FRI(END)S

      Чонгук обычно относится к девушкам с пониманием и в хорошем смысле снисхождением, без проблем давая им поблажки и фору во многих вещах, но даже его ангельскому терпению спустя всего десять минут совместной прогулки приходит конец. Только мощёные дорожки благоустроенной территории перешли в лесные тропы, как Миён и её подруга, которая отправилась с ними, уже начали ныть, что им тяжело идти: всюду камни, корни, грязно, скользко, потому что дождь прошёл только утром. Чимину и Чонгуку, которые невольно вырвались вперёд, пришлось притормозить и девушек подождать. Но когда спустя пару минут пошёл дождь, это стало последней каплей. — Вы как хотите, а я дальше не пойду! — заявляет подруга Миён, и Чонгука так и подмывает спросить, нафига она вообще с ними потащилась. Вчера вечером они договорились, что пойдут на ледник втроём: Чимин, Чонгук и Миён, чтобы отработать съёмку объектов на снегу без засвечивания фотографий. У Миён с этим постоянно возникают проблемы, она никак не может разобраться с линзами, которые позволяют снимать даже прямой солнечный свет, и Чимин, как её сонбэ, конечно же, согласился ей с этим помочь. Пойти на ледник предложил Чонгук, потому что сам хотел там побыть, раз уж они притащились в такую даль. Но теперь уже жалеет об этом. И пожалел он ровно в ту секунду, когда на установленную точку сбора пришла не только Миён, но и её подруга. Та ещё в клубе всё пыталась привлечь внимание Чонгука, подкатывала к нему с глупыми вопросами и просьбой помочь в каких-то банальных, пустяковых вещах, а теперь уже третий день подряд активно строит ему глазки. Чонгук всё видит, но никак не реагирует, наивно уповая на то, что девушка, не увидев ответной симпатии, быстро потеряет интерес к нему. И вместо раздражения Чонгук вдруг испытывает злорадство: просто от того, что эта невинная овечка наконец скинула свою шкуру и показала своё истинное лицо. Капризно топая и хныча, она требует немедленно её отвести домой. Чонгук просто отдаёт ей свой зонт: он-то был в курсе, что обещали кратковременный ледяной дождь, а вот девушки прогнозом погоды явно не озаботились, потому что были озабочены совсем другим: как бы им на романтичной прогулке по лесу до ледника и обратно совратить-таки парней, которые им нравятся. Миён нацелилилась на Чимина, понятное дело, а её подруга всё ещё надеялась урвать Чонгука. Зонт ему в лицо обратно она не швыряет, конечно, но всем своим видом показывает, что до глубины души разочарована в том, что он оказался не джентльменом, который обязан был взять её на руки и отнести обратно в тёплый и сухой дом; там пожалеть, раздеть, обогреть, желательно сразу своим телом. Миён в дождь дальше идти тоже не хочет: боится упасть, потому что скользко, и Чимин с Чонгуком, всё-таки проявив мужскую заботу, провожают девушек обратно до парковой зоны, где те уже по дорожкам могут в целости и сохранности вернуться под одним большим зонтом до своего домика. К тому моменту, как Чимин и Чонгук возвращаются на ту же точку, где подруга Миён встала в позу и начала бить копытом, дождь заканчивается, и Чонгук скидывает с головы капюшон бомбера: он специально надел эту куртку, чтобы было удобно, плюс она из водоотталкивающей ткани. И зонт Чонгук на самом деле взял скорее для Чимина или Миён. Но даже рад, отдал его подруге Миён и таким образом избавился от неприятной ему компании. Но долго радоваться и испытывать облегчение не получается. Потому что Чонгук совершенно не рассчитывал изначально, что они с Чимином вот так снова окажутся вдвоём. Совсем одни. Посреди леса. И это неловкое молчание между ними угнетает. И Тэхёна рядом нет, чтобы их спасти и разрядить обстановку. Чонгук никак не решается эту тишину нарушить. Ему кажется, он Чимина чем-то обидел, потому что тот с самого утра ведёт себя странно. Но на самом деле Чимин просто не знает, как вести себя. Как раньше, очевидно, не вариант: за всё это время это ни к чему хорошему не привёло. А только добавило неопределённостей и неловкостей. Быть может, стоит просто быть хёном и сонбэ, и тогда Чонгуку сразу станет легче, что от него ничего не ждут и ни на что не надеются. Он ведь и правда мог обо всём догадаться, но просто молчать, потому что ему неловко о чём-то таком говорить со своим сонбэ. — Ты гуглил, как далеко идти? — спрашивает Чимин. У него электронная карта с утра лагала. Какой-то сбой сети был или что, Чимин так и не понял, но не стал тратить их общее время и доверился Чонгуку, который и предложил эту локацию, изучив к ней маршрут. — Там, наверное, скользко после дождя, надо бы аккуратнее, — бормочет, чтобы как-то разбавить эту гнетущую тишину между ними, которая уже слишком сильно давит, но скорее Чимин пытается заговорить сам себя. С момента, как они с Чонгуком остались наедине, Чимин понял, что это будет сложная прогулка. Морально, конечно же. Физически он в состоянии проходить длительные дистанции без труда и нытья, как у девушек. Хотя и те бывают довольно выносливыми и не такими привередливыми. Но что Миён, что её подруга, обе явно рассчитывали на что-то другое. Чимину это было понятно сразу. Поэтому девочки быстро сдулись. Но если бы их заботили фотографии и они горели желанием отработать подобную съёмку, точно дошли бы до конца. Но с гормонами бороться сложно. И не только девчонкам-первокурсницам. Чимину тоже… — Мы можем подойти с берега, тогда не придётся спускаться по камням, — сразу предлагает альтернативу Чонгук, который прекрасно ориентируется на местности, даже незнакомой. Он уже проболтался как-то раз, кажется, любопытному Тэхёну, что с детства ходит в походы с братом. И никого уже не удивляет, что о родителях Чонгук не упоминал ни разу: все сразу про себя сделали вывод, что Чонгук круглый сирота, который лишился мамы и папы, поэтому опеку над ним взял себе старший брат. Посчитав так, они даже не решались у него спросить о семье, понимая, что это очень личное и наверняка болезненное. И когда-то это действительно так и было. Потому что хреново не иметь родителей, когда они у тебя по сути есть, но им на тебя плевать. И если поначалу Чонгук во всём винил отца, потому что тот стал инициатором развода, заведя себе другую семью на стороне в браке с их мамой, то потом Чонгук понял, что мама тоже не божий безвинный агнец и виновата не меньше. И только начав жить самостоятельной жизнью и всё больше вязнуть во взрослых проблемах взаимоотношений с другими людьми, Чонгук понял, что не виноват никто. Но это не значит, что он родителей простил: в том, что те создали семью из долга, а не по любви, следуя нормам общества того времени и подчиняясь строгой семейной иерархии, они не виноваты; но в том, что произвели на свет детей, на которых оба по итогу забили, потому что оказались заняты построением своих новых семей, для Чонгука за гранью принятия и понимания. И ему не хочется сейчас думать обо всём этом. Хочется просто насладиться прогулкой, даже если между ним и Чимином всё сложно. По-другому и не скажешь. И Чонгук может всё упростить, просто спросив: «я тебе нравлюсь, хён? Ты бы хотел со мной встречаться?». И получить ответ «да» или «нет». Ладно, может быть, «я подумаю». Но Чонгук не уверен, что справится с отказом и даже этим «я подумаю», а поэтому не рискует. Чимин тоже никакой инициативы не проявляет, как будто в продолжении не заинтересован и его в принципе всё устраивает в нынешнем положении вещей. Нет, Чонгук не пытается переложить на Чимина ответственность; не ждёт, что тот сделает первый шаг, потому что старше. Он хочет для самого себя понять, готов ли он сам, если вот сейчас получит прямой встречный вопрос: «а я тебе нравлюсь, Гукки? Ты хочешь со мной встречаться?». Что Чонгук ответит? «Да» или «нет»? Господи-боже, сколько можно об этом думать… Злясь на самого себя, Чонгук переключается на съёмку, которая всегда помогает ему абстрагироваться и на время уйти из реальности в иной мир, где он только восторженный зритель. Он останавливается ненадолго, увидев птичье гнездо — туда как раз прилетела птичка, чтобы накормить своих птенцов, — и Чонгук делает пару снимков на плёночный аппарат, а потом включает видеокамеру, ловя красивую игру света сквозь колышущуюся на ветру листву. Поразительно, как быстро меняется погода: только моросил дождь, а вот уже светит солнце. Похоже на те американские горки, на которых они с Чимином последние дни катаются. И то всё прекрасно, то становится попросту невыносимым. Но Чонгук уже принял для себя железобетонное решение, что сегодня ляжет с Чимином спать в одну кровать, потому что очередь Тэхёна ютиться на диване. И будь что будет — плевать уже. Чимин тоже занят съёмкой. Но не птиц и гнёзд, а… Чонгука. Когда тот неизбежно попал в кадр, Чимин не смог отвести камеру или сфотографировать что-то другое. В данный момент ему безразличны все пейзажи и красоты этого места. Он свою красоту поймал, и сердце так болезненно колет. Чимин делает несколько кадров, а потом резко отворачивается, застигнутый врасплох этими чувствами. И вот как можно держать себя в