FRI(END)S

      Среда, очередная встреча фотолюбителей по расписанию. Миён уже прискакала на всех парáх, а Чимин поглядывает на дверь каждый раз, как та открывается. У них нет чёткого регламента или какой-то строгости посещений, потому что расписание пар у всех разное и не может идеально совпадать со всеми, а потому нельзя сказать, что кто-то опаздывает. Но Чонгука всё ещё нет. И у Чимина невольно закрадывается мысль, что тот и вовсе не придёт. И не только сегодня, но и вообще. Сбежит к чертям. И нельзя сказать, что во всём виноват только Тэхён. Скорее тут вопрос в самом Чонгуке и том, как тот воспринимает те или иные вещи. Но в любом случае кудрявый свой пистон уже получил от Чимина, поняв только по факту, что оказался таким пугающим и назойливым. Ему этого не хотелось, а оттого теперь и неловко. Тэ привычно дурачился, позабыв, что не все в этом мире Пак Чимин, которые его знают, принимают и адекватно воспринимают все заебоны. Намджун уже тоже успел привыкнуть и даже где-то спеться с кудрявым, будучи не прочь с ним поприкалываться. Чимин сидит за общим столом и разбирает чужие снимки вместе со всеми, помогая другим отобрать самые крутые и повесить на доску. Миён ничего не принесла, потому что ей нечего, а Чонгук, который вроде согласился принести свои фотографии, ещё не пришёл. И писать ему Чимин не рискует. Ни в общий чат, ни в личку тем более. Не хочет, чтобы Чонгук думал, что он обязан, потому что это не так. Но если Намджуну ещё не сообщили, что у них минус один участник, то надежда всё ещё есть. Хотя с чего бы? Почему Чимин так парится? Мог бы забить себе и всё. Но Чонгук своей отстранённостью, скованностью и даже какой-то холодностью невольно притягивает к себе внимание Чимина. От Чонгука веет одиночеством. И нет, не тоской по кому-то. А тем, что исходит изнутри, когда человек даже в кругу людей и друзей ощущает себя одиноко. У Чимина нет к Чонгуку жалости как минимум потому, что он его не знает. Здесь скорее интерес, который уже нельзя назвать исключительно профессиональным, касающимся только таланта младшего. Но и характер этого интереса Чимину пока не ясен. Сложно, когда не знаешь, как подступиться и есть ли в этом вообще смысл — ломиться в закрытые двери… — Чонгук-и не придёт? — удивлённо спрашивает Тэхён, подойдя к Чимину ближе. — Без понятия, — ровно отвечает Чимин, не отрываясь от чужих снимков в руках. — Может, мне стоит извиниться перед ним? — виновато спрашивает Тэхён, усевшись рядом с Чимином на стул. — Если он из-за меня свалит, будет не круто… — заключает кудрявый, поджав губы. — Будет, — соглашается Чимин, не глядя на друга. — Но если ты начнёшь извиняться, можешь сделать только хуже. Ему здесь неловко или некомфортно, не могу понять. Уверен, что он не признает этого, если спросить в лоб, но вчера это было очевидно… Но, видимо, не для всех, — наконец бросает укоризненный взгляд на Тэхёна, а у того вид побитой собаки. Ему правда жаль. — Не знаю, это потому, что он первокурсник или есть другие причины, но, очевидно, что ему нужно время освоиться. Если он вообще придёт, — раздосадованно заканчивает Чимин. Жаль будет, если так. Чонгук правда делает очень крутые снимки, Чимину было бы интересно с ним поработать в рамках этого клуба. О чём-то большем даже думать нет смысла, хотя у Чимина закралась шальная мысль, когда он увидел Чонгука без бейсболки, о том, что тот внезапно так идеально вписался внешностью в концепт и образ фотосессии, о которой Чимин давно мечтает и вынашивает идею, не зная, как и с кем её воплотить. Ему нужен парень, но не каждый на это согласится. Да и эта фотосессия выходит далеко за рамки клубных заданий. Это личное. А Чонгук к такому категорически не готов. Ни в плане их общего увлечения, ни в каком-либо другом. Чимин встаёт со стула и идёт к доске, чтобы прикрепить парочку снимков, что они коллективно отобрали. У него закатаны рукава худи почти до локтей, отчего можно чётко увидеть маленькую татушку в виде цифры «13» на запястье. Он накинул на голову объёмный капюшон, но не прячет в нём лицо, как некоторые, а только растрепавшиеся от ветра и ливня волосы, в который он угодил от остановки до универа. Волосы успели высохнуть, но теперь выглядят так, будто Чимин где-то валялся. И на нём очки, потому что он всё утро не мог найти, куда дел вчера линзы, которые снял перед сном. День определённо обещал быть «прекрасным» с самого его начала. Чонгук знает, что опоздал, поэтому перед тем, как войти в студию, стучится, слыша удивлённое Намджуна «да? Заходите» — обычно никто не стучится, потому что дверь перед началом всегда открыта, а посторонним нет дела до их клуба. Чонгук виновато прокрадывается внутрь, даже не распахнув дверь до конца, словно это может что-то испортить или кому-то помешать. Он выглядит немного запыхавшимся: очевидно, бежал. И на самом деле бежал он долго, ещё от автобусной остановки, через всю территорию, хотя, наверное, можно было бы и не торопиться. Но Чонгуку не хотелось ничего пропустить важного — а важным вдруг оказалось всё, что касается клуба. Ему неловко от мысли, что Чимину придётся с ним возиться, объясняя ему то, что он пропустил, но в то же время эта перспектива его как будто… радует? Чонгук не любит никому доставлять хлопоты или проблемы, и ему было бы стыдно, но всё равно понравилось, если бы Чимину пришлось уделить ему особое внимание и своё время. И Чимин первый, на кого Чонгук смотрит, едва переступив порог. Быстро кланяется ему, потом Намджуну, успевает покивать всем, кто на него оборачивается, пока идёт к своему месту. Садится рядом с Миён, задвинув рюкзак под стул. Тот мокрый и грязный, пришлось нести его в руках, чтобы не испачкать одежду. Волосы у Чонгука тоже мокрые, когда он снимает бейсболку и приглаживает их. Это только в фильмах, когда герои бегают под дождём, всё выглядит