FRI(END)S

Семь лет спустя       В момент полного и окончательного осознания Чонгук тихо и тайно радуется тому, что у него никогда не будет детей. Он где-то слышал, что дети — цветы жизни, а в полной версии в конце ещё звучало «на могилах своих родителей», и вот это уже больше похоже на действительность. Чонгук никогда не мог сказать, что без ума от детишек или что хотя бы испытывает к ним нежно-трепетные чувства. Но когда Чонхён и Юна спамили ему фотографиями и видео со своим сыном, младший Чон, которому выбрали такое говоряще-эпичное имя Чон Юль, «Дрожь» Земли как минимум, казался Чонгуку даже милым. Возможно, в тот момент ему всё казалось каким-то невероятным, прекрасным и ценным, особенно новая жизнь, потому что его самого окружали лишь разрушения, грязь, голод и смерть. Но Чонгук уже вернулся на гражданку, правда, ненадолго, и теперь пытается вспомнить, как быть обычным человеком. Который не виделся со своим племянником пять лет его жизни, а теперь им предстоит целый день провести вдвоём, потому что любящие родители тупо сбагрили своё единственное, бесценное и ненаглядное чадо его дядюшке, который в моменте растерялся и не смог от этой «радости» отказаться. Ладно, раз Чонгук справлялся и с тяжелыми, кровопролитными боями, и с долгими и выматывающими осадами, и даже с почти смертельным ранением, как-нибудь он с пятилетним ребёнком должен совладать, верно? — Ты ведь любишь красивые картинки, Юль? — пробует уговорить и мотивировать малыша Чонгук, потому что он от своих планов отказываться не намерен, даже если теперь придётся включать в них этот неожиданный подарок «небес». — Люблю, — отвечает мальчик, не задумываясь и не чуя подвоха. Чонгук с ним достаточно мягок и участлив, чтобы заслужить его доверие. Хотя, наверное, это скорее не из-за поведения Чонгука, а из-за всех тех подарков, которые он ему делал через его родителей, а те пытались Юлю объяснить, что у него есть дядя, вот этот, на экране планшета, который выходит на видеосвязь пару раз в месяц. И дядя его реальный, материальный человек, просто он сейчас далеко. Сложно сказать, понял ли Юль, что такое «дядя», но не закатил истерику, когда счастливые родители свалили, оставив их вдвоём, и Чонгук уже считает это победой. — Тогда давай пойдём посмотрим на красивые картинки? — предлагает Чонгук. — А потом сходим на карусели и купим что-нибудь вкусное. Что ты любишь? Мороженое? Конфеты? Пирожки? — Банановое молоко, — сразу выбирает будущую взятку Юль, и Чонгук на мгновение даже теряется, не ожидав услышать этот ответ. Из-за него его сразу отбрасывает в его смутных воспоминаниях на десятилетия назад, когда он сам любил этот напиток аж до дрожи, а теперь уже не любит. На самом деле ничего не любит: даже старые вещи перестали его радовать. И, честно говоря, он избегает с ними сталкиваться, чтобы не вспоминать. Чонгук так обрадовался, когда из-за травмы головы врачи диагностировали у него частичную амнезию, но, к сожалению, она была временной. А вот головные боли остались. Чонгук и Юль благополучно выходят из номера отеля и сразу оказываются на оживлённой, узкой центральной улочке Парижа. До художественной галереи им идти не больше четверти часа, но зная, что маленькие ножки идут медленно, а часто и заплетаются на ровном месте, ненавидящий опаздывать Чонгук вышел за целый час до официального открытия частной выставки. И поэтому они с Юлем никуда не торопятся. Идут, крепко держась за руки, и глазеют по сторонам, потому что они оба в этом городе впервые. И если Юлю очень нравятся яркие, украшенные к празднику витрины, в которых он обязательно находит что-то, что ему крайне надо, и тычет в это Чонгука, прося купить; то Чонгук скорее просто очарован атмосферой. Он даже забыл, как выглядит снег: там, где он служил по контракту последние три года, его не было никогда. Уже дождь считался благословением небес, если, конечно, ты не в горах на задании, где в любой момент может сойти оползень, не говоря уже о том, что камни становятся очень скользкими, и это отдельный квест — пробраться из одной точки в другую, не разъебавшись в мясо где-то по пути. Но Чонгук со всеми испытаниями, выпавшими на его долю, успешно справился, поэтому не сомневается, что даже с маленьким ребёнком на руках сможет осуществить свой план. Это ведь проще, чем дотащить на себе раненого товарища через десятки километров пересечённой местности до ближайшего населённого пункта, верно? Чонгук точно справится. Он повторяет это себе на каждом шагу, умело скрывая свою нервозность, потому что одно дело — отвечать за себя, а совсем другое — вот за это крошечное существо, которое даже не его, а брата и невестки. Но самоубеждение работает. И Юль не паникует, оставшись без своих родителей с дядей, который сумел внушить ему доверие. Чонгуку бы самому позорно в панику не удариться. В художественной галерее немного удивляются, когда видят маленького ребёнка, потому что это мероприятие явно не для детей, но нигде не оговаривалось, что их нельзя приводить, поэтому Чонгука с Юлем пускают по именному пригласительному билету. Чтобы его получить, Чонгуку пришлось продать душу дьяволу, а точнее, Тэхёну: тот через свои связи в высшем обществе, своей богемной тусовке, смог достать ему