах начинает казаться обжигающим и жутко неуместным на фоне окружающей сумрачности. Он ещё не зашёл далеко — верный ориентир, люди в офисных костюмах, по-прежнему виднелись, спешили по своим делам, но обстановка нервировала, хотя чуточку выигрывала если сравнивать с кварталами монстров-небоскребов. К счастью, если верить навигатору, путь его заканчивался на том малоприметном, пепельного оттенка домике. Звонка, как и ручки на холодной двери не наблюдается, только грубо выбитый глазок. Сугасано неуверенно стучится, стараясь не крошить ногами рассыпанное вокруг стекло. Из-за темноты, царящей внутри, неясно, услышали ли его вообще, поэтому он, не особо рассчитывая на что-то, подаёт голос: — Каната. Это Аллен, помнишь, мы вчера… виделись. Извини, но мне дали твой адрес и мне нужно поговорить! Около минуты ответом служит лишь шум улиц, пока со стороны двери не ощущается движение, точно кто-то подошёл ближе. — Вали отсюда и забудь, где я живу. Ещё раз придёшь — убью. — Но Каната! Я не могу уйти, ты должен объяснить мне, как не превратиться в вампира, ты же меня укусил! Дверь внезапно распахивается, и у Аллена едва не летят искры из глаз, когда собеседник дёргает его за воротник, почти придушив. Зато, слегка переведя дыхание, юноша обнаруживает себя в тускло освещённом коридоре, а напротив — Канату, в очевидно недобром расположении духа. — Какого хера ты орёшь о таком во всё горло, тупица? — шипит тот, загораживая проход. Получается весьма устрашающе, несмотря на то, что без авантажного чёрного костюма черты вампира кажутся ещё более хрупкими. Аллену хочется то ли накинуть что-то на эти острые плечи, то ли пожертвовать ещё немного крови — не сломался бы. — Извини! И за то, что завалился без приглашения, тоже. Каната, я не хочу становиться вампиром, как прекратить это? — Сугасано умоляюще вглядывается в чужие глаза. Те ядовито прищуриваются. — А я, думаешь, по собственной воле им стал? Страдай и учись с этим жить. — Неужели ничего сделать нельзя? Ну пожалуйста, может ты что-то знаешь, отмени это, прошу! Я столько всего ещё не успел! — Отъебись, — фыркает Каната, почти удивленный яркости чужих переживаний. Видеть, как этот пылкий, в равной степени безобидный и безмозглый паренёк убивается, уверенный, что превращается в вурдалака-или-что-он-там-себе-воображает, забавляло, но вместе с тем противно задевало за живое. Живого, конечно, в Ятоноками осталось всего ничего. После смерти позволять себе человечность бессмысленно, да и не хочется вовсе — потому он собирается брезгливо отвернуться, не давая бестолковым эмоциям шанса. К собственной досаде, не успевает, потому что Аллен крепко и нагло перехватывает его чуть повыше запястья. — Да как ты смеешь, а?! Тебе хотелось просто утолить голод, а мне… А у меня ещё столько всего впереди, я даже не жил! У меня есть мечта, группу собрать с Анн и с Хаджуном, музыку создавать, — чуть не плача, тот пылко, нелепо взмахивает руками. — Понимаешь, я хочу так, чтобы касаться самого сердца людей, души — своими треками, в смысле, не как медик. Да какая разница теперь, я грёбаный вампир, ничего у меня не будет, а чтобы продолжить существование, придётся разрушать его для кого-то другого! Как такое вообще возможно… — он жмурится, задыхаясь от липкого, невыносимого ощущения пустоты там, где недавно цвели мечты о музыке и совместном доме. Каната растерянно моргает, даже забывая вырвать руку из чужой хватки. Отвратительно предлагать кому-то всю душу, ведь от такого не откажешься, не посмеешь просто отшвырнуть, это даже хуже голой искренности и гораздо хуже физической боли. Не каждый на такое решится, потому и не защитишься, не спрячешься от его убийственной силы, даже если чужие желания и проблемы по сравнению с собственными кажутся смехотворными и раздражают не меньше. — Кончай концерт, всю душу вытряс. — негромко просит тот. — Ума не приложу, как ты сейчас оказался одновременно не таким мямлей, каким выглядел, и абсолютной размазней. Не обращал я тебя. Для этого делается специальный укус, да и ты, будучи вампиром, от голода сдохнешь — заплачешь быстрее, чем выпьешь чью-нибудь кровь. — Чего? — Аллен, перестав доверять ушам, ошалело пялится на собеседника, чей облик после сказанного теряет всю мнимую ужасность и заносчивость. Слова были совсем неласковыми, но в бледно-голубых глазах вновь на секунду полыхнуло тепло, будто Каната действительно всё понял. Напротив вдруг возникает не беспощадный вампир, а заметно уставший, осунувшийся юноша. Не жалость к нему шевелится в груди, но удивительно острое желание укрыть неизвестно от чего, обезопасить. — Серьезно? А я уже со всем попрощался… Никогда ещё так не радовался тому, что просто живу! — Сугасано улыбается во весь рот. — Вот и радуйся подальше отсюда. — Ятоноками быстро становится прежним, сварливо морща нос. — Подожди! — поддавшись порыву ожившего любопытства, Аллен послушно отходит ближе к двери, но говорить продолжает. — А чем отличается специальный укус? Почему одних убивают, а других нет? Недавно ещё одно обескровленное тело обнаружили, наш препод ездил на вскрытие… Это не ты сделал? Значит, вампиров в нашем городе много? — Надоел этот словесный понос, проваливай уже, или дай что-то, чтобы мне захотелось это выслушивать. И так слишком много времени на твои бредни ухлопал. Любой каприз за ваши деньги. — Каната кривит губы в усмешке, начиная не на шутку уставать от чужой болтовни. Ей-богу, как глупый щенок. — Тебе нужны деньги? А сколько? — оживлённо спрашивает он. — У тебя столько нет, не надейся. Мне нужна кровь. — издевательски поясняет Ятоноками, ожидая, что это отпугнёт собеседника, но тот даже не меняется в лице. — Без превращения? И ты на всё ответишь? — Я уже сказал, что вампир из тебя никудышный. — Ну и ладно. Завтра вечером приходи, как стемнеет. Можешь через окно. — просто отвечает Сугасано. Боль от укуса кажется неплохой ценой за ответы на глубоко волнующие его вопросы, тем более раз уж он теперь точно знает, что последствий хуже, чем неприятные ощущения, это не принесёт. Поразительно, как за один день отношение к чему-то может в корне измениться.