красиво и романтично, а по факту холодно, мокро и мерзко. Но заболеть Чонгук не опасается: он закалённый, а контрастный душ дважды в день — вообще его всё. Первым порывом Чимину хочется взьерошить мокрые волосы Чонгука, но он убивает своё желание в зародыше, даже пальцем не дёрнув, хорошо помня, как Чонгук реагирует на физический контакт. Хоть он ни разу его не попытался избежать, а стойко терпел. Но Чимин точно не хочет этого и дальше. Здесь клуб по интересам, где каждый ходит сюда из удовольствия и желания. И если Чонгук не приверженец тактильности, Чимин будет выдерживать необходимую дистанцию. Не умрёт, в конце концов. — У тебя всё в порядке? — всё же интересуется, потому что видит, что Чонгук запыхался и мокрый настолько, что вряд ли это он бежал от одного корпуса к другому. Но расспрашивать о большем Чимин не будет, если только Чонгук сам ему что-нибудь не поведает, но это не их случай. — А? — Чонгук вскидывает на Чимина испуганный взгляд, будто тот его поймал на месте преступления, а потом поспешно произносит, лишь бы не вызывать ещё больше беспокойства: — Да. Да, всё в порядке. Он понемногу приходит в себя, вспоминает, где он, почему и зачем. Лезет в рюкзак, ищет там канцелярский файл, в который сложил фотографии — они были его домашним заданием, — в то время как Чимин встаёт из-за общего стола и куда-то отходит. Открывает высокий узкий шкаф, где у них хранится много всякой канцелярской ерунды, и достаёт оттуда небольшое полотенце. Их в шкафу несколько, потому что руки же надо чем-то вытирать от проявочной жидкости. Да, старшие ещё не успели показать новичкам их проявочную комнату, под которую ректорат выделил подсобку в этой аудитории. И это было не обязательно, но выпрашивал это Чимин, питая особую любовь к таким фото и говоря, что без этого вот вообще никак нельзя. Заверил, что от университета требуется лишь небольшое, тёмное помещение, под которое как раз так удачно подходит подсобка без окон или любого другого источника естественного освещения. Чимин сам её полностью оборудовал тем, что осталось ещё от деда, а все необходимые расходники участники клуба закупают сами. Не все, только те, кому это интересно и кто этим балуется на пару с Чимином. — Держи, — протягивает полотенце Чонгуку Чимин. — Вытри волосы. Если есть что-то под толстовкой, сними и повесь её на свободный стул, пусть просохнет. Чонгук заторможенно забирает полотенце, выглядя растерянным, словно не понимает, что ему с этой вещью, которую ему настойчиво предлагает Чимин, делать. Толстовка плотная, воду не пропустила, и снимать её Чонгук не хочет, потому что под ней футболка, и если длинным рукавом ещё можно было бы свой набитый рукав прикрыть и не светить им, то с коротким не получится. И дело не в том, что Чонгук своих татуировок стыдится, вовсе нет. Он просто не хочет привлекать внимание, как это всегда случается, стоит кому-то их увидеть — никто не может остаться равнодушным и что-нибудь не сказать. Или не сделать. Некоторые хотя бы разрешения спрашивают, можно потрогать или нет, а другие прямо сразу руки тянут. Когда Чонгук рукав бил, он как-то не думал, что придётся иметь дело с последствиями. — Спасибо, — тихо благодарит он Чимина за заботу, которой не ожидал, и, когда тот садится, двигает к нему по столу файл, где лежат фотографии с полароида, сделанные ещё давно. Чонгук долго не мог решить, что именно он хочет показать из того, что никто, кроме его брата, никогда не видел. И ему не жалко отдать их, если они понравятся и подойдут для общей доски. Потому что на них не стандартные пейзажи, яркие цветы или что-то ещё, что обычно любят фотографировать. Все три снимка были сделаны в один день, в одном месте, где Чонгук пробыл несколько часов. Когда Чимин аккуратно достаёт снимки из файла и раскладывает на столе перед собой в той последовательности, в которой они лежали, то в центре оказывается первый кадр: сидящая на скамейке с маленькой девочкой на коленях молодая женщина, которая помогает своей трёхлетней малышке крошить хлеб голубям, которые окружили их. Они не только бесстрашно столпились у их ног, но даже нагло забрались на спинку скамейки, словно там могло перепасть побольше. Маленькая девочка смеялась, потому что ей очень нравились курлыкающие птицы, на которых она глядела сверху вниз, а мама улыбалась, любуясь своим ребёнком. И это был бы очень милый и трогательный кадр, если бы скамейка не стояла на аллее кладбища между секторами, и позади неё среди ровного газона и редких деревьев уходят вдаль ряды белых надгробий. На самом первом кадре — взлетающие голуби на фоне безоблачного, лазурно-голубого неба, с засвеченным краем, куда попало солнце, и в его сиянии птицы словно растворяются. На последнем кадре — одно из надгробий, на котором сидит дикая птица, держа в клюве большого, жирного червяка, а рядом с ней пухлый, уже почти с самого родителя птенец, распахнувший клюв в ожидании, когда его покормят. Но Чонгук поймал тот миг, когда взрослая птица, заметив его, посмотрела в объектив, решая, пугаться ей и взлетать или нет. Когда Чонгук снимал, он не думал о том, что это сложится в какую-то историю или будет иметь под собой глубокий смысл. Уже потом, вешая эти снимки на стену в своей комнате, он понял, насколько всё связано: и птицы, и кладбище, и жизнь, и смерть. Ему не хотелось снимать что-то мрачное, напротив, он хотел показать, что смерть — это не конец, а лишь начало. Но он не знает, как эти кадры воспримет Чимин. Наверное, на фоне всех остальных красивых и бессюжетных фотографий они будут смотреться неуместно. Как неуместным чувствует себя Чонгук. Но Чимин так не думает, хоть и кидает удивлённый, но не то чтобы ошарашенный взгляд на Чонгука. Скорее это просто неожиданно, потому что снимки и правда слишком разнятся с остальными, но, на взгляд Чимина, это лучшее, что