руках? Рядом невозможно, наедине — вообще убийство. И потому Чимин решает не стоять на месте, а идёт дальше, куда говорил Чонгук. Не ждёт его, а будто и вовсе сбегает от него, но по факту от самого себя. Он знает, что любовь найти непросто, особенно таким, как он, но почему с ним всегда так? Тяжело и больно. Словно чтобы быть счастливым, нужно сожрать тонну дерьма и чудом от неё не сдохнуть, и тогда ты пройдёшь это нелёгкое жизненное испытание и получишь долгожданное вознаграждение. Но что-то не всегда это работает… Но чтобы судьба не поиздевалась, так не бывает. И когда Чимин порывисто перебирает ногами, слышит оклик со спины. Хочет на автомате остановиться и повернуться, потому что вдруг осознал, как неправильно выглядит его поведение со стороны, но не замечает, как наступает на скользкий мох. И следом слышатся только его удивлённый возглас и смачный шлепок о землю. Чимин умудряется по этому мху даже проехаться на заднице немного вниз. И от нелепости ситуации и собственной «ловкости» Чимин вдруг начинает заливисто смеяться. Хохочет во всю, едва не задыхаясь. Но когда пытается подтянуть к себе левую ногу, уже не смеётся, а резко стонет. От боли, простреливающей в лодыжке. Ну зашибись! Чтобы Чимин и не наебнулся? Естественно, так не бывает. Тэхён точно будет гиениться, как обычно. Хорошо, что у Чимина сработали рефлексы и он поднял руку с камерой вверх — та осталась цела. А вот вторая рука не очень. Кожу он у основания ладони тоже содрал, но пока не понимает этого, потому что та грязная от земли и травы, а боль в щиколотке перекрывает пощипывания в ладони. — Чимин! — Чимин впервые слышит, как Чонгук зовёт его по имени, опустив разом все гоноративы, и его голос звучит громко, встревоженно, почему-то даже грозно, словно он бежит к Чимину, чтобы строго отчитать. Но когда Чонгук до Чимина добегает, устроив паркур по пересечённой местности, в его глазах Чимин видит лишь беспокойство и страх. Чонгук тут же оказывается рядом, резко скинув рюкзак, совершенно наплевав на то, что тот испачкается, а внутри может что-то повредиться — он о таких глупостях вообще сейчас не думает. Потому что волнует его только Чимин и оценка его состояния. Чонгук хватает Чимина за руку, убеждаясь, что это пустяковая ссадина, а потом тут же задирает вверх испачканную штанину на левой ноге, за которую Чимин держался. — Где болит? Ниже? — ощупывает голень, но ему мешает ботинок, так что он тут же бросается развязывать шнурки, дёргая их нетерпеливо, будто каждая секунда на счету и Чимин может истечь кровью за это время. — Эй, полегче, — тормозит его Чимин, не сдержав улыбки. Ему вроде до сих пор и смешно, но одновременно и не очень, потому что, чёрт возьми, правда больно. Но Чонгук, кажется, готов эти шнурки прямо вот так и порвать голыми руками. — Да, ниже, лодыжка, кажется, — говорит он Чонгуку и касается чужих пальцев своими, чтобы Чонгука немного притормозить. Он ведь не умирает, в самом деле. А тот весь аж трясётся. Так сильно испугался? Чимин бы точно испугался, если бы упал Чонгук и что-то себе вывихнул или, не дай Бог, сломал. Поэтому хорошо, что ловкач тут Чимин. Ему не привыкать, на самом-то деле. Однажды Чимин вывихнул мизинец, ударившись о ножку дивана у себя дома. Эти пальцы на ногах явно создал Дьявол, чтобы поглумиться над беспомощными и неуклюжими людишками, и Чимин его любимый подопытный. Чонгук успокаивается и выдыхает только тогда, когда убеждается, что никакого перелома нет, точно диагностируя растяжение связок по подвижности голеностопа и реакции Чимина на свои действия. К счастью для Чимина, Чонгук опытный боец, у которого в рюкзаке есть не только набор для выживания с предметами первой необходимости, но и мини-аптечка. Так что сначала Чонгук обрабатывает антисептиком ладонь Чимина, пока тот шипит и дёргается, на что получает лишь укоризненно-суровый взгляд, и Чонгук на него так никогда раньше не смотрел, словно без слов пристыжая своего хёна за то, что тот неловкий, как ребёнок, который падает на ровном месте. Потом доходит очередь и до многострадальной ноги. Чонгук ненадолго оставляет Чимина грустно сидеть там, куда он приземлился после падения, и, достав из рюкзака охотничий нож, ищет среди подлеска подходящую для жёсткого бандажа палку. Делит её на две части и возвращается к притихшему Чимину, который уже давно перестал смеяться. — Поможешь? — просит Чонгук одолжить ему ещё одну руку, которая осталась цела, как и камера в ней, и Чимин по его просьбе придерживает одну палку, пока Чонгук, фиксируя вторую, бинтует щиколотку. По нему видно, что делать ему это приходится не впервой. Но он бы предпочёл, конечно, таких навыков, наработанных печальным опытом, не иметь. — Когда ты собирался сказать, что таскаешь с собой нож? — всё ещё охреневая от происходящего, спрашивает Чимин. И он правда смотрит на Чонгука так, будто впервые видит. Невольно вспоминает всё, с самой первой встречи, и готов прыснуть себе под нос от того, что в тихом омуте таки черти водятся. Весь такой тихий, поначалу замкнутый и шарахающийся любого физического контакта Чонгук, а на деле далеко не так прост и невинен, каким кажется. И это Чимина одновременно и пугает, и ещё больше притягивает. Как много Чонгук ещё в себе скрывает? — Я всё время его с собой ношу, — бормочет Чонгук себе под нос, не зная, что Чимина так поразило: что у него есть охотничий нож или то, что он умеет им пользоваться? Чонгук даже не знает, стоит ли ему говорить, что для снятия шкур он его никогда не использовал, или с учётом того, что они тут вдвоём посреди леса, упоминание освежевания туш Чимина только больше напугает? Чонгук ненадолго поднимает на него глаза и, пока фиксирует бинт вокруг торчащего конца палки, говорит: — Дедушка до того, как умер, каждое лето нас с братом забирал к себе в Пусан, он жил в сельской местности, и мы там тусили все каникулы. Он был лесничим, поэтому многое нам рассказал и многому научил нас, — на лице Чонгука появляется чуть грустная улыбка, потому что он скучает по тем временам. — Этот нож мне достался в наследство, я его просто с собой ношу, как… не знаю, талисман? — неловко пожимает плечами. — Но видишь, он наконец пригодился. Чонгук надевает Чимину обратно ботинок, который дополнительно фиксирует голеностоп в неподвижном состоянии. Но не зашнуровывает его, чтобы не доставлять дискомфорта от слишком сильного давления. Он палку, конечно, обстругал, заострив с нужного конца, но всё равно. Чимин и не предполагал, что Чонгук носит с собой нож, чтобы резать им людей, как маньяк какой-то, или в качестве самозащиты. Удивило его скорее просто потому, что неожиданно — не каждый не то что первокурсник или студент, а вообще человек носит с собой такие вещи. Но Чимин согласен, что нож и правда пригодился. А после рассказа о покойном дедушке у Чимина вдруг возникает потребность узнать о Чонгуке больше, о его родителях, что бы с ними ни было, или почему Чонгук о них ни разу даже не обмолвился, хотя бы вот так, как о дедушке сейчас. Но расспрашивать Чимину кажется нетактичным, даже несмотря на то что они подружились и он вроде как на правах друга и хёна может поинтересоваться. Но с Чонгуком очень легко ступить не туда и подорваться на мине, поэтому Чимин пока притормозит своё любопытство. — Пойдём обратно, — твёрдо произносит Чонгук, который уже не думает ни о каком там леднике, хоть тот от них в каких-то метрах ста — они уже фактически на месте. Им оставалось только спуститься по склону к берегу и дойти до местной достопримечательности. Но насрать на неё — в интернете чужими фотками полюбуются. Чонгук, закинув рюкзак на спину, подаёт Чимину обе руки, чтобы помочь ему встать. Перехватывает его за предплечья, избегая трогать саднящую ладонь, и, приложив свою силу, ставит Чимина на ноги без малейших усилий с его стороны. Крепко держит, пока Чимин ловит баланс на одной ноге и пробует опереться на вторую. Терпимо, но из-за того, что нельзя согнуть надёжно зафиксированный импровизированной шиной голеностоп, придётся хромать. — Ну нет, — протестует Чимин. — Мы сюда карабкались не для того, чтобы свалить, не дойдя пары метров, тем более из-за меня. Пошли. Я в полном порядке, правда. Без тебя бы не был, поэтому спасибо тебе, Гукки, — благодарит искренне и с улыбкой, продолжая настаивать на своём. В конце концов Чимину просто стыдно, потому что причина случившегося в том, что он не справился скорее со своими эмоциями, чем с равновесием или силой притяжения. — Видишь? Стоять стою, идти могу. — С трудом, но это не так важно. — Не инвалид. Идём, компенсируем тебе неудачный поход хотя бы крутыми фотками, — продолжает улыбаться Чимин. Бахнул бы он обезболивающего сейчас, так вообще бы поскакал. Но всё же это не перелом, так что не смертельно. Чонгук бурчит: — Это у тебя неудачный поход, потому что я предложил потащиться чёрт знает куда, — берёт на себя ответственность за то, что Чимин поскользнулся и упал, и отчасти это так и есть. Если бы Чимин следил за тем, что у него под ногами, а не то и дело снимал