билет. Чонгук очень хотел попасть на эту выставку, потому что одержим работами этого фотографа, чей знает только псевдоним. Он уже много лет следит за его творчеством, и когда узнал, что тот планирует в Рождество открыть первую свою выставку, прилетел в Париж аж из Сеула, неожиданно для своего командования взяв увольнительную, от которой три года подряд наотрез отказывался. И так совпало, что на это Рождество в Париж захотели полететь и Чонхён с Юной: Юна давно мечтала провести зиму в Европе, но из-за работы Чонхёна, ставшего генеральным прокурором, они никак не могли вырваться. А тут звёзды сложились, не иначе. Ещё и Чонгук прилетел так вовремя, что получилось без зазрений совести скинуть на него ребёнка и умчаться на романтическое свидание вдвоём. «НАКОНЕЦ вдвоём» — пропела Юна перед тем, как расцеловать обречённого Чонгука и упорхнуть, пообещав, что в конце дня они вернутся. Но Чонгук не шибко на это рассчитывает. Но пока Юль ведёт себя хорошо. Не капризничает, не закатывает истерики, не ноет, что ему здесь скучно, неинтересно, не нравится; что он хочет к маме, к папе, домой. Возможно, всё дело в рождественском леденце-трости, который коварный Чонгук купил практически у самого входа в галерею, чем заткнул малыша на ближайший час минимум, как он надеется, оценивая размер красно-белой конфеты, не помещающейся в его крошечном ротике, но крепко зажатой в маленьком кулачке. И пока Юль занят конфетой, Чонгук двигается по периметру галереи. Восхищается качеством широкоформатных изображений, фотобумаги и цветопередачи: с ума сойти, насколько сильно продвинулись технологии за эти семь лет, что он выпал из жизни, пропустив всё, даже рождение своего племянника. Ему прислали видео из роддома, где Юна, сжав крошечную ручку новорождённого, махала ему ей. Чонгук сохранил его, как и все видео и фото, которые получал с гражданки все эти годы. Все остальные он давно убрал в архив: скопировал на жёсткие внешние диски и спрятал их в коробку. Куда, Чонгук даже не помнит, а учитывая, что Чонхён и Юна переехали, перебравшись из квартиры в частный дом, вполне вероятно, что все архивы вовсе потерялись при переезде. Чонгук про них даже не спрашивал, потому что не хочет вспоминать, что на них. Всё равно фотографией он уже не занимается. И никогда не будет. Краски этого мира давно для него померкли: он ничего красивого или поразительного не сможет увидеть в объектив, чтобы запечатлеть это. Ему и не хочется. Серый мир его устраивает. Полностью соответствует его внутреннему мироощущению. Но что-то всё-таки меняется, когда Чонгук видит эти снимки. Не может сказать, что именно они вызывают в нём, но жадно рассматривает каждый. И переключается только, когда Юль робко дёргает его за руку, прося посидеть на скамейке, потому что он уже устал. И Чонгук соглашается сделать перерыв. Оставляет малыша на скамейке под своим чутким присмотром, пока, отойдя к буфету в десятке метров, берёт для них попить. — Такой милый ребёнок, — улыбается ему девушка-бариста, обращаясь на английском, смело предположив, что Чонгук явно не местный, пока готовит для него кофе. — М, — соглашается Чонгук, не став пугать явно не рожавшую барышню тем, что так бывает не всегда. И все маленькие ангелочки рано или поздно показывают свои рожки и клыки, в мгновение ока превращаясь в кровожадных демонят. — Похож на папу, — делает намёк девушка, и Чонгук лишь усмехается. Ага, папа, ещё и милый — страшно уточнить, в каком месте, чтобы человека случайно не обидеть, если у баристы есть проблемы со зрением. — Па! — слышит он голос Юля, который принципиально не зовёт его по имени или хотя бы «дядюшка». И если Чонгук первые раз пять, как слышал «папа» в свой адрес, непроизвольно вздрагивал, то за несколько дней, кажется, уже привык. — Да, сейчас уже иду, малыш, — отзывается он, благодарит баристу также на английском, забрав их заказ, и возвращается на скамейку к Юлю. Тот охотно присасывается к какао, который обожает, беззаботно болтая ножками, недостающими до пола, а Чонгук пьёт кофе и смотрит на снимок, висящий на стене напротив. Пейзаж на нём кажется ему знакомым. На самом деле ему многие локации кажутся знакомыми. По ощущениям скорее, чем по конкретным архитектурным или иным объектам. Чонгук не может этого объяснить логически. Но когда он смотрит на эти снимки, он будто видит, как они были сделаны. Кем были сделаны. Словно он стоял тогда рядом и глядел через плечо в экран камеры. И когда-то он стоял так позади… Он не хочет вспоминать. Пьёт кофе и ждёт, когда Юль отдохнёт, чтобы они смогли пойти дальше. Чонгук никуда не торопится. Время давно потеряло для него всякий смысл и ценность. Оно просто есть, и Чонгук только ждёт, когда оно поскорее закончится. Так что он может потратить хоть весь день, просидев тут на этой скамейке, но не с ребёнком, который не может долго находиться на одном месте и постоянно требует к себе внимания. Но Чонгук не раздражается. Он даже благодарен Юлю за то, что тот не даёт ему погрузиться в свои ощущения и болезненные воспоминания. Но почему-то Чонгук не может отделаться от какого-то беспокоящего чувства дежавю, видя всё новые и новые снимки. И дойдя до конца выставочного зала, он останавливается, как вкопанный, потому что видит