здесь есть, несмотря на их атмосферу. Самое крутое, что может быть в фотографии, — это история, смысл, сюжет, который подсмотрел фотограф. Настоящая жизнь. И на самом деле этого можно добиться даже с портретом, несмотря на то что при виде просто запечатлённого человека невозможно увидеть никакой истории. Но глаза всегда говорят больше. Чимин с несколько долгих секунд смотрит на Чонгука. Хочется наконец взглянуть тому в глаза, но Чонгук избегает любого прямого зрительного контакта, а Чимин на нём не настаивает. Он бы спросил, что Чонгук делал на кладбище, потому что это точно не то место, куда можно пойти просто на прогулку. Но это ещё более личное, чем то, где Чонгук был перед клубом, что успел так промокнуть. Хотя всё может быть и проще, и у того могло просто не быть пар сегодня. Расписание в начале года у новичков не всегда стабильное, поэтому он приехал из дома. Но всё это остаётся неудовлетворённым и неозвученным интересом. — Это очень круто, — говорит Чимин, вернув взгляд к снимкам. По правде, Чимину не хочется ими делиться с остальными и выставлять их на всеобщее обозрение. Ему не интересно мнение других, особенно тех, кто их не поймёт. А учитывая то, как Чонгук относится к повышенному к себе вниманию, ему будет ещё более некомфортно. А потому Чимин молча встаёт и идёт к доске. Крепит их в том порядке, в каком понял их сам, ничего у Чонгука не спрашивая. Чимин возвращается и садится за стол. — Ты когда-нибудь проявлял фотографии сам? — спрашивает Чимин. — Кроме Полароида, снимал на что-то? — У меня был плёночный фотоаппарат, — отвечает Чонгук, промокая полотенцем волосы, отжимая с концов воду, чтобы та не стекала так мерзко по шее холодными каплями. — Но я относил проявлять плёнку в магазин, сам никогда этого не делал, — признаётся честно. Может быть, он бы и хотел, но у него не было условий для этого. Кто бы выделил ему целое помещение под проявочную? Чонгук и так на птичьих правах живёт сейчас с братом, чувствуя себя ужасно неловко из-за того, что мешает ему строить свою личную жизнь. И Чонгук мог бы запросить себе комнату в общежитии, но кампус его пугает. К такой жёсткой социализации тихий и домашний мальчик Чонгук пока точно не готов — ему хватает и историй Чонхёна о том, как тот сам бурно проводил студенческие времена. Но для брата это всё были развлечения, приключения и казусы, а для Чонгука — прохождение всех девяти кругов Ада. — А хочешь попробовать? — с каким-то задором спрашивает Чимин, будто предлагает какие-то непристойности. Не хватает поигрываний бровями и многозначительных кивков головы в сторону двери подсобки. — Если тебе интересно, я могу научить. У нас есть тут проявочная, — улыбается, видя растерянность на лице Чонгука. «Хочу!» — загораются тут же глаза Чонгука, но вместо ответа Чимин получает только робкий кивок и смущённую улыбку. — Тогда с тебя крутые снимки, — улыбка ещё шире. — Фотоаппарат остался, или тебе одолжить мой? — спрашивает совершенно спокойно, готовый без колебаний дать Чонгуку свой старенький Olympus ОМ-1. — У меня есть дома самсунговский, нужно только купить плёнку, старая засвечена, — отвечает Чонгук. — Спасибо, хён… Мне надо сделать снимки к следующему занятию? — уточняет осторожно, не уверенный, что успеет, учитывая, сколько у него пар каждый день. Да и для того, чтобы что-то крутое найти и снять, нужно не только время иметь, но и подходящее состояние. Когда ты капец какой уставший, тебе уже ни до чего. — Это не горит, так что сроков никаких нет. Как будешь готов и заполнишь всю плёнку, пиши, не стесняйся. Договоримся, и я подготовлю потом проявочную. Мы ею не каждый раз пользуемся. В основном это только я и парочка ребят из клуба, — говорит Чимин и поправляет сползающие по носу очки. Вот только из-за этого он предпочитает линзы — они, в отличие от очков, не норовят сбежать с лица. А зрение у Чимина, увы, не очень. Не сказать, что без очков или линз он совсем, как слепой котёнок, но видит хреновенько. — Если хочешь, это можно сделать и после поездки. Убьёшь двух зайцев. Научу проявлять фотки, и наделаешь снимков к конкурсу, если надумаешь участвовать, — Чимин продолжает Чонгуку улыбаться. Не может этого не делать. В конце концов, он не препод, который со всей серьёзностью доносит до учащихся положенную программой информацию. Как и всегда, Чонгук подвисает на улыбке Чимина, только теперь нет козырька бейсболки, который скрывал бы направление его взгляда. И спохватившись, что пялиться вот так на рот другого человека неприлично, Чонгук поспешно отворачивается, больше не отваживаясь в сторону Чимина даже смотреть, пока судорожно соображает, что ответить, потому что мыслей в голове нет — все вылетели, стоило Чимину ему улыбнуться. Его спасает из этой неловкой ситуации стук в дверь. Намджун, который обсуждал со старшими судейство на последнем конкурсе фотографии, умолкает и удивлённо оборачивается: кто ещё такой вежливый, как Чонгук? Они вроде никого не ждут. Не дожидаясь разрешения войти, человек открывает дверь в аудиторию, и им оказывается один из старост, которые курируют первогодок. — Прошу прощения, Чон Чонгук-ши здесь? — спрашивает он, рассеянно оглядывая собравшихся. Чонгука он в лицо не знает, но тот сам встаёт. — Это я. — Ректор Вас хочет видеть. Вы могли бы пойти со мной сейчас? — просит староста. Чонгук смотрит вопросительно на Намджуна, который выглядит ещё более дезориентированным и даже не сразу понимает, почему Чонгук на него сейчас глядит, словно это он должен дать ответ. — А, да, иди, нет проблем, — вспоминает наконец, что он президент клуба. А потом уже тише, чтобы то ли староста не слышал, то ли кто-то ещё, спрашивает: — У тебя всё в порядке? — Не с каждым студентом на третий день обучения хочет лично пообщаться ректор. Но Чонгук отвечает стандартное «да, всё в порядке» и спрашивает