Чонгука, травмы удалось бы избежать. — Цепляйся, — Чонгук подставляет Чимину свой локоть и ждёт, когда тот обнимает его под руку. После чего, контролируя каждый шаг, помогает Чимину идти вниз по склону. Но спустя десяток метров понимает, что не вариант вообще. Останавливается, вынуждая сделать то же и Чимина, снимает рюкзак, чтобы переодеть его со спины на грудь, а потом встаёт спиной к Чимину и говорит: — Залезай. Ждёт, когда тот обнимет его руками за шею, чтобы Чонгук, подхватив его под бёдра, смог закинуть его к себе на плечи. Подпрыгивать и толкаться для Чимина сейчас явно не вариант. — Да брось, тебе будет тяжело, — пытается отвертеться Чимин. Ему неловко, что Чонгуку ещё придётся его и на спине тащить. — Тут осталось чуть-чуть, давай я так дойду, — просит, пытаясь заглянуть из-за спины Чонгука ему в лицо. — Или залезаешь, или идём обратно, — ставит ультиматум Чонгук, и это первый раз, когда он с Чимином так общается. Оказывается, Чонгук не только мямлить и тушеваться умеет, но ещё и строить непослушных хёнов. Поколебавшись пару секунд, Чимин всё-таки сдаётся и бережно обнимает Чонгука за шею, ухватившись ладонями за его плечи, чтобы было удобнее держаться и не душить. Ему всё равно как-то неловко, что Чонгук будет нести его. Надо же было так навернуться. Ладно, поругает себя Чимин потом. Чонгук же наклоняется и приседает, чтобы Чимина подхватить, и легко закидывает его себе на спину, что для Чимина уже не становится сюрпризом: меньшего от столь развитого мышечного тела ждать не приходится. Чонгуку вообще не тяжело. На самом деле ему даже приятно: это ещё один невинный повод стать к Чимину ближе и позаботиться о нём. — Спасибо, — снова благодарит Чимин, как-то тихо. Он невольно вдыхает запах Чонгука, будучи к нему так близко. И нравится этот неуловимый аромат ему настолько, что пальцы на чужих плечах сжимаются сильнее. — Держишься? — спрашивает Чонгук, который сам вес Чимина удерживает, так что это вопрос скорее риторический. Он без проблем спускается по диагонали по склону, избегая подозрительных участков, чтобы самому не оступиться и не поскользнуться: грохнуться вместе с Чимином будет эпично и забавно, конечно, но не очень. Но они благополучно выбираются из леса на каменистый берег реки. Ледник отсюда уже видно, и Чонгук невольно ускоряется, потому что хочется уже оказаться поближе и рассмотреть его весь, а ещё потрогать. Он правда выглядит необычно: словно замёрзший водопад, который срывается со скалы, стоящей посреди пляжа, в окружении зелёного леса у подножья горы. Будто кто-то специально сюда притащил эту скалу и залил её искусственным белым льдом, сверкающим на солнце. Чонгук издаёт какой-то забавный восторженный звук и веселит Чимина тем, что срывается на бег. Но смеётся не один Чимин, вынужденный таки обхватить Чонгука руками за шею и вцепиться в него покрепче, чтобы не соскользнуть с «ретивого жеребца» под собой, но и Чонгук, довольный тем, что ему удалось Чимина порадовать и развеселить, пускай и такой ерундой. Он опускает его на ноги только у самого ледника. Придерживает под локоть, пока Чимин пытается найти для повреждённой ноги правильное положение, но сам уже, разинув рот и распахнув глаза, восхищённо глядит снизу вверх на эти замёрзшие ледяные потоки, которые сияют ещё ярче под лучами солнца. С длинных сосулек срываются капли, но шапка льда на скале выглядит внушительно — даже тепло растопить её не может. Чимин, подняв глаза, зависает не на леднике, а на Чонгуке. Ну, вообще не удивительно. Улыбается, видя эти огромные, бездонные глаза-блюдца, которые смотрят на этот ледник так, будто это что-то внеземное, нереальное, волшебное. Хотя, когда Чимин в итоге решает уделить внимание и местной достопримечательности, тоже оценивает её красоту по достоинству. — Вау, — выдаёт сразу же. А потом берёт камеру, стоя на своих двух вполне устойчиво, если никуда не сдвигаться. Делает снимок ледника, верхушка которого искрится от попадающих на неё лучей солнца сквозь листья деревьев. — Невероятно красиво, — но следом Чимин снова наводит камеру на Чонгука, который продолжает рассматривать творение природы. И можно подумать, что эта реплика была не о леднике, что отчасти так и есть. — Посмотри на меня, — просит Чимин. И когда Чонгук как-то удивлённо поворачивает к нему голову, Чимин снова делает снимок. — Красивый, — заключает он так легко, но, убрав от лица камеру, в глаза Чонгуку не смотрит. Боится. Не сможет объяснить, если Чонгук уточнит, в каком смысле Чимин это сказал. Во всех. Абсолютно. Чонгук для него красивый. Как внешне, так и внутренне, хоть и эту внутренность он узнаёт медленно и очень дозированно. Подозрительно бойкий и самоуверенный последние четверть часа Чонгук выдаёт: — Ты тоже красивый, хён, — говорит Чимину, глядя ему прямо в глаза, когда тот вскидывает их на него, чтобы Чимин понял, что Чонгук в своём заключении нисколько не сомневается и даже не стесняется озвучивать столь очевидные для него вещи вслух. И взгляда не отводит, внезапно почувствовав в себе силы выдержать этот волнительный зрительный контакт. Наверное, это всё из-за травмы Чимина, которая так неожиданно и резко сделала его беззащитным и нуждающимся в помощи, которую Чонгук оказал ему сразу, без колебаний. Будь Чимин в порядке и в своём обычном боевом расположении духа, Чонгук вряд ли отважился бы на подобное признание. И ледник как-то вдруг перестаёт Чонгука особо интересовать. Чимин долго глядит Чонгуку в глаза. Ничего не говорит, словно любые слова сейчас испортят этот момент. Хотя на языке так и крутится «настолько, что мог бы тебе понравиться, как парень?», «тебе вообще может понравиться парень, Чонгук-а?». Но всё это Чимин сглатывает, а момент всё равно портится, потому что, глядя в глаза Чонгуку и утопая в их глубине и собственных мыслях, Чимин напрочь забывает о том, что у него травмирована нога, и неосторожно переминается с одной на другую, повреждённую, и сразу же реагирует: — Ох, чёрт, — ругается, нахмурив брови и старается не потерять равновесие. Грохнуться ещё и тут, расшибив себе ещё что-то, мозги, например, так чтобы уже наверняка, будет совсем уж эпично. И рефлекторно хватается за рукав куртки Чонгука, чтобы удержаться. Чонгук, как и вчера на источниках, реагирует даже быстрее Чимина, перехватив его второй рукой, и Чимин слышит над собой тяжелый вздох. Чонгук определённо сделал для себя неутешительные выводы касаемо ловкости своего хёна. — Не повезло тебе со спутниками, — хохочет Чимин. — Может, присядем где-нибудь, передохнём, хотя напрягался тут только ты один. Но в качестве благодарности я приготовлю что-то вкусное на ужин, и теперь моя очередь делать массаж. Особенно после сегодняшнего. Руки, слава Богу, рабочие, — не может перестать посмеиваться Чимин. И это вырывается из него неосознанно, но потом Чимин быстро вспоминает, к чему приводит излишний физический контакт между ним и Чонгуком, а он не хочет, чтобы тот снова его шарахался. Если Чимин сейчас снова увидит смущение и неловкость, попробует съехать на дурачка и скажет, что пошутил. Чонгук только смущённо фыркает, услышав и про массаж, и про рабочие руки — Господи-спасибо, что не губы, — но не отказывается ни от массажа, ни от ужина. Он берёт Чимина за талию, закинув его руку себе на плечи, чтобы было удобнее его поддерживать, и доводит до ближайшего камня, который кажется вполне удобным. Усаживает Чимина первым, поглядывая с беспокойством на его ногу. Он не врач, конечно, чтобы точно диагностировать характер повреждений, но он знает, как выглядит закрытый перелом, потому что у него такой был, руки, правда. Так что вероятно, это всё-таки связки. Но Чонгук уже думает о том, чтобы вызвать такси и сводить Чимина в ближайшую больницу, сделать рентген — он спать спокойно не сможет, потому что чувствует себя виноватым. Если бы не захотел сюда прийти, никто бы не пострадал. Сев рядом, Чонгук сразу достаёт из рюкзака термос и снимает с него крышку-кружку. Наливает в неё ароматный, горячий напиток и отдаёт Чимину, а сам возится с полиэтиленом, в который упаковал для них сэндвичи — сделал их на скорую руку, предполагая, что они проголодаются. Делал он перекус на троих, а их осталось двое — отлично, Чимину больше достанется. — Мне, честно говоря, не хватает таких вот вылазок куда-нибудь на природу, — вдруг произносит Чонгук, который благодарит Чимина кивком головы, когда тот возвращает ему кружку, чтобы Чонгук тоже смог попить. Он нисколько не брезгует делать это после Чимина. Если бы брезговал, не думал бы сейчас об опосредованных поцелуях. Дурак, блин. — Как только брат получил хорошую должность, у него перестало хватать времени на что-либо, он всё время в работе. Завёл двух собак и бросил их на меня, — наигранно бурчит, потому что нисколько этим обстоятельством не огорчён. — А, я тебе так и не показал фотки, — он лезет в карман бомбера, зажав кружку между колен, где уже лежит надкушенный сэндвич, и достаёт телефон. На заставке одна из его фотографий, максимально нейтральная, в серых тонах, сделанная