то, что не должен. Что никак не ожидал увидеть. Что он не мог увидеть, но… Что это значит? Как этот снимок оказался здесь? Чонгук никогда не поверит, что это лишь похожая фигура, освещение, композиция, задумка, кадр. Нет, он совершенно отчётливо помнит и это фото, и место, где оно было сделано, потому что на нём, чёрт возьми, он. Со спины, с этим водопадом цепочек, которые… Чонгук резко останавливает себя. Нет, это просто совпадение. Прошло столько лет. Он мог спутать. Это вообще может быть не он, а какой-то другой мужчина, снятый со спины. Просто похожий. Вряд ли кто-то мог скопировать кадр, который никто никогда не видел, потому что эта фотосессия так и осталась лежать в карте памяти камеры, покоящейся в одной из коробок, а может быть, давно уже выброшенной и навсегда утерянной. Но кому-то вполне могла прийти в голову идея подобного концепта. Почему нет? В нём нет ничего экстраординарного, только обнажённое мужское тело, каскад из цепочек и игра светотени, прочерчивающей мышцы. Чонгук, как в трансе, неосознанно подходит ближе, всматриваясь в зернистое со столь близкого расстояния изображение. Ищет родинки на спине. Если это он, они должны быть. Но из-за цепочек невозможно понять, это родинки или просто дефекты кадра, артефакты камеры? — Пап! — Юль снова трясёт его за руку, которую не отпускает. — Я устал, пойдём, ты обещал мне карусели. Я хочу карусель, тут скучно. — Да, да, — невнимательно соглашается Чонгук, едва ли слыша, что лопочет ребёнок рядом. Фотография никак не подписана, даты на ней тоже нет. Чонгук хмурится. Ему это не нравится. Потому что если каким-то образом эти кадры попали в руки человеку, который решил столько лет спустя выложить их от своего лица, точно зная, что никто ему за нарушение авторских прав не предъявит… У Чонгука кровь вскипает от одной мысли, что это может оказаться так. И какая-то беспринципная мразь на это осмелилась. Если Чонгук её увидит… О, он совершенно не уверен, что сможет сдержаться. Потому что для него это личное. По тем причинам, которые он никогда не озвучит. — Пойдём? — ноет Юль. — Пойдём! Папа! — Идём, — напряжённо произносит Чонгук, понимая, что ему правда лучше уйти, пока он не нашёл организатора и не устроил ему допрос с пристрастием, который точно закончится звонком в полицию с жалобой на его неадекватное поведение и немотивированную агрессию. И то, что он военный на реабилитации, его не оправдывает. Голова у него пробита, но функционирует более чем исправно. Но Чонгук убеждает себя, что ему пугающее сходство лишь помещерилось. Что ему хочется увидеть то, чего не существует. Найти какой-то тайный смысл там, где его нет. Потому что сколько бы он ни бежал от своего прошлого, он всё равно погряз в нём навечно. И нет ничего удивительного в том, что всё напоминает ему о нём. В конце концов, он сам пришёл сюда, потому что его душила тоска. Но стало ли ему легче, когда он здесь побывал? Соприкоснулся с чем-то прекрасным и больше ему недоступным? Ему должно было стать легче. Но почему на сердце теперь ещё тяжелее?..

***

— Месье Хёнвон, — обращается один из организаторов этой выставки к её виновнику. И это имя до сих пор не вызывает ничего, кроме приступа тошноты. Ещё и с французским акцентом — даже удивительно, как ещё не развился нервный тик на глазу. — Кое-кто желает приобрести несколько снимков. Безымянный фотопортрет мужчины в том числе. — Он не продаётся. Я готов продать любой, даже со скидкой, но этот не продаётся. Это собственность владельца, меня, а выставлена она здесь исключительно для созерцания, — старается улыбаться добродушно. Он предполагал такой вариант, когда выбрал именно это фото, как скрытый снимок из того списка, что должны были выставить в этой галерее. Кроме этого, все остальные снимки здесь подписаны и внесены в брошюру, которую получил каждый приглашенный при входе. — Я передам это покупателю, — не слишком радостно отвечает организатор. Лишь бы этот покупатель не стал настаивать и превращать это всё в торги, предлагая любые суммы. Проходили и не раз. А с работами Ан Хёнвона, за которые люди в сети готовы драться голыми руками, эта перспектива более чем реальна, учитывая, что это первая живая выставка его работ. — Спасибо, — мягко улыбается, держа в руках бокал шампанского, к которому даже не притронулся губами. Он избегает прямого общения с покупателями и посетителями, предпочитая оставаться для всех тёмной лошадкой. Мог бы и не присутствовать на открытии выставки вовсе, но ему хотелось посмотреть на живую реакцию людей собственными глазами, а не посредством фото- и видеоотчёта, как и электронных комментариев в сети Интернет. С одной стороны, ему приятно внимание к тайному снимку, но с другой, он его не продаст, какие бы суммы ему ни предложили. Эта выставка не ради денег. Скорее это просто осуществление давней мечты и… почтение памяти. Он устало проводит рукой по тёмным волосам, зачёсывая спадающую на глаза чёлку назад. Невольно думает о том, что будь у него сейчас всё те же кроваво-красные волосы, как и семь лет назад, он бы вряд ли остался в тени. Но стоит мысленно метнуться во времени назад, как внутри всё снова начинает ныть и кровоточить. Эта рана не затягивается и уже никогда не заживёт. Но он и не