разрешения оставить тут вещи, потому что он собирается вернуться. Вряд ли его продержат в ректорате долго — по крайней мере он на это надеется. Намджун кивает, и Чонгук, почему-то бросив последний взгляд на Чимина, идёт к ждущему его за дверью старосте, вместе с которым уходит. Дверь за ними закрывается, но Намджун с неё напряжённого взгляда не сводит. Смотрит на грязную лужу, которая натекла от рюкзака Чонгука, оставшегося под стулом, и хмурится. — Может, с ним пойти? — не выдерживает первым Тэхён, который ещё за прошлый раз себя считает виноватым, а теперь чувствует, что Чонгуку бы не помешала поддержка. Потому что вряд ли его по какому-то хорошему поводу ректор вызвал. Тэхён готов отважно за младшего вступиться, если придётся. Чонгук, когда уходил, не выглядел встревоженным, но по этому парню хер поймёшь — сложно разобраться в чужих эмоциях, когда их нет. — Сиди, — велит Чимин, вставая со своего места. — Я сам, — говорит и торопится выйти из аудитории. Чонгук и староста не должны были далеко уйти, а даже если и так, Чимин в курсе, где находится ректорат. Единственное, чего он не знает, это зачем он это делает. Но отпускать Тэхёна было бы ещё хуже. Тот мог бы усугубить и без того неприятную ситуацию. Чонгуку эта помощь и поддержка может быть и не нужна, а Чимин глупо и наивно будто продолжает топтаться у закрытой двери. Как бы не спровоцировать своим поступком Чонгука. Чимин видит в широком коридоре Чонгука и того самого старосту, которые направляются к лестнице. Всё ещё переживает, что Чонгук такому жесту будет не рад, но если у того проблемы, он по каким-то причинам пропустил сегодня занятия, Чимин бы не хотел, чтобы тому делали выговор на третий день учёбы, и неважно, что послужит тому причиной. Он может вступиться за Чонгука и что-то придумать, чтобы прикрыть, а потом уже поговорить с ним наедине. Но всё может быть и куда проще. Поэтому Чимин выдыхает и догоняет Чонгука. — Если что, ректор у нас душка, — тихо говорит Чимин, поравнявшись с Чонгуком, и так, чтобы не слышал староста. — Но если надо, я прикрою, — подмигивает Чонгуку, когда тот смотрит на него так, будто впервые видит: он точно не ожидал, что Чимин пойдёт за ним. И зачем? А Чимин снова улыбается. Всё-таки Чонгук очень забавный и по-своему милый, когда такой застигнутый врасплох… Чимином — он это уже успел заметить. — Хён… — Чонгук не знает, что сказать. Поблагодарить? Убедить, что всё правда под контролем? Он догадывается, по какой причине его вызвали, просто не ожидал, что до ректора это дойдёт так быстро. Чонгуку неловко, что Чимин покинул занятие, чтобы пойти с ним, словно он маленький ребёнок, который один может не справиться. Был бы таким, не лез бы на рожон, но Чонгук к ответу за свои действия и поступки готов. И даже извиняться не станет, если от него этого ждут. Но чего он не ждал, так это сопровождения Чимина. И хотя ему неудобно из-за этого, Чимина ведь не заставлял никто, верно? Или Намджун ему приказал за Чонгуком проследить? Чимин его куратор по клубу, но не нянька же, чтобы с ним возиться. И Чонгук хочет себя убедить, что Чимин не по доброй воле и доброте душевной это делает, но сердце всё равно стучит уже радостно, веря в обратное. И поэтому Чонгук только смущённо отводит взгляд и молчит. Втроём они доходят до ректората, и в фойе перед закрытыми дверьми сидят и ждут, когда их позовут, ещё двое парней. При виде Чонгука они тут же начинают улыбаться и поднимаются ему навстречу, но стоит появиться в их поле зрения Чимину, как они несколько теряются, потому что явно не ждали кого-то ещё. Староста стучится в ректорат, отчитывается, что привёл Чонгука, после чего откланивается и уходит, пожелав Чонгуку удачи. — Слушай, — обращается к Чонгуку один из парней, — мы ж тебе сразу сказали, что ректор в этом заинтересован… — Это вы ему сказали? — мрачно спрашивает Чонгук, начиная жалеть, что ввязался во всё это. Правду говорят: не делай добра — не получишь зла. — Нет конечно, — оскорбляется другой парень. — Но нас вызвали, спросили наше мнение, и вот мы здесь вместе с тобой. Хён там уже. — Я же сказал, что не пойду. — Чонгук ещё больше хмурится. Что теперь? Ему ультиматумы ставить будут? Или он участвует, или переводится в другой университет? Зачем его иначе к ректору вызвали? — Выслушай хоть, что тебе предложат, может, сразу согласишься, — настаивают. А потом один из парней смотрит на Чимина. Они знакомы. Не так близко, но имена друг друга знают, потому что они однокурсники и пересекаются волей-неволей на парах. Но вот на дополнительных факультативах точно нет: потому что Чимин с первого курса зависает в клубе с Намджуном, а Ким Инсон один из лучших бойцов клуба тхэквондо, который за два года успел выиграть много соревнований, повысив статус их университета. На радость ректору, который сам активно поддерживает спортивные начинания в своих студентах, ведь это дополнительные инвестиции от государства и частных спонсоров. И Чонгуку совершенно не хочется становиться частью всего этого. Хотел бы — сразу пошёл бы в клуб тхэквондо или вообще в футбол. Второй парень, старшекурсник, который представился Чонгуку Ли Гинхо, пробует по-дружески положить руку Чонгуку на плечо, но тот уворачивается, как и в первую их встречу, которой лучше бы не было. — Я не просил мне делать никакие предложения. — Чонгук обычно себя так не ведёт, но он всё ещё на взводе из-за того, что случилось, а эти двое парней, которые лезут туда, куда их не просят, сильно его выводят из состояния равновесия. — Да чего ты так бесишься? — не понимает Гинхо. — Это ж честь! Думаешь, любому мы бы столько внимания оказывали? Ты реально стоишь потраченного на тебя времени, а хён готов тебе и стипендию выбить. Чего тебе делать с этими блаженными? — кивает на Чимина, но даже в сторону его не смотрит. — Займись достойным делом. И Чонгук