в туманную погоду ещё в Пусане. Крипово и атмосферно — Чонгуку нравится. Он находит целую папку, куда сбрасывает все фотки собак и прикольные видосы с ними, и отдаёт телефон Чимину, чтобы тот сам посмотрел, что ему интересно. Придвигается к нему ближе, соприкоснувшись с ним плечами, и поясняет: — С серой головой это Банни, а с бежевой — Санни, они левретки, мне всё время их покормить хочется, — посмеивается из-за того, что, как и все борзые, оба кобеля такие тощие, что смотреть на них больно. И мерзлявые жутко, Банни особенно. — А это мой брат, Чонхён-и, — добавляет он, когда на видео появляется ещё одно действующее лицо. А на следующем фото Чимин уже видит знакомую ему девушку с кучей цветных татушек в голубовато-сиреневых тонах и такого же цвета волосами, которые теперь у Юны тёмно-фиолетовые. — А это Шин Юна, девушка брата, — полноценно знакомит он Чимина со своей семьёй, пока заочно. Но он уже думает о том, чтобы после поездки позвать Чимина в гости. Тэхён обидится, конечно, что его не пригласили, но Чонгук хочет пригласить только Чимина. Ещё один повод потусить с ним наедине, может, Чонгук даже уговорит его на ужин остаться, как раз брат и Юна с работы вернутся. Чимин умиляется и собакам, смеясь с них, и улыбается фоткам брата и его девушки. — Они красивая пара, — заключает Чимин, сделав для себя такой вывод. Чимин листает дальше. Снова смеётся с собак. Воровато поглядывает на Чонгука рядом, одними глазами, не поворачивая головы, чтобы было не так очевидно. — Я одно время мечтал завести кота, — вдруг признаётся Чимин. — Но теперь всё больше убеждаюсь в том, что хочу собаку. Они такие забавные, — говорит конкретно о двух левретках, на которых смотрит. — Я бы тоже одевал их во всякие смешные костюмы, — снова хохочет. — Но их правда хочется согреть, — соглашается с Чонгуком Чимин. Чонгук протягивает Чимину последний сэндвич, но тот, не задумываясь, делит его пополам, аккуратно разломив хлеб и его начинку. Отдаёт вторую половинку Чонгуку почти не глядя. Придерживает чашку, которую Чонгук зажал между коленями, чтобы тому было удобнее убрать телефон обратно и нормально доесть. — Что хочешь на ужин? Пибимпаб? Я бы сделал тебе свой фирменный кимчиччигэ, но у нас нет кимчи, — с досадой говорит Чимин. — Но если хочешь, сделаю тебе в другой раз и угощу, — говорит и улыбается, судя по всему, напрочь забыв о боли в ноге. Ему сейчас комфортно вот так, рядом с Чонгуком, даже сидя на холодном камне у гигантского ледника. Но Чимина согревает изнутри кое-что другое. — А если найду кимчи, сделаешь? — Чонгук всё равно уже думает поехать в ближайший городок, чтобы там зайти в аптеку. У него есть спрей-анестетик, но его может быть недостаточно, с воспалением же надо как-то справляться, не только с болью. Чонгук допивает последний глоток чая, доев свою половину сэндвича, и закручивает крышку обратно на термос. Отставляет его к рюкзаку — потом уберёт. Вместо этого он берёт в свои ладони руку Чимина, чтобы согреть его пальцы: они покраснели от холода, потому что им пришлось снять перчатки. На улице ноль, но у ледника холодно, будто они в морозильной камере. Сначала Чонгук греет одну руку Чимина, в том числе и своим дыханием, а потом и вторую себе забирает, в конце концов оставляя между своих ладоней обе. Но на Чимина всё это время не смотрит, изучая ледник рядом с ними. Выглядит как аномалия, при том что температура дальше от гор всё ещё плюсовая, а тут будто бы уже зима. Но Чонгук, как и говорил, зиму любит, поэтому радуется её приходу каждый год. А тут вдруг вспоминает о милой традиции корейских пар встречать первый снег вдвоём и краснеет от собственных мыслей. Интересно, до первого снега они с Чимином успеют сойтись? Может, стоит уже сейчас начать что-то делать? Но всё, что Чонгук делает, — это робко глядит на Чимина из-за спавшей чёлки, когда трясёт головой, поправляя волосы после того, как налетел порыв ветра и бросил ему их в глаза. Он мог бы одну руку освободить, но не хочет Чимина отпускать, пока тот сидит тихо и не вырывается, позволяя ему вот так держать себя за руки. Чимин в самом деле притих, потому что это снова происходит. Так же, как тем вечером у камина, когда Чонгук вдруг погладил его по волосам, а в итоге всё закончилось тёплыми объятиями со спины. И Чимин не смеет даже шевелиться, чтобы ненароком Чонгука не спугнуть, точно, как и тогда в гостиной. Но Чимину по-прежнему непонятны причины этих внезапных проявлений нежности и заботы. Понятно, что Чонгук может быть просто таким, но к Тэхёну он такого не проявляет: не больше, чем донсэн к своему хёну и другу. — Если найдёшь кимчи, тогда найди и тофу, — улыбается Чимин, возвращаясь к разговору, пытаясь вести себя непринуждённо, словно ничего особенного сейчас между ними не происходит. — Ты ешь тофу? — уточняет, а то вдруг нет, тогда и надобности не будет. — Я всё ем, — отвечает Чонгук, если Чимин ещё не понял. И он может добавит глупость из серии «и тебя бы съел», но для этого ему определённо требуется больше смелости и алкоголя, а ни того, ни другого нет. Ему всё-таки приходится Чимина отпустить, потому что он хочет залезть на ледник и поснимать оттуда. Чимин его отговаривает, потому что только Чонгуку со скалы навернуться не хватает, но Чонгук его не слушает, прямо как вредный ребёнок, который всё равно делает по-своему. Но Чонгук благополучно забирается наверх. Не так высоко, но ему достаточно. Делает общий панорамный снимок, снимает такое же видео, а потом уже выцепляет детали, которые привлекли его внимание, пока он изучал окрестности. Машет рукой Чимину, чтобы тот сделал то же в ответ, и улыбается ему. Если потом внукам не рассказывать, почему Чимин на камне сидит, а Чонгук его снимает сверху, можно похвастаться, что на ледник в молодости ходили. Когда они собираются в обратный путь, Чонгук опять настаивает на том, чтобы Чимина понести на себе. Хотя бы по пляжу и вверх по склону, а по протоптанной туристами тропе через лес уже как-нибудь доползут оставшуюся часть пути. В этот раз Чимин не спорит, чему Чонгук рад, потому что контраргументы у него кончились. Ну разве только «или залезай, или останешься здесь», но Чонгуку это даже в голову не приходит. Если бы с Чимином случилось что-то, он бы не отошёл от него ни на шаг. И заночевал с ним в лесу, если пришлось бы, да хоть на леднике. У Чонгука уши горят, они красные, но вовсе не от холода, а оттого, как трогательно Чимин сопит ему на ухо, щекоча своим горячим дыханием. Но всё равно приятно. И отпускать его не хочется, поэтому Чонгук намеренно замедляет шаг, оттягивая момент, когда Чимина придётся поставить на ноги. Он бы его на спине донёс и до их домика, но тогда паники и беспокойства уже не избежать: понятно же, что Чонгук Чимина на себе тащит не потому, что они решили во влюблённую парочку поиграть. В итоге они добираются до домиков благополучно, хоть и практически к вечеру, уже начинает потихоньку темнеть. Тэхён, естественно, паникует, когда видит, что Чимин прихрамывает, а из расстёгнутого сапога торчат палки и бинты. Но когда Чонгук и Чимин объясняют ситуацию, кудрявый театрально закатывает глаза. Хоть не ржёт, как может и умеет. Его это вот вообще не удивило, он тоже беспокоится за Чимина, а потому, когда Чонгук говорит, что собирается в ближайший город в аптеку, Тэхён твёрдо заявляет, что поедет с Чонгуком. Всё-таки он хён, хоть Чонгук и не маленький ребёнок, но Тэхён не хочет его отпускать одного, а Чимин это охотно поддерживает, потому что и без того не хотел, чтобы Чонгук куда-то ехал сам. Его же две озабоченные няньки укладывают в гостиной, зажигают камин, всучают чай и телефон, чтобы звонил, вдруг что ещё надо. Чимин брыкался, говоря, что он не инвалид же, в конце-то концов, но недолго. Прямо до того момента, пока категорично настроенный Чонгук не закинул его на плечо и не донёс до дивана, бережно на него опустив. А Тэхён сверху накрыл пледом и посмотрел так грозно, что Чимину захотелось рассмеяться в голос. — Чтобы, когда мы вернёмся, был на том же месте, — как строгий родитель, ещё и на сатури, из-за чего Чимина всё-таки прорывает на смех, грозит ему Чонгук, а сам в конце улыбается. Проводит рукой по волосам Чимина, пока Тэхён не видит, и спешит за ним. И пока этих двоих нет, Чимин с дивана встаёт: всё равно никто не видит. Прихрамывает, но идёт на кухню. Кимчи и тофу нет, но Чонгук заверил, что обязательно найдёт и то, и другое. Но у них есть овощи и свежий кусок свиной грудинки, которую Чимин может пока просто нарезать. Быстрее потом управится с обещанным ужином. И когда Чимин заканчивает с заготовками, оставив их на кухне, идёт за своей камерой. Просмотрит фотографии, пока ждёт Чонгука и Тэхёна. Садится обратно на диван, даже накрывает себя снова пледом. Так и не скажешь, что он куда-то вставал. Но Чонгуку всё становится очевидно, как только он заходит на кухню, чтобы сразу налить Чимину тёплой воды и дать запить лекарства. Цокает языком, увидев полуготовую еду, и с суровой физиономией приходит Чимина ругать. Но видит