хочет этого. Семь лет эта боль — его верная спутница по жизни, и это стало заметно в его работах и снимках, которые несут в себе его чувства. Практически на всех его фотографиях прослеживается пустота. В деталях или в общих чертах. Такая звенящая и всепоглощающая. И эта выставка не исключение, кроме одного снимка из прошлого, наполненного совсем иными чувствами и воспоминаниями. А потому он и вызывает такой резонанс и интерес, потому что для всех его обычный стиль не вызывает никаких вопросов, он всем привычен, с ним все и познакомились изначально три года назад. Четыре предыдущих ушло на то, чтобы не сдохнуть по-настоящему. А ведь желание было таким сильным, хотя он не скажет, что избавился от него и по сей день. Но, кажется, он просто смирился с тем, что он умер тогда, в этот самый день, семь лет назад. А дату выставки Чимин выбрал очень символическую — буквально день его смерти. Но точно не день его возрождения. Этого не будет. И из вязкости болезненных воспоминаний его выдёргивает задевающий его сбоку ребёнок, проходящий мимо и что-то активно требующий у своего родителя. Из полного бокала почти выплёскивается шампанское, на что сразу переключается его внимание и взгляд, но благо не проливается. Так странно. Ребёнка он тут встретить точно не ждал. Отчего даже проскальзывает мимолётная улыбка. — Чон Юль! — Чонгук теперь точно знает: как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Это с виду малыш такой крохотный и беззащитный, а даже Чонгука, который весит его почти в восемь раз больше, сбивает с ног профессионально, как неустойчивую кеглю в боулинге. — Я же просил тебя не баловаться, — стоило Чонгуку отвлечься, как Юль снова вообразил себя рождественским козликом. Но вместо того, чтобы бодать Чонгука в бедро, к чему тот уже привык, даже если иногда ловит себя на фантомной боли от старой травмы, решил боднуть кого-то ещё. Намеренно или нет, это уже неважно. — Прошу прощения, — быстро произносит Чонгук на английском, надеясь на то, что говорит не с французом, а если и с ним, то тот поймёт английский вариант «пардон муа». Чонгук мог бы это выдать, если бы за эти дни Чонхён с Юной не затроллили его из-за смешного корейского акцента, накладывающегося на французский. Будто они разговаривали на французском, как местные. Чонгук успевает удивиться, когда задетый притихшим Юлем мужчина оборачивается и Чонгук видит его азиатский профиль. Но после этого Чонгук уже не испытывает ничего. Вообще. Кажется, он умирает третий раз в жизни. Он не может дышать. Не может сделать ни единого вдоха, словно снова лежит под завалами, погребённый заживо, и не способен даже застонать, не то что позвать на помощь. Ему сложно это сделать даже мысленно. Он не знает, кому молиться. Кого просить о спасении. И хочет ли он его? Когда он смотрит в глаза своей смерти, ему кажется, он даже рад её видеть столько лет спустя. Семь лет… Семь лет Чонгук думал, что Пак Чимин мёртв. А теперь он стоит перед ним, живой и на первый взгляд невредимый, настоящий, Чонгук знает, что он не видение и не плод его больной фантазии, потому что он не верит в призраков, загробную жизнь и в Бога тоже не верит. Кто бы ни издевался над ним так изощрённо с самого его рождения, Чонгук всё равно «спасибо» ему за это не скажет. Как и не станет просить о помощи. И если это такая злая и ироничная шутка, то Чонгук не в состоянии над ней посмеяться. Он давно забыл, как это делать. И в моменте ему хочется заплакать. Но вместо этого он стоит, окаменев, и продолжает на Чимина смотреть. Это он. Старше, в дорогой одежде, с укладкой, естественным цветом волос, который Чонгук когда-то видел лишь на его детских фото. Но он всё равно не может поверить, что это Чимин. Он кажется ему таким… незнакомым. Чужим. Пугающим. И всё же это он. У Чонгука была куча вопросов и огромное количество гипотез, которые он выдвинул, когда Чимин пропал. В отчаянии и полубреду из-за бессонницы и физического истощения он почти дошёл до версии похищения инопланетянами, но знал, что у всего есть куда более простое, банальное и жестокое объяснение. Люди рождаются. И люди умирают. По тысячам разных причин. И то, что полиция не смогла найти тела и подтвердить факт смерти, ничего не меняло. А потом в один день — Чонгук помнит его так, будто это случилось только сегодня утром — он вернулся домой с тренировки. Он ходил только туда, забросив университет, из-за чего Чонхён взял вместо него академический отпуск, надеясь на то, что Чонгук, когда придёт в себя, одумается и вернётся к учёбе. Он ведь мечтал стать архитектором, проектировать здания и сооружения, которые человечество ещё никогда не видело; оставить после себя что-то, что прославит его, как египетские пирамиды, и переживёт своего создателя на века вперёд. Но Чонгук ничего этого больше не хотел. И знать правду он тоже не хотел. В тот день его встретила тишина в квартире. И брат, и Юна сидели на кухне в молчании. Чонгук знал, что они ждали его. Как умирающее животное, он чувствовал, что его конец близок. Осталось всего несколько шагов и пара вдохов. И он зашёл на кухню, где собирался испустить свой последний вздох. Чонхён ничего не сказал ему тогда. Просто посмотрел на него. И Чонгук всё понял по его лицу. А потом