интуитивно, вряд ли сам понимая почему, делает шаг вперёд, закрывая полностью Чимина собой, становясь между ним и Гинхо с его дружком. — Я уже занимаюсь тем, чем хочу, — отвечает Чонгук сквозь зубы, но их спор прерывают: двери ректората открываются, и появляется тренер по тхэквондо. — О, Чонгук-а, верно? Пойдём, — он машет ему рукой, прося за собой последовать в кабинет. Чонгук оборачивается на Чимина, не зная, будет тот стоять тут и ждать его, но ему не хочется оставлять Чимина наедине с Гинхо и Инсоном после того, что он от них услышал. Конечно, в фойе перед ректоратом те точно ничего не сделают, но сказать что-то неприятное могут. Но Чонгуку приходится уйти. Ещё только переступив порог, он сжимает кулаки, потому что сдаваться не собирается: он уже сказал этим парням, что в их клуб вступать не намерен. Те попытались его убедить, но Чонгук сказал, что опаздывает, и убежал. Тем не менее его всё равно нашли и заставили прийти. Чонгук выслушает, что ему хотят сказать, но его ответ останется прежним. Менять клуб он не станет, а совмещать два физически не сможет. Как только дверь закрывается, Гинхо морщится, а Инсон с Чимина глаз не сводит, словно это Чимин виноват в том, что Чонгук упрямится и не желает делать то, что от него хотят. Чимин же не может сдержать усмешки, но открыто этого не делает, а лишь сжимает пальцами переносицу, пряча за ладонью улыбку. Ему правда смешно. Он проходил это столько раз, начиная с первого курса, что сейчас это не вызывает ничего, кроме смеха. Всё так банально и клишированно. Но ввязываться в конфликт он не собирается. Ему хватило стычек на первом курсе, когда гормоны распирали и чувство справедливости зашкаливало. Сейчас Чимину лишь искренне жаль этих парней, хотя и среди таких, как они, есть вполне себе адекватные и не отбитые на мозги. Но это явно не об этих двоих. Чимин игнорирует недоброжелательные взгляды в свою сторону и демонстративно садится на диванчик в фойе. Он собирается дождаться Чонгука. И если эти двое не хотят проблем, то затевать жаркий спор или на что-либо нарываться не будут. Чимин может с виду и выглядит, как выразился Гинхо, «блаженным», но постоять за себя может. Умение держать в руках камеру и ловить в её объектив удачные кадры не делает человека слабым. А стереотипы, как Чимину казалось, — дело прошлого поколения. Но, увы… Конечно, боевыми искусствами он не занимается, как и не треплется о том, что всю старшую школу проходил на бокс. С его «блаженной» внешностью этого было не избежать, а терпеть издевательства — не в его характере. Но кому посчастливилось на первом курсе познакомиться не только с Чимином, но и его кулаками, больше были в этом знакомстве не заинтересованы. Но Инсон не был в их числе, словно бы намеренно этого избегая или опасаясь за стычку получить выговор и быть наказанным или отстранённым на время от учёбы. Всё-таки какие-то мозги, видимо, ещё остались. Чонгука мучают недолго: укладываются в двадцать три минуты. Он выходит из кабинета следом за тренером, который по дороге продолжает наседать: — Звони или пиши мне сразу, как подумаешь, ладно? Чем меньше пропустишь тренировок, тем быстрее сможешь влиться. Команда у нас классная, ты не пожалеешь, — хочет похлопать Чонгука по спине или плечу, но тот предугадывает это, потому что резко кланяется, отчего тренер даже теряется и умолкает. Чонгук в поклоне делает шаг назад, уходя на безопасную дистанцию, и первым делом находит взглядом Чимина. Улыбается невольно, поняв, что тот всё-таки остался ждать, и в сторону Гинхо и Инсона не смотрит даже. — Мне пора идти, — извиняется он перед тренером, — у меня занятие. Спасибо, — ещё раз кланяется, чтобы наверняка от него отвязались уже, и равняется с Чимином у начала коридора. Радуется тому, что наконец вырвался на свободу, и даже этого не скрывает. Видит это только один Чимин, который идёт рядом, и, слава Богу, никто не пытается Чонгука догнать и дожать. Зная, что его будут всячески обрабатывать, он просто вежливо со всем соглашался, не сопротивляясь, чтобы не усиливать давление, и по итогу скромно сообщил, что подумает. Ректора это устроило, потому что он ни слова поперёк не услышал, а тренер почему-то решил, что Чонгук уже согласился. Но он об этом не думает даже. О чём он думал всё это время, так это о Чимине за дверью. И тот впервые за всё это короткое время их с Чонгуком знакомства видит у него на лице улыбку. Не вежливую и принуждённую, а искреннюю. Чимину она внезапно нравится. И ловит он себя на мысли о том, что было бы неплохо видеть её чаще. Но… что имеют, то имеют. — Обошлось малой кровью? — шутливо спрашивает Чимин. Они не спеша идут по коридору обратно к лестнице. Чонгук хмыкает, потому что в свете событий вопрос звучит двусмысленно. — В моём случае без крови, — в той же шуточной манере отвечает он. — Если бы с кровью, я бы уже сидел в отделении полиции, а не у ректора в кабинете. Трогает волосы, которые ещё влажные. Без бейсболки как-то непривычно, будто не хватает чего-то, но накидывать капюшон на голову Чонгук не стал: перед старшими невежливо в таком виде стоять, а с Чимином он уже расслабился и желания спрятать своё лицо не возникает. В коридорах никого почти нет, так что и переживать не о чем. А вот Чимин на слова Чонгука хмурится. Из всего, чему он стал свидетелем, ему было понятно лишь то, что Чонгука пытаются завербовать в клуб тхэквондо. Но то, что тот сказал сейчас, заставляет задуматься о причинах такого ярого желания заполучить себе Чонгука. Чимин понимает цель — больше побед в соревнованиях, выше престиж университета, следовательно, увеличение финансирования и спонсорства. Всё очень просто. — Что-то всё-таки случилось… — заключает Чимин, даже не переспрашивая об этом Чонгука, который, очевидно, соврал ему, когда Чимин спросил его о случившемся в первый раз. — Во что