его обезоруживающую улыбку и только вздыхает. Садится рядом, подвинув его ноги, и ждёт, когда Чимин примет сидячее положение тоже, чтобы отдать ему и стакан, и таблетки. — Я купил кимчи и тофу, — бурчит, всё ещё пытаясь выглядеть недовольным. — Но готовить будем вместе. Ты сидишь и руководишь — я делаю. — Ну вот. Это не считается, — дует губы Чимин. — Я и так ничего не делаю, а ты и завтраки готовишь, и таскаешь меня на спине. Нет! — твёрдо заявляет Чимин. — Если так хочешь, будем готовить вместе, — говорит прежде, чем Чонгук снова начал бы ворчать. Хотя это выглядит до безобразия мило, что хочется его погладить по щеке и этим хмурым бровям. Ещё, конечно, и поцеловать в щёку, но это не тот случай, даже если бы это и сработало безотказно — Чимин в этом уверен. Но тогда Чонгук мог бы не то что перестать Чимину перечить, но и вовсе сбежать от него на другой край света. — Ты мне обещал массаж, — неловко бормочет Чонгук, стесняясь Чимину об этом напоминать, но он-то не забыл. И хёна заставит своё слово сдержать. — Ладно, давай приготовим вместе, — забирает у Чимина стакан и лезет под плед, чтобы увидеть, как там дела у ноги: самодельный бандаж они сняли, сменив его на эластичный бинт, который у Чонгука был с собой, потому что он забыл его выложить из спортивной сумки. И теперь Чонгук его разматывает, чтобы убедиться, что не появился отёк или, что ещё хуже, синяк — тогда точно придётся ехать в срочном порядке на рентген. Но ничего такого под бинтом нет. Зато есть холодные ступни и особенно пальцы, которые Чонгук тут же начинает растирать, начав со здоровой ноги, а потом аккуратно перейдя и на повреждённую. Улыбается невольно, потому что у Чимина правда очень забавные и хорошенькие маленькие пальцы на ногах, как конфетки, похожие на мармеладное драже. Чонгуку его собственные ноги теперь кажутся лапами какой-то обезьяны, которая может цепляться ими за стволы и ветки. Может, даже и ручку держать — Чонгук не пробовал. Но есть ещё один вопрос, который они не решили. Очередь Тэхёна спать на диване сегодня, но Чонгук не знает, сможет ли Чимин подняться на второй этаж. Он готов его отнести на спине, и надо как-то прояснить этот момент. — Ляжешь сегодня наверху? — спрашивает осторожно, посмотрев Чимину в глаза. Не уточняет пока, что тоже планирует остаться на мансарде, а не снова меняться местами с Тэхёном, лишь бы с Чимином не оказаться вот так близко в одной кровати. Чимин отвечает, едва задумавшись: — Хорошо бы и Тэ познать все прелести этого дивана, — смешливо, но после до Чимина вдруг доходит. — Но могу остаться и тут. Тебе после сегодняшнего надо отдохнуть, так что не спорь даже, — уже сам Чимин переходит на более строгий тон. Чимин не немощный и сможет подняться наверх, но Чонгуку спать на диване не даст. Так что если одна кровать — это проблема, Чимин останется внизу. И пока он говорит, Чонгук продолжает массировать и растирать его ступни, отчего Чимин почти краснеет, потому что ему приятно, но всё это смущает. Ему никто никогда не делал массаж ног. Разве что мама в детстве. А теперь это делает Чонгук. У Чимина едва не ускоряется сердечный ритм. Но и попросить Чонгука перестать Чимин тоже не может. Или не хочет… А Чонгук, явно не думая о том, что делает сейчас что-то не так или вовсе предосудительное, продолжает массаж ступней. — Вообще-то, я тоже собирался Тэ спровадить на диван, — хмыкает Чонгук. — Я чую, что вы обо мне говорите, — тянет недовольно Тэхён, только выйдя из ванной: после всей этой беготни днём и поездки в город он первым пошёл в душ смывать с себя дорожную пыль и возвращать себе цветущий, благоухающий вид. — Обсуждаем, как подвинуть диван по феншую, чтобы тебе спалось на нём хорошо, — насмешливо произносит Чонгук. Убеждается, что ноги у Чимина тёплые, после чего снова бинтует его голеностоп. Поднимается и подаёт Чимину руки, предлагая помочь встать. Пора уже заняться ужином, иначе могут и друг друга сожрать. — О, — только и выдаёт Тэхён. Его это ничуть не смущает. Хочется ляпнуть «ну наконец-то», но он буквально прикусывает язык — лишь бы не сглазить. — Пойду тогда шмотки спущу. Если нужна будет помощь с готовкой, зовите, — бросает напоследок и улетает наверх. — Чтобы ты кухню сжёг нахрен? — кричит тому вслед Чимин. Шутит, конечно, и слышит на это ответный наигранный смех Тэхёна. Но тот правда не отрицает: он на кухне — это к беде. И Чимин с Чонгуком берутся за ужин. Чимин обжаривает мясо с луком, пока Чонгук, вооружившись кухонным ножом сразу, как только они встали к рабочей поверхности, словно заранее и без слов распределив их обязанности и оберегая Чимина от возможности порезаться, нарезает кимчи. Чимин любит, когда куски не такие большие, как продаются в банках в магазине, и Чонгук старательно шинкует так, как нравится Чимину. Запах стоит убойный. Чимин снимает пробу деревянной ложкой, убеждаясь, что всего хватает, а после даёт и Чонгуку попробовать, подув перед этим на ложку. Смотрит так внимательно и заискивающе, ожидая вердикта. Надеется на честный, разумеется. Лесть ему не нужна. Чонгук так хмурится, будто Чимин накормил его чем-то горьким, но Чимин уже выяснил, что Чонгук так делает только тогда, когда ему капец как вкусно, что словами не передать. Мычит довольно и выдыхает: — Офигенно вкусно. Я уже жрать хочу — не могу. Не пытается употребить другой глагол, потому что правда голоден. Больше из-за стресса, конечно же. Он виду не подавал всё это время, но правда сильно за Чимина переживает, даже понимая, что травма у того пустяковая. Но всё равно. Чимину больно, а у Чонгука сердце из-за этого не на месте, потому что он никак помочь не может. Рисоварка пищит. Рис тоже готов. Осталось бросить в кастрюльку нарезанный кубиками тофу и свежий зеленый лук. Пару минут под крышкой и всё готово — Чонгук должен дотерпеть и никого из них не сожрать. Хотя Чимин, наверное, не отказался бы, чтобы его разложили на столе вместо ужина и съели. Чимин сервирует стол вместе с Чонгуком. Делают всё вдвоём. Как начали, так и закончат. Чимин сразу накладывает в три глубокие небольшие плошки рис. Раскладывает палочки, а Чонгук ставит в центр коронное блюдо Чимина, прямо в кастрюле, на термоподставку. Тэхёна и звать не надо: он тут как тут. Притопал на вкусные запахи и уже во всю облизывается. — Мин-а, твоё кимчиччигэ я узнаю по запаху из тысячи, — кудрявый ведёт по воздуху носом. — Вряд ли ты захочешь есть потом другое, — обращается к Чонгуку. — Даже мама моя в этом Чимину уступает. Хорошо её здесь нет, а то я бы уже выгреб, но я серьёзно, — сам себе поддакивает, кивая головой. — Как это девчонки ещё не пали под твоим умением льстить?! — насмешливо спрашивает Чимин. У него нет кинка на похвалу. Скорее ему всегда не по себе, когда его нахваливают, особенно перед кем-то. Он предпочитает честную оценку, какой бы она ни была. Но Чонгук уже высказал своё мнение, и Чимин ему верит. А ещё радуется, как дурачок, что смог Чонгука впечатлить и наконец отплатить ему за всю заботу хотя бы так: вкусно накормив. — Если бы хоть одна это делала, как ты. Да и вообще. Если бы хоть одна в принципе мне хоть раз готовила, — фыркает Тэхён и плюхается на стул. Но после подскакивает, заметив, что нет стаканов и чего-то попить. — О. Кто что будет пить? Может, по пивку? — спрашивает, зависнув у холодильника. — Я бы с удовольствием, но я уже на колёсах, — отвечает Чимин. Тэхён глядит на Чонгука, хотя знает, что тот ему откажет, а потому не надеется на положительный ответ. Уже поглядывает на газировку. Одному пить, хоть и за ужином, вообще не интересно. Но Чонгук неожиданно соглашается. Ему скоро с Чимином идти в одну кровать — допинг для смелости и стойкости духа не помешает. Пиво самое то: и не сильно алкогольное, чтобы сразу мозги в желе, и градус достаточный, чтобы расслабиться хоть немного. Тэхён радуется и открывает им бутылки, не став лишний раз пачкать посуду, потому что всё равно стаканов достаточной вместимости нет, так что чокаются они бутылками: кто пивом, а кто содовой. Чонгук активно налегает на еду, продолжает хмуриться, прожёвывая тщательно каждый кусочек, смакуя буквально, и даже головой мотает, не веря, насколько это вкусно. То ли потому, что реально оголодал; то ли потому, что это приготовил Чимин, пускай и с его помощью. Тэхён расспрашивает их о походе на ледник, Чонгук охотно рассказывает, как они виртуозно избавились от попутчиц, на что Тэ только ржёт, находя всю эту ситуацию донельзя забавной. Потом зависает ненадолго на фотки, которые Чонгук даёт ему посмотреть: ему пришлось встать из-за стола и сходить за камерой. Но обратно за стол Чонгук не садится, потому что назрел насущный вопрос: — Кто первый в душ? — спрашивает у Чимина, потому что Тэхён там уже был. — Иди первый, — отвечает Чимин. Он со своей ногой может задержаться там, не хочет, чтобы Чонгук долго ждал. — А с тебя посуда, дорогуша, — изящно тычет указательным пальцем в Тэхёна. Но тот и не противится. Уж с этим он справится. Всё плохо, но не настолько. Да и выпили они с Чонгуком чисто