Юна, закрыв рот руками, начала плакать, уже не в силах сдерживаться, и Чонгук просто осел там же, где и стоял. Они плакали все втроём, обнявшись на полу, тесно прижавшись друг к другу, но Чонгуку сейчас кажется, что он просто сидел молча, позволяя чужим слезам жечь свою кожу, потому что у него не осталось сил на эти рыдания. И то, что брату сообщили, что и Чимин, и его мама, и его папа, все они погибли при невыясненных обстоятельствах, ничего для Чонгука уже не изменило. Чимин на тот момент уже был давно для него мёртв. Впрочем, как и сам Чонгук. Но он успел пройти все пять стадий принятия. Почему кругов в Аду больше? Их определённо должно быть пять. Отрицал правду Чонгук только то время, что шло активное расследование, и даже когда никого из семьи Паков не нашли, он отказывался принимать тот факт, что и не найдут. Гнев толкнул его на спарринги, а когда их стало мало, потому что было недостаточно больно, не так, чтобы перебить боль внутри, Чонгук пошёл на нелегальные бои, куда его давно звали смутные личности, посещавшие вместе с ним секцию по вольной борьбе. Потом Чонгук решил сторговаться и обменять свою жизнь на чью-то ещё, но не прокатило. Даже несмотря на то что он вызвался добровольцем и извёл своё военное командование, чтобы те отправили его как можно дальше и желательно навсегда, Чонгук со всех своих миссий возвращался живым. А смелости самому наложить на себя руки ему так и не хватило. Потом случилось его первое ранение, депрессия, все вытекающие из неё последствия. И только после неё Чонгук наконец смирился с тем, что Чимин мёртв, а он жив, и как бы несправедливо это ни было, это жизнь. Чонгук ничего не может с этим сделать, что-то исправить, как-то на это повлиять. Он мог бы сказать себе «я живу, чтобы хранить память о нём», но на самом деле Чонгук все эти семь лет хотел лишь одного — всё забыть. Он научился Чимина ненавидеть за то, что тот вот так бросил его, и это была его единственная возможность не сойти с ума. Когда ушла ненависть, ушла и та тлеющая искра, которая питала все чувства и эмоции. Чонгук правда временами не чувствует совершенно ничего. Врачи говорят, это может быть последствия травмы. Да, травмы, но совсем не той, о которой они думают. А теперь выходит, что все эти семь лет Чонгук боролся, бился, метался, ломался, истекал кровью и умирал зря. Ни за что. Ни за кого. Потому что Чимин жив. И судя по нему, он жил прекрасно все эти годы. Занимался фотографией, которой хотел и так посвятить свою жизнь. Просто Чонгуку не было в ней места. Он должен был понять это ещё семь лет назад… — Пап? — Юль снова трясёт его за рукав, выдёргивая из этого оцепенения. Оно длилось не больше десятка секунд, но для Чонгука это ощущается, как десятки лет, которые пронеслись в его сознании подобно урагану и смели под чистую всё, оставив голову звеняще пустой. — Мы идём? Пап, пойдём, пойдём, пойдём! — канючит Юль, болтая его безвольно опущенной рукой. Малыш не понимает, что происходит, но напряжение Чонгука передаётся и ему, заставляя нервничать. Чонгук впервые моргает. Заторможенно. И делает судорожный вдох, не заметив, как задержал дыхание. Если бы мог, сказал бы что-то, но… ему неожиданно нечего сказать. Он смотрит на Чимина и не чувствует… ничего. Совсем. Даже разочарования. Хотя… возможно, это разочарование, но оно не едкое, яростное, а как будто бы… тоскливое? Какое-то выстраданное и обречённое, даже не ранящее, потому что уже попросту не осталось места для новых ран. И Чонгук разворачивается, собираясь уйти. Не хочет ничего выяснять — ему уже плевать на правду, по какой причине Чимин и его семья исчезли семь лет назад, в этот же день, в канун Рождества. Чонгуку, похоже, достаточно просто знать, что Чимин на самом деле жив. И у него всё хорошо. Если бы сердце Чонгука функционировало нормально, он бы даже, наверное, почувствовал тепло, потому что как бы сильно он Чимина ни ненавидел, он никогда не желал ему смерти. И ненавидел-то его лишь за то, что тот посмел уйти, не забрав его с собой. И сколько раз Чонгук ни пытался последовать за ним, ему всегда отказывали. Может быть, потому что знали, что Чимин жив. А Чонгук просто дурак, который столько лет любил человека, который никогда не любил его. Вот и всё. Вот и вся правда. — Карусель и банановое молоко? — спрашивает он, взглянув на Юля, который трогательно заглядывает ему в лицо. — Да! — радостно подтверждает малыш, едва не подпрыгнув, уже забыв о том, что его отругали, как забыл об этом и Чонгук. Он не умеет никого наказывать, даже животных, что уж говорить о детях. Зато у него хорошо получается наказывать самого себя. Интересно, он уже достаточно настрадался, чтобы его простили? Зачем тогда нужна была эта встреча? Чтобы вновь обречь его на муки? Чонгуку хочется обернуться, убедиться в последний раз, что это действительно Чимин, но он запрещает себе поворачиваться. Он давно уже принял для себя решение не смотреть назад. Прошлое похоронено там, откуда его больше не воскресить. Всё давно закончилось. Не осталось ничего, что можно было бы возродить. С Чонгуком этот волшебный номер точно уже не прокатит. А через две недели его ждёт самолёт, обратно в ставку его командования, откуда он, уверен, вернётся уже только в цинковом гробу.