вляпался? — спокойно, но серьёзно спрашивает Чимин. Учитывая, что он стал свидетелем, отнекиваться и снова врать будет уже крайне неуважительно, даже если Чонгук не планировал об этом кому-то рассказывать. Больше всего Чимин ненавидит ложь. В конце концов, здесь только Чимин и знать об этом будет только он, а не весь их клуб. Чимин трепаться или сплетничать не собирается. Даже с Тэхёном, какими бы близкими они ни были друзьями. Чонгук бросает на Чимина быстрый, робкий взгляд, словно перед ним провинился. И он бы не стал рассказывать. Но Чимин с ним пошёл к ректору. Подождал его, словно… переживал за него? Это будет честно, если Чонгук расскажет, хоть ему и неловко говорить об этом. — Я после пар пошёл перекусить в лапшичную в конце улицы, — невнятно начинает он. — У меня после нашего клуба тренировка, не было бы времени поужинать, а голодным идти не хотелось… На обратном пути я увидел, что что-то на остановке перед универом происходит, люди шумели и волновались. В общем… — нервно проводит рукой по волосам, ещё больше их взхломачивая, а учитывая, что те влажные, «укладка» держится хорошо. Не один Чимин теперь выглядит так, будто где-то усердно валялся. — Там какая-то гопотня пьяная пристала к девчонкам, думаю, нашим студенткам, за них заступились другие люди, но этим отморозкам было по барабану. Если бы мои родители занимались моим воспитанием, может, я бы и знал, что не стоит лезть в чужие дела, но не смог пройти мимо, — вздыхает тяжело, потому что думает о последствиях своего решения. Принятого, на самом деле, за секунду, вообще без колебаний, как на рефлексе. И у него правда сработали рефлексы: Чонгук сам не ожидал, что эти пьяные идиоты на него с кулаками полезут, и у него попросту активировалась мышечная память, наработанная годами. И когда чей-то кулак пролетел мимо лица, стоило Чонгуку уклониться, рука противника уже как-то сама собой оказалась вывернута в запястье и заломлена. Парень так визжал, будто Чонгук ему её сломал, и этим воплем навёл ужас на своих менее борзых товарищей. И те, наверное, после заминки вступились бы за члена своей стаи, но подбежали Гинхо с Инсоном, которые тоже шли мимо, оказавшись в нужное время в нужном месте, и против троих парней четверо бухих уже рыпаться не стали. Удрали очень быстро, а какая-то бабуля им ещё вслед тростью махала, крича, что полиция их всё равно найдёт, а Бог покарает. К счастью, обошлось без жертв с обеих сторон. Если не считать жертвой неудачного стечения обстоятельств Чонгука, который теперь под прицелом тренера и ректора. Во время разговора с ними Чонгук понял, что те так просто от идеи заполучить его в команду не откажутся: кажется, его навыки слишком сильно впечатлили Гинхо и Инсона, хотя Чонгук своё мастерство ценит не так высоко и в профессиональный спорт даже не собирался идти. Он всегда боевыми искусствами только для себя занимался, отказываясь участвовать даже в соревнованиях. И это всего третий раз, когда ему пришлось применить свои умения в повседневной жизни. По иронии, не иначе, когда Чонгук одержимо начал заниматься, уделяя особое внимание самообороне, все идиоты резко исчезли из поля его зрения, будто почуяли, что больше травить и шпынять его не получится. Чонгук надеялся, что в университете, где все уже взрослые и имеющие хоть какие-то мозги люди, раз дожили до этих лет и даже в вуз поступили, он их не встретит. Что ж… Он их встретил не там, где ждал. Правда, те тоже не ожидали его встретить. Чонгук надеется, им это запомнится надолго, и когда они протрезвеют, больше ни к кому лезть не будут. Но надежда в данном случае умрёт первой. Некоторые люди неисправимы. — На самом деле всё правда в порядке, — поспешно произносит Чонгук в конце, чтобы Чимин не думал, что он там бои без правил устроил, уложив всех противников на лопатки. — Я думал, меня поругают, но даже ругать не стали. И серьёзное лицо Чимина снова приобретает расслабленный вид, а на губах обратно появляется улыбка. — Так ты у нас ещё и рыцарь, — без подкола говорит Чимин. Скорее это звучит как-то гордо, словно это Чимин Чонгука научил таким быть. По правде, ему просто это импонирует. Он бы тоже в такой ситуации не прошёл мимо. — Теперь отбоя от девчонок не будет. Если они наши студентки, поверь мне, завтра о тебе будет трубить весь универ, — глядит на Чонгука игриво, почти так же, как тогда, когда предложил ему научить проявлять плёнку. И вот тут Чимин уже немного подтрунивает, успев о Чонгуке узнать лишь то, что тот абсолютно нетактильный и скорее смахивает на волка-одиночку, чем на грозу универа и местного Дон Жуана. Хотя, кто знает, может, у Чонгука уже есть девушка, а в тихом омуте… — Но будь я на твоём месте, сделал бы то же самое. Так что не парься. Твой сонбэ тобой гордится, — смеётся Чимин до глаз щёлочек. Это может выглядеть как шутка, потому что Чимин сказал это не строго, по-отцовски, но тем не менее это не шутка. И снова не успевает себя проконтролировать и кладёт ладонь Чонгуку на шею сзади, сжимая пальцы, массируя мышцы. Но быстро спохватывается, когда чувствует горячую кожу своими прохладными пальцами — и это будто отрезвляет. Убирает руку. Не делает это резко, словно ошпарившись, но после поспешно суёт обе руки в карманы джинсов, будто заранее предотвращая повторение подобного. Чимину впервые становится неловко за свою несдержанность, но так у Чимина не к каждому человеку. Чонгук младше, но Чимин не считает, что раз он хён, то ему можно всё. И несмотря на его будто врождённую тактильность или неосознанную потребность в ней, Чимин не считает, что может пользоваться своим статусом хёна и сонбэ, чтобы её удовлетворять. Чонгук весь ёжится и покрывается мурашками: сначала от ужаса, что завтра в самом деле его уже будет толпа голодных, фертильных самок караулить у самого входа и не давать прохода весь день; а