символически. Так что вполне трезвые оба. Ну Тэ так точно. Для него это вообще не доза, а так, разогрев. И Чонгук уходит в ванную, взяв с собой сменные вещи. Раздевается и становится под душ. И не может избавиться от странного ощущения, как будто к сексу готовится: намыливается весь, чтобы везде быть чистым и вкусно пахнущим. Трясёт головой, гоня прочь все эти левые мысли, с которыми точно в кровать ложиться не стоит. Тэхён спит крепко, но всё равно будет как-то неправильно заставлять его слушать вздохи, охи, ахи и скрип кровати. Да и Чонгук выпил явно недостаточно для того, чтобы лечь в кровать голым и ждать возвращения Чимина. Вообще, ждёт он его по итогу на диване, пока развлекает Тэхёна перед сном. Как только Чимин выходит из ванной, Чонгук сразу подрывается, чтобы помочь ему подняться по лестнице. Она узкая, вдвоём по ней не поднимешься, разве только бочком, поэтому Чонгук идёт позади, придерживая Чимина обеими руками за талию, в то время как Чимин держится за перила для опоры. Но когда последняя ступень успешно преодолена, Чонгук почему-то талию Чимина не отпускает. Напротив, сжимает руки ощутимо крепче, словно весь напрягается сам, а потом делает ровно полшага вперёд, вставая к Чимину вплотную. Обнимает его сзади за живот, обхватив обеими руками. Зарывается носом в его волосы на затылке, зажмурившись то ли в отчаянии, то ли в испуге от собственной борзости, потому что через секунду или две Чимин начнёт неловко пытаться высвободиться и попросит его отпустить, если вообще не прикажет свои загребущие руки убрать немедленно, пока хён их ему не вырвал. Но Чимин, как и в тот раз, ничего подобного не делает. Замирает в чужих руках. Вот это уже точно не спишешь на случайность или что-то другое. Друзья так не делают. Даже слишком заботливые и тактильные. Чимин осторожно кладёт руку на предплечья Чонгука. Но не для того, чтобы убрать, а для того, чтобы погладить в ответ, говоря тем самым, что всё в порядке, ему этот контакт приятен. Даже больше, чем Чонгук может себе представить. — Ты мне нравишься, Гукки… — всё-таки говорит Чимин. Он устал, если честно, вариться в этом так долго. И если Чонгук к этому признанию не готов, то лучше решить все вопросы сейчас. Возможно, глупо, учитывая, что им ложиться в одну постель, и если сейчас всё снова испортится, то кому-то придётся возвращаться на диван и гонять туда-сюда Тэхёна. Но после этих объятий Чимин не сможет спокойно уснуть, ничего не понимая и не зная, как правильно воспринимать действия Чонгука. — Как парень, — уточняет на всякий случай, хотя и так всё очевидно. И говорить вот так спиной Чимин не может, не любит. Ему нужно видеть глаза Чонгука и его реакцию на свои слова. Ничего больше Чимин делать не собирается, как и, не услышав ответа, пугать Чонгука всплеском своих чувств и эмоций. Поэтому он мягко и аккуратно в его руках разворачивается, становясь к Чонгуку лицом, но не пытается отстраниться и отойти. Остаётся стоять вот так близко, глядя прямо в глаза. Чонгук взгляд не отводит, даже если выдерживать этот зрительный контакт сложно, как в первый раз. Но для Чонгука это действительно первый раз: когда кто-то ему признаётся в симпатии и он собирается ответить тем же. — Ты мне тоже, хён, — роняет тихо, почти неслышно, тут же смущается, потому что ему непривычно и почему-то стыдно говорить о своих чувствах, и порывисто Чимина снова обхватывает руками, тут же пряча лицо в изгибе его шеи, зарываясь в неё носом. Дышит быстро и взволнованно, а потом шепчет: — Прости… И даже не знает, за что именно извиняется: за то, что так долго не мог дать однозначный ответ; или за то, что не может дать его, как нормальный человек, уверенно и твёрдо, глаза в глаза, а потом, как положено, Чимина поцеловать, подкрепляя свои слова однозначными действиями. А Чимин обхватывает плечи Чонгука обеими руками, одну из которых кладёт тому на затылок, мягко поглаживая по волосам. Приглушенно смеётся. — Ты собираешься меня бросить, даже не начав встречаться? — смешливо спрашивает, не переставая Чонгука гладить как по голове, так и по спине между лопаток. — За что ты извиняешься?! — очередной вопрос, но по факту Чимину не нужен на него ответ. Он примерно догадывается. Сам же был таким и знает, как это страшно — ступить буквально в неизвестность. Чонгук шумно выдыхает, опалив шею Чимина своим горячим дыханием. Ему требуется ещё несколько секунд, чтобы собраться, отстраниться и снова встретиться с Чимином глазами. — А ты хочешь… — сипит, прокашливается, тушуется, но всё же спрашивает робко: — Ты будешь со мной встречаться?.. — звучит так неуверенно, словно Чимин не сделал своё признание минутой ранее; будто признания их взаимной симпатии недостаточно, чтобы вступить в романтические отношения. Но Чонгук даже ответа на этот вопрос не ждёт, потому что волнует его куда больше другое: — Я никогда тебя не брошу. Это очень громкое заявление, но Чонгук правда так чувствует: что в Чимине есть что-то, с чем он никогда не сможет расстаться, даже по прошествии лет; даже если между ними будут сотни тысяч километров и никакой связи. У Чонгука не просто так на руке набито слово «судьба» — он в неё не просто верит, он буквально чувствует, что Чимин был подарен ему именно ей. И Чонгук ещё не знает как, но приложит максимум усилий, чтобы Чимина не потерять. И Чимин ожидаемо от этих слов теряется, точно не ожидав услышать подобное. Даже не знает, как на это ответить. Это правда слишком громко, и не потому, что он не уверен, что можно выполнить такое обещание, если ответит Чонгуку тем же. А даже просто потому, что невозможно знать, что случится завтра и где они окажутся через пару лет. Под шквалом чувств всё воспринимается остро и гиперболизированно, утрированно, но Чимин не собирается спускать Чонгука с небес на землю и рассуждать рационально, приводя вполне логичные доводы. Это тоже не о нём. Хочется помечтать, что так и будет, как говорит Чонгук. А потому он переводит одну ладонь тому на щёку. Гладит большим пальцем скулу, бровь. — Ты такой милый, — почти шёпотом. Улыбается, а после спускается пальцем ниже, к губам. Аккуратно проводит по их контуру так, будто не уверен, что ему позволено; что Чонгук этого не испугается. Чонгук не пугается, но цепенеет, невольно напрягаясь. Не думает о том, что последует за этим прикосновением — он в принципе не привык к столь близкому контакту с кем-то. И когда Чимин не встречает никакого протеста или испуга, он поднимает глаза и глядит в чужие напротив, такие тёмные и внимательные. Всего несколько секунд, но их ему хватает, чтобы медленно прильнуть ближе, а после нежно коснуться чужих губ своими. Чимин не впивается голодным поцелуем, хотя ему этого хочется так давно, что даже странно, как крышу не сорвало ещё. Он мягко сминает губы Чонгука, не давит, не прижимается сильнее, лишь пробует их на вкус, целуя каждую губу по очереди. У Чонгука есть возможность его остановить и отстраниться, если это слишком для него пока. Но Чонгук ничего не делает. Стоит, как статуя, даже глаза закрыть не может, таращась на Чимина с бессмысленно близкого расстояния. Нет, он вроде как предполагал, что поцелуй случится, он просто не ожидал, что вот прямо сейчас — был слишком озадачен и сбит с толку лаской, на которую не знал, как правильно реагировать, а теперь и вовсе впадает в ступор. И когда Чимин отстраняется, Чонгук наконец резко выдыхает, не заметив даже, в какой момент задержал дыхание, весь окаменев от напряжения. Но он не шарахается от Чимина. Не сбегает. И даже рук с его талии не убирает, напротив, сильнее сжимает пальцы, а потом и вовсе вцепляется в ткань его футболки, сжав её в кулаках, словно боится, что сбежать захочет Чимин и нельзя позволить ему этого сделать. — Я не умею целоваться, — выдыхает он, едва обретя голос, который звучит, как чужой, слишком низко и хрипло, и тут же предательски краснеет, но какого-то несчастного, почти потерянного взгляда с лица Чимина не сводит. И снова всё портит Тэхён: Чонгук аж весь вздрагивает, когда слышит его заливистый хохот с первого этажа: Тэ себе включил какое-то развлекательное шоу, получив на это разрешение от друзей, которые сказали, что сразу на боковую не отправятся, так что он никому не будет мешать спать, посмотрев чуток телек. И словно Тэхён не где-то там внизу, а прямо здесь, застукал их в этой компрометирующей ситуации, Чонгук поспешно Чимина отпускает, будто наконец выныривает из наваждения, не успев заметить, когда его разум помутился настолько, что он не только сам к Чимину полез обниматься, но и предложил ему встречаться. Чимину хочется порывисто схватить подушку, сделать несколько шагов и запустить её прямо со второго этажа, лишь ступив на лестницу, чтобы не тратить время на спуск. Но он этого не делает, потому что слишком много телодвижений, а он ещё и со своей ногой сейчас… Поэтому Чимин только раздосадовано вздыхает. Судя по виду Чонгука, Чимин теперь вообще не знает, когда тот решится на что-то подобное. Чимин не хочет лезть сам и будто вынуждать Чонгука, потому что