***

      Чимин так и стоит, замерев, не веря в то, что увидел. Кого увидел. Он даже не надеялся. Надежда на это умерла много лет назад. Вместе с ним самим. Чимину строго-настрого запретили выходить на связь со всеми, кто не включен в программу защиты свидетелей. Ни первое время, ни когда-либо после. Он и его семья для всех погибли. Его выдернули из его жизни, отняли её и всё, что в ней было. Он ничего не понял в то утро, когда внезапно приехали родители с какими-то непонятным людьми. Никто ничего не объяснял, а мама плакала и просила Чимина послушаться и не сопротивляться; говорила, что всё очень серьёзно; что так надо. У Чимина забрали все его личные вещи, даже документы, не позволив взять ничего. И единственное, что он смог забрать и сохранить, — это подарок, который приготовил Чонгуку, потому что тот уже лежал в кармане его куртки, чтобы Чимин его, не дай Бог, не забыл. Он просил, требовал объяснений как у родителей, так и у тех людей, которые, как сказал Чимину отец, из правоохранительных органов и нужно делать так, как они просят, потому что это буквально вопрос жизни и смерти. Их семьи. Легче от этого не стало. Но на место замешательства пришли страх и тревога. Всё ещё было ни черта непонятно. И объяснили Чимину всё только на борту чартерного самолёта, когда выдали новые документы с новым именем Ан Хёнвон, его новой личностью, с которой он не имел ничего общего. Чимину казалось, что это какая-то шутка. Очень неудачная, совсем не весёлая. А когда Чимину наконец разъяснили, что происходит и что будет происходить дальше, ему казалось, что это сюжет какого-то дебильного кино, в которое он случайным образом попал, сам того не желая и не ведая. Он знал, что отец работает в крупной финансовой компании на влиятельного и не последнего человека в Корее, но никогда и представить не мог, что вся их семья окажется в подобной ситуации. Но всё оказалось реальнее, чем показывают в кино и дорамах. На этого человека и его фирму устроили облаву, подозревая в крупнейших финансовых махинациях едва ли не на государственном уровне. И чтобы отец, как его сотрудник и буквально правая рука, не пошёл вслед за начальником, а то и не взял на себя всю вину, потому что обычно так всё и бывает: реальные виновники редко платят за содеянное, особенно, когда владеют такими деньгами и властью, а козлы отпущения находятся очень легко и просто, — отцу предложили сотрудничать со следствием, заключив своего рода сделку. Он выступает главным свидетелем, как правая рука обвиняемого, делясь всей имеющейся информацией, а взамен отцу и его семье предоставляют защиту на государственном уровне. И если бы всё не было настолько серьёзно, насколько оно оказалось, то в таких крайний мерах не было бы необходимости. Но просто слиться бы уже не получилось, сказав, что отец бесполезен и ничего не знает. Знает. А потому выбора у него было не много. Быть убитым ему и всей его семье; сесть на пожизненное за то, чего он не делал, но покрывал по понятным причинам; или согласиться на содействие, пожертвовав своей прежней жизнью, вынужденно начав новую. И выбор отца очевиден. Вот только Чимин с ним так и не смирился. Не смог простить отцу случившегося, хотя и понимает, что тот в первую очередь думал о семье и её сохранности и благополучии. Чимин всё прекрасно понимает. Быть может, будь он на месте отца, поступил бы точно так же, но он не на его месте и никогда бы на нём не оказался. А отец не на месте Чимина. У него не отняли любовь всей жизни, сказав ей, что он погиб. И вряд ли они с отцом по-настоящему поймут друг друга в полной мере. Даже ненависть к отцу уже прошла, потому что больше никаких чувств не осталось. Ни хороших, ни плохих. Чимин медленно умирал много лет подряд. И это чувство выжгло всё внутри до основания, не оставив абсолютно ничего. Он словно истлевший изнутри сосуд, который кажется целым и невредимым только снаружи, но стоит к нему прикоснуться, и он тут же рассыплется. Разлетится пеплом. И, вероятно, Чимин только этого и ждёт последние лет пять. И все работы Чимина — отражение его самого. Они цепляют своей атмосферой, вероятно, потому, что она настоящая, а не искусственно созданная. Потому что больше ему показать миру нечего. И для многих эта «пустота» красивая, завораживающая, но не каждый знает, насколько она отравляющая на самом деле. Когда всё это дерьмо закончилось, оговоренные сроки их защиты и требований придерживаться строгих правил подошли к концу несколько лет назад, возвращаться в старую жизнь было уже слишком поздно. Её больше не существовало, как и его самого. Пак Чимин для всех умер. Его давно все оплакали, научились жить дальше без него. И он вроде бы тоже. Но только вроде бы. Жить с осознанием того, что по факту ты мёртв; ты вроде есть, но тебя нет, — сложно. Невыносимо на самом-то деле. Во всех смыслах. И Чимин так и жил все эти годы, как живой мертвец, чьё сердце и душа остались в другом месте, с другим человеком. И сейчас Чимин этого человека вновь увидел. Живого. Настоящего. Во что уже даже не верил. Потому что и вера для него была непозволительной роскошью. На мгновение кажется, что картинка перед глазами теряет