потом от неожиданного прикосновения к своей шее. И несмотря на то что пальцы Чимина были холодными по сравнению с его кожей, Чонгук не может сказать, что ему было неприятно. Чимин так быстро руку убрал, что он даже разобраться толком не успел, и почему-то испытывает разочарование. Но просить «хён, сделай так ещё раз» — это слишком, даже если бы Чонгук был куда более раскрепощённым и уверенным в себе. И такой невинный, по сути дружеский физический контакт не был для него проблемой. — Они хотят, чтобы я присоединился к команде университета, — произносит Чонгук негромко. Возможно, Чимин уже сам догадался, что происходит, но Чонгуку всё равно важно это проговорить: — Но я хочу остаться в нашем клубе. Мне нравится. Смотрит на Чимина неуверенно, ожидая его реакцию. Не знает, вдруг тот его отговаривать начнёт? Что статус члена команды по тхэквондо намного круче, чем какого-то стажёра в клубе по интересам? Они уже на лестнице, почти на первом этаже. Чимин поворачивается к Чонгуку лицом, спрыгивая с последней ступеньки. Он рад такому ответу. У Чонгука неоспоримый талант, и будет кощунством его не раскрыть должным образом, похоронив под спортивными наградами. — Тогда мы тебя без боя не отдадим, — снова улыбается Чонгуку так ярко. — Вы нам тоже нравитесь, Чонгук-ши, — говорит намеренно официально Чимин, но в конце подмигивает. Чонгук вспыхивает, лицо тут же начинает гореть, что сразу видно на светлой коже, и паникует, не зная, какую реакцию выдать, так что в итоге спотыкается на ровном месте и едва не теряет равновесие, но рефлекторно успевает схватиться за Чимина. Чонгуку хватает ровно секунды на то, чтобы вернуть утраченное равновесие и осознать весь кошмар содеянного, так что он моментально отшатывается, испуганно поднимая перед собой руки: — Прости, хён! — И ему в голову не приходит, что другие люди могут подобное непредвиденное вторжение в интимное пространство воспринимать нормально, ведь это было ненамеренно. Но Чонгук, кажется, уже готов падать ниц и биться челом об пол, злясь на свою неуклюжесть. Но он такой только рядом с Чимином: словно растерянный, заторможенный, постоянно выпадающий из реальности и своего тела, как только в фокус его зрения попадает лицо Чимина. И когда тот ему подмигнул… Хорошо, что Чонгук в обморок не грохнулся от переизбытка впечатлений. Чимин начинает тихо посмеиваться. — Да всё в порядке, — успокаивает Чонгука Чимин, готовый уже подхватывать его, чтобы тот не падал на колени перед ним, потому что Чимину кажется, тот уже вот-вот готов. — Главное, что не ушибся. Чимин никак не может понять природы такой реакции на физический контакт. Обоюдный. О чём-то плохом и страшном думать не хочется. Быть может, Чонгук просто не привык к этому, будучи лишенный его вовсе?! Но и тут, блин, не спросишь. Чимин боится ступить не туда и всё испортить, когда вроде бы Чонгук начал немного расслабляться и не так яростно закрываться от всех и вся. Они снова у аудитории клуба, куда вернулись вместе. На все встречные вопросы от Намджуна и Тэхёна отвечает Чимин, заверяя, что всё в порядке. И в шуточной форме добавляет, что Чонгука у них пытались украсть. Но и Намджун, и Тэхён, оба без раздумий заявляют то же самое, что и Чимин, подтверждая слова последнего: что Чонгука никому не отдадут. И вроде бы начавшийся с самого утра неудачно день заканчивается намного лучше, на приятной ноте. И даже Тэхён, жук, всё-таки к Чонгуку прилипает, но лишь для того, чтобы извиниться за своё поведение и чрезмерную возбуждённость, обещая и клятвенно заверяя, что он обычно не такой — ну, почти не такой — и что больше так не будет. Готов поклясться даже на мизинчиках. Чонгук, конечно, уже привычно сжимается, как только Тэхён из лучших побуждений на него в своей обычной манере наседает, хоть и старается снизить обороты, но в ответ получает только робкую улыбку, и она более чем искренняя. — Не нужно извиняться, — просит он, чувствуя себя ещё более неловко из-за этого. — Ты не сделал ничего плохого ведь. Я… мне… — запинается, не привыкнув вообще о себе говорить, но всё-таки собирается и вполне внятно объясняет: — Мне просто нужно время… привыкнуть, — смущается, понимая, как жалко звучит. И не скажешь по нему сейчас, что всего-то парой часов ранее он в одиночку навалял хулиганам — Чонгук кажется таким застенчивым и неуверенным в себе, что ничего подобного от него не ждёшь. Впрочем, увидь Тэхён его мышцы под оверсайз шмотками, ещё и рукав на всю правую руку, у него бы отпали все сомнения в том, что Чонгук может и не такое. Тэхён с этим соглашается и больше не наседает, как и более не вторгается в личное пространство Чонгука. Его отпускает, и ничто не мешает им снова втроём прогуляться от универа до улицы, на которой они расходятся. Чимин и Чонгук, как и в прошлый раз, идут к остановке вдвоём. Чимин не нарушает тишину расспросами, позволяя всему идти своим чередом, а Чонгуку не чувствовать необходимости отвечать из вежливости и уважения к старшим. Дождя уже нет, что позволяет не бежать сломя голову до остановки, но на асфальте полно луж, и воздух так вкусно пахнет мокрыми листьями и озоном. Чимин обожает этот запах, а потому вдыхает полной грудью, слегка прикрыв блаженно глаза. Не парится о том, что шлёпает ботинками прямо по лужам и те оставляют брызги на джинсах. — У тебя есть любимая погода? — внезапно всё-таки нарушает тишину Чимин. — Не люблю потеть, хоть я и не труп, — озвучивает Чонгук без заминки, словно только и ждал, когда Чимин о чём-нибудь его спросит, чтобы с готовностью ему ответить на любой вопрос. — Всё, что не жарко, мне подходит. Мокро терпимо… — И после уже меньшей паузы, чем обычно, уточняет: — А тебе? Пытается заглянуть Чимину в лицо, пока тот откровенно кайфует, чтобы запечатлеть в своей памяти этот образ. Ему так дико жаль, что нельзя достать фотоаппарат