они вроде как… пара? Пара ведь? Это же не было временным помутнением рассудка? — Может, тоже что-то посмотрим? — предлагает Чимин. Здесь нет телевизора, но у Чонгука есть планшет. Можно включить что-то онлайн. Спать они точно ещё не будут. Не после того, что только что случилось. Это надо ещё как-то переварить. — Давай, — соглашается Чонгук и не забывает придержать Чимина под локоть, чтобы довести его до кровати в целости и сохранности. Они кладут подушки к изголовью, чтобы удобнее было полулежать, и Чонгук укладывается поверх одеяла, потому что тёплый воздух поднимается к крыше, и в мансарде намного теплее, чем на первом этаже. И если с Тэхёном Чонгук мог себе позволить даже спать без футболки, то с Чимином по понятным причинам пока ещё нет. Он ждёт, когда Чимин устроится рядом, а потом несколько неуверенно всё-таки осторожно продевает руку под его спину и притягивает к себе максимально близко, обнимая. Видит, что Чимин как будто растерян после этого поцелуя, на который Чонгук не ответил, и поэтому Чонгук чувствует себя виноватым и хочет хоть как-то показать, что это было не специально. И он, быть может, попросил бы Чимина попробовать поцеловаться ещё раз, если бы не Тэхён, который сбил весь боевой настрой. Они вместе выбирают, что посмотреть, но Чонгука происходящее на экране не привлекает так, как вкусный запах Чимина, так что на энной по счёту минуте он утыкается носом в его волосы и вовсе закрывает глаза, отключаясь от повествования на планшете. Слышит, как телевизор внизу умолкает, и тихо предлагает: — Тоже ляжем? — Но сам при этом не двигается, а спать в такой позе точно не вариант. Чонгуку ещё надо встать и свет общий выключить, потому что они этого не сделали. — Давай, — недолго думая, соглашается Чимин, потому что ему тоже не шибко-то интересно, что там на экране планшета происходит. Да и предложил он что-то посмотреть исключительно для того, чтобы сбить тот неловкий момент после поцелуя, потому что видел, как тот отразился на Чонгуке. И слова о том, что он не умеет целоваться, немного успокаивают, давая этой реакции объяснение, но не сказать, что очень сильно. Быть может, Чонгуку не понравилось? Хотя Чимин ничего толком не успел сделать, что могло не понравиться, да и старался быть мягким, сдержанным, не напирать. Слишком много мыслей, от которых ничего не избавляет. И Чонгук почти сразу встаёт, как Чимин даёт ему ответ, а сам Чимин вытаскивает из-под себя одеяло и залезает под него. Знает, что это лишнее, учитывая, что тут слишком тепло, да и они оба одеты, но лежать просто поверх одеяла тоже как-то не то. Хотя бы будет, что в руках сжимать от волнения, которое всё равно присутствует. Чимина можно назвать взрослым, но он никогда не лежал в одной постели с тем, кто ему нравится… и кому он нравится в ответ. Когда Чонгук возвращается обратно в кровать, он всё-таки ложится под одеяло — избавится от него сразу, как Чимин заснёт, потому что сам он не уверен, что у него получится: ему будто укол адреналина вкололили, когда всё тело в тонусе, все чувства обострены до предела, и думать не выходит. Но Чонгук честно закрывает глаза, имитируя процесс отхода ко сну. Чимин рядом тоже затихает, и Чонгук ненамеренно вслушивается в тишине в его дыхание, пропуская свои собственные вдохи, чтобы не создавать лишний шум. Невольно вспоминает о том, как ощущались губы Чимина на его. Так приятно и тепло, но у Чонгука даже не получилось насладиться этим, распробовать, потому что он был слишком напряжён и сосредоточен на своих панических мыслях, а не на ощущениях. Чонгук и раньше на губах Чимина сначала неосознанно, а потом более чем осознанно залипал: поначалу лишь любуясь его улыбкой, а потом уже конкретно обнаглев до такой степени, что начал думать о совсем непристойных вещах. И ему давно хотелось эти губы поцеловать… если бы он знал, как это делать. Можно попытаться повторить какую-нибудь сцену из фильма, но вряд ли у Чонгука так получится. Но желание Чимина поцеловать его не оставляет. Напротив, становится всё сильнее, что бороться с ним, как и с бессонницей, уже попросту невозможно. И Чонгук сдаётся. Переворачивается на бок, лицом к Чимину, и смотрит на него, пытаясь понять, уснул тот уже или ещё нет. Целовать Чимина спящего и будить его Чонгук не станет — как-нибудь, если повезёт, дотерпит и доживёт до завтра. Но Чимин не спит. Как тут уснуть-то, когда всё произошедшее крутится в голове, как заевшая пластинка?! Сердце бьётся неровно, то замедляясь, то ускоряясь. Чонгук лежит тихо, а Чимин не понял, будучи с закрытыми глазами, куда тот повернулся: к нему спиной или всё-таки лицом? И любопытство берёт верх. Чимин осторожно приоткрывает глаза, те уже адаптировались к отсутствию света, но Чимин без линз и тем более без очков. Видит хреново, особенно в темноте, но на таком расстоянии всё не так плачевно, и он понимает, что Чонгук не просто лежит к нему лицом, но ещё и не спит так же, как и он сам. Лежит и смотрит на него, будто чего-то ждёт. Чимин, естественно, глаз больше не закрывает, смотрит в чужие напротив, плохо разбирая ответный взгляд и намерения, но ничего не спрашивает. Даже банальное «не спится?». Очевидно же, что нет, как и ему самому по понятным им обоим причинам. И следом Чимин не сдерживается, да и не сказать, что сильно-то пытался. Кладёт ладонь снова Чонгуку на щёку. Гладит, пальцами касается волос на виске, заправляя прядки чёлки за ухо. Проводит кончиками по уху, повторяя контур раковины, а потом большим и указательным растирает мочку, будто массируя. Не может удержать себя от этого приступа нежности, который в такой момент ощущается слишком остро. И Чонгук невольно закрывает глаза, медленно выдыхая, полностью расслабляясь от этой нежной ласки. Какое-то время лежит неподвижно, наслаждаясь, не желая даже шевелиться, но потом осторожно накрывает руку Чимина своей. Гладит по предплечью, доходит до кисти, чуть сжимает в пальцах, чтобы удержать, и, повернув голову, целует в ладонь. Жадно дышит, потому что тихонечко с ума сходит от запаха тёплой чужой кожи. Целует Чимина уже в запястье, вспоминая про татуировку, которая там набита и значение которой Чонгук до сих пор не знает. А потом придвигается ближе, ложась к Чимину вплотную, подперев голову рукой, чтобы ему было удобнее видеть, как его собственная рука касается чужого лица. Чонгук гладит Чимина по щеке, ведёт большим пальцем по его брови, по скуле, касается уха и татуировки за ним, которую не видит, но знает, что она есть. Изучает Чимина не только кончиками пальцев, но и глазами, вслушиваясь в его учащённое дыхание. Чонгук тоже взволнован. Потому что он собирается сделать что-то, на что решиться непросто, но в этот раз он хочет сам проявить инициативу. Чтобы дать Чимину понять, что тот первый поцелуй он не стерпел, потому что так надо, а просто растерялся. Может быть, если бы Тэхён не прервал их, Чонгук попробовал бы продолжить. Чимин наблюдает за Чонгуком, за тем, как его глаза следят за перемещениями его руки, провожая каждое движение. Не двигается. Не терпит, а наслаждается этой ответной лаской. Позволяет Чонгуку изучить себя, исследовать так, как ему хочется. У него сердце трепещет от всего этого, от близости Чонгука и того, что это уже не что-то непонятное. По факту Чимина гладит сейчас его парень, чувства которого взаимны. У Чимина внутри бабочки порхают, сводят сладкой истомой и щекочут все внутренности. Хочется заулыбаться, как идиоту. Но он держит себя в руках, чтобы его реакции не были восприняты Чонгуком неправильно, будто тот делает что-то неумело и Чимину от этого смешно. Но Чонгук всё делает хорошо. Чимину всё нравится настолько, что хочется кричать. Чонгук ждёт, когда Чимин окажется окончательно усыплён его неспешными действиями, потому что под его взглядом всё равно тушуется. И как только Чимин поддаётся его мягкой, вводящей в состояние транса ласке, и его ресницы, затрепетав, опускаются вниз, Чонгук быстро, пока не передумал, тянется к его лицу и прижимается к его губам своими. Но не целует, хотя мог бы, а отстраняется через пару секунд. Внимательно на Чимина смотрит, словно ждёт от него какой-то реакции. Но когда тот открывает глаза, Чонгук его снова целует. В этот раз так, как делал это Чимин: обхватывая по очереди каждую губу своими, пока ещё не решаясь создать более плотный контакт, целуя легко и почти невинно. Чимин отвечает, но вяло, не перенимая инициативу, позволяя Чонгуку распробовать это самому. Не просит и не пытается углубить этот поцелуй, даже если хочется. Никак не форсирует события. Ему хорошо и так. А то, что Чонгук решился и захотел поцеловать его сам, только ещё больше подпитывает ту теплоту внутри, которая разрастается так стремительно. Как бы Чимина не порвало от неё. Он немного ёрзает на месте, сжимает в кулак покрывало, боиться прикоснуться к Чонгуку, чтобы не прижать его к себе плотнее и не напугать тем, что Чимину хочется чего-то большего чем то, что Чонгук даёт ему сейчас. Хочется, конечно, но Чимин сам опасается последствий несдержанности и