чёткость, плывёт, мутнеет. Чимин невольно пошатывается, потому что дыхание спирает, горло сводит болезненным спазмом, а сердце будто останавливается, не веря в происходящее. Но Чимин быстро осознаёт, что всё это реальность, а перед ним Чонгук. Который вот-вот уйдёт. Ускользнёт от него, как и всегда в его снах на протяжении долгих лет. Но это не сон. Это явь. И она такая жестокая и болезненная, но столь отрезвляющая. — Чон-гук… — неосознанно срывается с губ, но голос звучит глухо, сипло, будто его и нет вовсе. Чимин так давно не произносил этого имени, что оно буквально режет слух… и душу. Чимин приходит в себя только тогда, когда из его онемевшей руки таки выскальзывает этот чёртов бокал шампанского, разбиваясь вдребезги у его ног, привлекая тем самым внимание окружающих, которые тут же начинают волноваться и суетиться. Но Чимину на это плевать. Кого-то этим шампанским обрызгало, но в основном все озадачены тем, что не понимают, что случилось, а к Чимину уже бежит организатор, чтобы уточнить, всё ли в порядке. Но Чимин не слышит ничего вокруг. Только видит, как Чонгук, держащий за руку маленького ребёнка, который назвал его папой, уходит, теряется в толпе. И первый шаг Чимину даётся так тяжело, будто он ноги вырывает из земли с корнем — те такие тяжелые, почти неподъёмные. Он наступает на осколки, которые хрустят под подошвой, переступает их, не замечая возникшей суматохи и возни вокруг. Идёт следом, с каждым шагом наращивая скорость, и едва не срывается на бег, понимая, что может Чонгука не догнать и потерять. Снова. Да, Чимин может потом проверить по пригласительным и именным билетам и найти среди них Чонгука, но это не даст ему абсолютно ничего, кроме подтверждения, что это был не мираж; что это и правда был Чонгук, а не больное, разыгравшееся воображение, которое решило поиздеваться именно в этот день. По правде, Чимин не знает даже, что сказать. Что тут скажешь вообще? «Привет, Чонгук-а, смотри, я вообще-то живой. Прости, что ты семь лет думал иначе»? Но даже это не останавливает. Чимину хватит и прикосновения, чтобы понять, что Чонгук действительно настоящий; что Чимин не поехал вконец мозгами. Хотя даже если и поехал, плевать. Вообще ничего не имеет значения. Кроме Чонгука, который ускользает. И понимает это Чимин только, когда оказывается у самого выхода, так Чонгука и не догнав. Он оглядывается по сторонам, не видя никого, кто бы хоть немного походил на него, да и ребёнка никакого не видно. У Чимина колет сердце. Сильно. Невыносимо. Он морщится и держится за грудь, но продолжает искать. Вылетает из галереи на улицу, где по иронии идёт снег, оседая на лицо и волосы крупными хлопьями, который Чимин так любил раньше, но больше нет. И в этой снежной пелене не видно ничего, все силуэты прохожих похожи друг на друга. Чимин понятия не имеет, в какую сторону бежать. Хочется закричать, что есть силы, выкрикивая чужое имя, но он не может. Горло в тисках отчаяния, а по щекам бегут жгучие на холоде слёзы. Чимин мечется из одной стороны в другую, но в итоге тормозит где-то на середине, у выхода из галереи. Не выдерживает и оседает на колени, буквально падая на них и упираясь руками в снег, который сжимает в ладонях, будто не чувствуя холода вовсе. Он не сравним с тем, что у Чимина внутри. А снег под пальцами тает. И не только под пальцами, но и от горячих слёз, которые срываются с лица Чимина. Он едва не воет, не в силах справиться с тем, что обрушилось лавиной, стоило ему увидеть эти глаза, в которых до сих пор заключена вся его жизнь. Чимин чувствует, как кто-то накидывает на него пальто и тормошит за плечи, осев рядом и пытаясь достучаться и понять, что происходит. Но Чимин будто не здесь. Он не реагирует, продолжает сидеть вот так на снегу. Когда его пытаются поднять уже несколько пар рук, только брыкается и отпихивает чужие руки. Поднимается сам, поскальзываясь на подтаявшем снегу, но удерживает равновесие. Поднимает со снега упавшее с плеч пальто и смотрит на организатора, который и выбежал к нему на улицу. Говорит, чтобы тот закончил тут сам; что Чимину плевать на всё, а все снимки тот может продать, как и кому захочет. Хоть раздать все бесплатно, подарить каждому желающему. Кроме одной фотографии, естественно. — Предоставь мне завтра список всех гостей без исключения, — просит, собравшись и уняв слёзы, больно закусив перед этим щёку изнутри. И ничего так и не объяснив и даже не дождавшись ответа, Чимин просто уходит. Вот прямо так, не оборачиваясь. И хочется, по правде, шагнуть под одну из проезжающих мимо машин, но Чимина останавливает возродившаяся из пепла надежда. Не знает и не представляет на что. Чимину не на что надеяться спустя столько-то лет. У Чонгука, очевидно, давно уже новая жизнь. Даже ребёнок, судя по всему. Но это не смущает. Чимин в данный момент об этом факте не думает. Чимину бы хватило искренне попросить у Чонгука прощения и просто понять, что у того всё действительно хорошо. Не уверен, что смог бы двигаться дальше и сам начать всё сначала. Это уже не случай Чимина. Но главное, что у Чонгука всё в порядке и тот счастлив. Наверное, это и есть то единственное, на что Чимин надеется.