и Чимина сфотографировать в этот момент. Это странно. Чонгук уже не первый раз испытывает этот порыв. Чимин похож на его музу — такой светлый и лёгкий, что Чонгук без труда в своём воображении рисует ему ангельские крылья. Чимину они бы пошли. Как и демонический хвост с острым концом, и очаровательные рожки. Он улыбается от своих глупых мыслей, но радуется, как дурак, шлёпая без разбора по лужам в своих тяжелых берцах — ему-то непогода нипочём, танки вообще грязи не боятся. — Я люблю дождь за невероятный запах после него и успокаивающий шум. Но не люблю под ним мокнуть, — пожимает плечами Чимин, вернув взгляд на Чонгука. — И до трясучки обожаю снег, несмотря на то что он такой обжигающе холодный. Зато такой одновременно нежный и красивый. Но у нас это, увы, редкость… — с какой-то досадой говорит Чимин. В городе, даже если идёт изредка снег, то очень быстро превращается в сплошное болото, не вызывающее ничего, кроме отвращения и нежелания вообще выходить из дома. Они уже подошли к остановке. Людей мало, что радует, но и автобусов ещё нет. Но неловкости или какой-то скованности от Чонгука, как в прошлый раз, Чимин не считывает. И Чонгук правда не напрягается, хоть днём успел на этой же остановке отметиться и произвести впечатление на случайных свидетелей и двух прекрасных дам, встреча с которыми, вероятно, ждёт его завтра. Но Чонгук про завтрашний день не думает. Он думает о том, что скоро подойдёт его или Чимина автобус, и им придётся расстаться. Надо было загуглить, что есть по маршруту «17» и слукавить, заявив, что им сегодня по пути. Но у него тренировка рядом с домом, и лучше не опаздывать, а то пиздюлей уже отвесят в этот раз ему: его тренер в этом плане кремень, и даже на щенячий взгляд Чонгука не ведётся, когда тот пробует строить ему глазки, моля о снисхождении. И получает сразу сорок отжиманий и двадцать подтягиваний на время, чтобы жизнь мёдом не казалась. — Я тоже люблю снег, — признаётся Чонгук. — Мы с братом всегда под Рождество ездим в горы покататься на сноубордах и лыжах. Но в этом году не поедем, наверное, — расстраивается заранее, стараясь это скрыть, и не думает сейчас даже о том, что говорит: они с Чимином всего третий день знакомы, но Чонгуку почему-то кажется, что всю жизнь, хоть они даже не разговаривали толком. Ему просто приятно находиться с ним рядом. — Не знаю, чем займусь, пока он будет со своей девушкой тусить. — В нашем клубе «блаженных» всегда есть, чем заняться, — шутливо вспоминает данное им всем сегодня прозвище. Прыскает смехом. А потом говорит уже серьёзнее: — Быть может, в этом году снова соберутся те, кто не едет к родственникам на праздники, и мы что-нибудь организуем от универа. Это довольно частая практика, — договаривает Чимин и слышит, как сзади подъезжает автобус. Но в этот раз Чимин быстрее свалить домой не пытается. Хотя по иронии, судя по глазам Чонгука, который стоит лицом к дороге, этот автобус уже его. Автобус Чимина, если верить электронному расписанию на табло у остановки, прибудет через пять минут. И когда приходит время прощаться, к чему Чонгук не успел подготовиться морально, он остаётся стоять на месте, даже когда двери автобуса открываются, выпуская пассажиров и ожидая посадки новых. Тянет до последнего, а потом всё-таки бросает короткое «до пятницы, хён» и, уже сделав шаг, оборачивается. Смотрит Чимину в глаза, улыбается своей маленькой, смущённой улыбкой и говорит: — Спасибо. Успевает запрыгнуть в уже закрывающиеся двери и сразу поворачивается к ним лицом, чтобы помахать Чимину рукой на прощание. Вроде всего-то два дня не увидятся, до вечера пятницы, но почему уже так тоскливо, что хочется нажать на кнопку экстренной остановки и вылететь обратно на улицу? И если бы не тренировка, Чонгук, наверное, так бы и сделал. Может быть, даже набрался храбрости и смелости, чтобы предложить проводить Чимина до дома. Но в итоге его мужества хватает только на то, чтобы, игнорируя общий чат, зайти в личные сообщения и написать Чимину «спокойной ночи» — он отправляет это сообщение в двенадцатом часу, только вернувшись из зала, проверив, что Чимин ещё в сети и не спит. Но его ответа не ждёт: слишком ссыкотно и волнительно, поэтому сразу вырубает интернет и юркает под одеяло, пока не передумал судорожно хватать телефон и удалять то, что написал, уповая, что Чимин ещё не успел это прочитать. Но Чимин успел, потому что телефон был в этот момент в руках. Хотя, откровенно, совершенно не ожидал, что Чонгук ему напишет, ещё и так поздно. И тем не менее на лице сама собой появляется широкая улыбка. Чимин уже давно в кровати и как раз планировал укладываться, как увидел всплывшее окно уведомления на экране сверху. Подумал, что показалось, но нет. И Чимин не колеблясь отправляет ответ: «и тебе, Чонгук-а». Не ждёт, что это выльется в какую-то переписку, а блокирует телефон и бросает его рядом с собой. Мостится удобнее и зарывается лицом в подушку, продолжая улыбаться, словно школьник. И где-то внутри должна забиться тревога, что этот новенький забирает на себя слишком много его внимания; заставляет о себе невольно беспокоиться больше, чем как о своём хубэ; думать больше, чем требуется. Потому что касательно себя Чимину всё понятно ещё со старшей школы, хоть и известно только Тэхёну, разумеется, как лучшему другу. То вот насчёт робкого и не шибко коммуникабельного Чонгука — абсолютно ничего не ясно. И даже то, как тот смущается и краснеет из-за Чимина, шарахаясь любого физического контакта, ещё ни о чём не говорит. Чимин привык не обманываться лишний раз. А снова безответно теряться в человеке страшно. Но, как назло, голос разума притих. Молчит, словно издеваясь и проверяя, вляпается ли Чимин снова. А потому с абсолютной безмятежностью и мыслями о бездонных, но таких очаровательных карих глазах Чимин и проваливается в сон.