собственной жадности, когда наконец до Чонгука дорвался. А Чонгук смелеет ровно настолько, что вместе с тем, как обнимает Чимина поверх одеяла, плотнее прижимая к себе, подключает и язык, потому что ему хочется распробовать вкус губ Чимина лучше. И от пухлой нижней, которую так приятно целовать и посасывать, Чонгуку оторваться оказывается сложнее всего. Но он чувствует, что Чимин себя как будто сдерживает, чтобы не сбить его настрой или вовсе не напугать своим напором. И отчётливо понимает, что хочет этого: чтобы Чимин полностью включился в происходящее и, если захочет, забрал инициативу. — Мин-а… Поцелуй меня, — тихо бормочет Чонгук ему в губы, властно прижимая Чимина к себе — хочется ещё ближе, но уже попросту некуда, или надо избавляться от одеял, но Чонгук тогда совсем не уверен, что от столь плотного контакта их тел у него не встанет. И Чимина дважды просить не надо. Не сказать, что он надеялся на то, что Чонгук его о чём-то попросит, но тот это делает, а для Чимина это много значит. Чонгук тоже хочет немного больше, чем этот невинный и робкий, почти детский поцелуй. Но Чимин всё равно не накидывается на Чонгука, а аккуратно кладёт ладонь тому на щёку. Он не думает о том, что они в постели; что этот поцелуй может к чему-то привести, потому что нет. Не может. Каким бы «взрослым» ни был Чимин, опыта у него ноль, как и у Чонгука. И это не то место и не та ситуация, когда его надо срочно восполнять. Внизу Тэхён, и какими бы они с Чимином ни были близкими друзьями с детства, трахаться при нём Чимин не собирается. Чимин приподнимается на одном локте, чтобы было удобнее. Льнёт к Чонгуку ближе, хотя по факту некуда. И касается чужих губ своими, но уже не так, как в первый раз. Уверен, что уже не напугает Чонгука, даже если сразу полезет в рот языком. Но Чимин всё равно так не делает. Он тоже не мастер, чтобы пытаться Чонгука чем-то впечатлить. Его опыт в поцелуях нельзя назвать слишком удачным или хотя бы стопроцентно приятным. Вообще нет. Было странно, мокро, вязко и как-то торопливо, неумело и больше хаотично. Поэтому с Чонгуком Чимин так не хочет. Они не в грязной кабинке туалета в клубе, никуда не опаздывают и не торопятся. И Чимин сминает губы Чонгука настойчиво, но трепетно, словно они что-то хрупкое и драгоценное. Ведёт по ним языком, всасывая нижнюю, а после замирает, чуть прикусив её. Не отстраняется, когда выпускает губу, а будто ждёт, когда Чонгук позволит ему зайти дальше и приоткроет рот, впуская в него язык Чимина, говоря тем самым, что Чимину можно целовать его так. Чимин не перестаёт поглаживать щёку Чонгука большим пальцем, и когда тот приоткрывает рот, ожидая продолжения, Чимин проскальзывает в него языком мягко, аккуратно касаясь чужого, будто зазывая и предлагая ему этот неспешный танец, своего рода игру. Чонгук сжимает в кулаке одеяло на спине Чимина, чего тот не чувствует, но зато отчётливо ощущает даже сквозь мягкость одеяла, как напрягается тело Чонгука, отзываясь возбуждением на его действия. И Чонгука чужой язык во рту не смущает совершенно, но он с трудом борется с улыбкой, потому что чувствует привкус зубной пасты Чимина, и это так мило. Пока ещё не очень понимает, что от него требуется, поэтому в какой-то момент обхватывает губами язык Чимина плотнее и пробует не дать ему выскользнуть, для чего приходится его чуть всосать. Чонгук ни о чём не думает, слишком поглощённый и увлечённый поцелуем, и податливо и отзывчиво уступает Чимину каждый раз, как тот проявляет настойчивость, лучше Чонгука зная и понимая, каких ласк и ощущений ему хочется. Им обоим хочется. Чонгук как-то раз сказал, что он очень быстро осваивает то, что ему нравится, и судя по той скорости, с которой он перенимает опыт Чимина, сразу реализуя его на практике, целоваться с Чимином ему нравится очень сильно. И когда тот хочет отстраниться, возможно, просто сменить позу на более удобную, потому что у него наверняка уже шея затекает, Чонгук его не отпускает, схватив за шею сзади, запустив пальцы в мягкие, длинные волосы. Но положение всё-таки меняет. Чуть давит своей грудью, вынуждая Чимина лечь на спину, и уже сам склоняется над ним, продолжая их поцелуй. И как только чувствует, что ему можно; что его готовы и хотят принять, он сам впервые пробует поцеловать Чимина уже с языком, решительно раздвигая им его мягкие губы и проскальзывая в рот. И именно в этот момент, в этой чёртовой позе, когда Чонгук практически сверху, у Чимина вырывается первый приглушенный стон, который он не может проконтролировать. Он бы этого испугался, что это слишком и Чонгук может расценить это по-своему, что Чимин тут уже готов и только и ждёт, что его сейчас наконец трахнут, если бы Чимин был в себе. Но он нет, а потому заводит обе руки Чонгуку на спину, буквально обнимая его и властно прижимая к себе, потому что хочется теснее. На самом деле Чимину хочется, чтобы одеяла не было; чтобы Чонгук лежал на нём, у него между ног. Чувствовать чужой вес и жар тела. Даже не обнажённого: об этом Чимин сейчас не думает, старательно отгоняя любую возникающую порнографию в голове с ними в главной роли. Но и без того его тело реагирует безотказно. Но между ними это чёртово одеяло, а потому Чонгук не чувствует, как в шортах Чимина стремительно что-то твердеет, наливаясь кровью и желанием. Чимин с этим как-нибудь справится. Сгоняет в душ перед сном. Не страшно. Жил же как-то всё это время в чудесной компании своей правой. — Надо остановиться, да? — чуть запыхавшись, потому что не успевал дышать, сипит Чонгук, который краем ещё тлеющего сознания понимает, что очень скоро за этим поцелуем уже последуют руки под одеждой, а потом они и от одежды избавятся. И будь они одни в домике, Чонгук, может, и попробовал бы зайти чуть дальше, хотя бы Чимина к себе прижать без этого чёртового одеяла между ними, но он не знает, как справится с непроизвольной реакцией своего тела. Ему не будет стыдно, если у него на Чимина встанет, потому что Чонгук уже сказал, что Чимин ему нравится и крайне привлекателен для него, как парень. Но он не уверен, что не словит гей-панику, когда в его штанах окажется чужая рука — если Чимин, конечно, на что-то такое решится. С видимым усилием Чонгук от Чимина отстраняется, прерывая поцелуй окончательно. Но не удерживается и целует Чимина в горячую щёку. А потом снова. И снова. Начинает всё его лицо осыпать лёгкими поцелуями и опять возвращается к губам, жадно сцеловывая чужую улыбку. Но тут же подаётся назад. Ну нет, правда надо тормозить. — Хочу тебя обнять, — сразу озвучивает Чонгук, двигая свою подушку, чтобы можно было комфортно устроиться позади Чимина, когда тот повернётся к нему спиной, а Чонгук наконец его обнимет. И, может быть, даже заснёт, уткнувшись носом в чужое плечо. Чимин на это заявление никак не отвечает, только продолжает улыбаться. Сердце всё ещё бешено стучит, а низ живота пульсирует. Но если он сейчас выскользнет из постели, быстро сбежать по лестнице в ванную у него не получится, чтобы подрочить и снять это чёртово напряжение. А то, чтобы Чонгук ему помогал спускаться и будто провожал на это грязное дело… Ну уж нет! Ни за что. Чимин сгорит со стыда, а сказать, что он просто хочет отлить, не прокатит: у него шорты уже топорщатся, как флагшток. И Чимину ничего не остаётся, как повернуться к Чонгуку спиной, как тот того и хочет, ничем себя не выдав. Придвинуться ближе и позволить себя обнять, но удерживая руку Чонгука в районе живота, потому что Чимин, хоть и старается приподнять одну ногу так, чтобы его стояк не был так ощутим даже сквозь одеяло, не может гарантировать, что Чонгук случайно на него не наткнётся. И нет, Чимину не будет за него стыдно. Это вполне откровенный комплимент для Чонгука, как для того, кто целоваться вообще не умеет, и доказательство того, что тот делал всё правильно и Чимину очень, очень понравилось. Но всё-таки это добавит неловкости и какой-то неразрешенности ситуации. Чимин не хочет, чтобы Чонгук об этом загонялся и думал, что завёл Чимина, но не дал ему нужной разрядки. Чимин глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Ему так приятно и комфортно в объятиях Чонгука, что он мог бы с лёгкостью заснуть, и, быть может, так и будет, когда сойдёт возбуждение. — Сладких снов, Гукки, — тихо проговаривает Чимин. — М-м-м… сладких, — бормочет Чонгук, который, заняв удобную позу, затихает и больше не шевелится. Предполагает, что во сне они вернутся каждый на свою половину кровати, но засыпать вот так очень приятно — Чонгуку этого не хватало. Это когда он был маленьким, мог без вопросов залезть в кровать к брату и забраться в его объятия или самого Чонхёна обхватить всеми конечностями, как обезьянка. Но потом, когда Чонгук стал старше, Чонхён объяснил, почему они вместе спать не могут, и Чонгук страдал, пока брат не решил завести собаку. Санни Чонгука утешил немного, но всё равно это было не тем, чего он хотел и в чём нуждался. И теперь, наконец получив это, не может перестать улыбаться. И с этой счастливой улыбкой он так и засыпает.