***

      Как и семь лет назад, когда Чимин пропал, Чонгук никому ничего не говорит. В этот раз, что Чимин вернулся. Хотя «возвращение» — не совсем верное слово. Только представив, какое у Тэхёна будет лицо, когда Чонгук позвонит ему и скажет: «хочешь прикол? Чимин воскрес», Чонгук неуместно мрачно веселится. Будь они оба в Сеуле, Тэ сразу бы вызвал ему неотложку, потому что решил бы, что жуткие последствия черепно-мозговой травмы таки дали о себе знать столько времени спустя. Но Чонгук здесь, в Париже, и сегодня канун Рождества — праздник, который принято проводить с семьёй. И она у Чонгука вроде как есть, но он чувствует, что больше не принадлежит к ней. Сидит в кресле в углу, наблюдая за тем, как Юна и Юль вместе наряжают купленную Чонхёном на базаре ёлку: им разрешили её установить в номере отеля. Чонхён отвечает за самое главное: гирлянду и звезду, которую надо надёжно закрепить на макушке ёлки. Чонгук не участвует, сославшись на головную боль, которая есть, но не такая сильная, чтобы он был не в состоянии что-то делать. Ему просто не хочется ничего делать. Он не понимает, зачем он здесь. Ещё на службе он словил себя на чётком ощущении, что и брат, и Юна счастливы и прекрасно обходятся без него. Его это не задело, не обидело, он даже был рад за них. И начал неосознанно, а временами специально дистанцироваться всё дальше. Ему почему-то казалось, что если он вот так тихо исчезнет, никто и не заметит. Никто и не вспомнит, что он был. А Чонгуку хотелось не быть. Он отрешённо смотрит в одну точку перед собой, на пустую коробку из-под ёлочных украшений, и вспоминает о встрече, которую не ждал. Не в этой жизни точно. Потирает машинально сквозь ткань футболки висящий на шее кулон, перепутанный цепочками с его военным жетоном — он не снимает их даже на гражданке, потому что слишком привык к их ощущению. Без них он словно теряет последнюю связь с самим собой. Эти две подвески для Чонгука доказательство того, что он когда-то жил и что он в скором времени умрёт. Сегодня он точно почувствовал себя на очередной грани, куда его подтолкнул лишь короткий зрительный контакт. Чонгук пытается восстановить в своей памяти образ Чимина, но почему-то запомнил только его глаза. Всё остальное — лишь смазанные детали, оставшиеся вне фокуса внимания и отошедшие на задний план. Чонгук не знает, что он в этих глазах увидел. Что он хотел бы там увидеть. Раскаяние? Сожаления? Радость? Стыд? Испуг? Ничего? Это смешно. В самом деле. Прошло столько лет, а вместе он и Чимин были всего ничего. Конечно же, Чимин давно забыл о его существовании, ведь Чонгук был для него лишь кратким эпизодом его жизни — приятным, но не более того. Чонгук для него теперь как привет из прошлого — так себе послание. На месте Чимина Чонгук бы сделал вид, что этой встречи и не было. И Чонгук снова это чувствует: распаляющийся жар внутри. Последний раз это ощущение вновь возникло в нём, когда он в порыве абсолютно хладнокровной и контролируемой ярости методично снимал свои цели одну за другой. Потому что на его глазах только что застрелили его напарника. И боль от этой потери была ослепительной. В тот момент Чонгук ненавидел весь мир. Но в данный конкретный он ненавидит только одного человека — Чимина. Снова. Только в этот раз куда более обоснованно. Сложно испытывать столь сильные чувства к мёртвому человеку, а вот к живому, зная, что он тебя использовал, предал, бросил, даже ни разу за все эти годы не вышел на связь… Чонгуку требуется большое усилие над собой, чтобы подавить эту клокочущую внутри ярость. И в итоге он под предлогом подышать свежим воздухом выходит на балкон, проигнорировав обеспокоенный возглас Юны «хоть куртку надень!». Чонгук закрывает за собой балконную дверь, чтобы внутрь номера не тянуло холодом и сквозняком, и останавливается у заснеженных перил. Смотрит на кажущийся сказочным в праздничной иллюминации город. Достаёт из кармана сначала пачку сигарет. Закуривает. Потом берёт в руки телефон. Так и подмывает позвонить Тэхёну по видеосвязи и устроить ему микроинфаркт, огорошив сюрреалистичной новостью, но вместо этого Чонгук связывается через мессенджер с организаторами выставки, взяв контактный номер на их сайте. Переписка идёт недолго. Потому что организатор, как только Чонгук написал ему, что хочет купить снимок под номером двадцать четыре, сразу ответил, что тот не продаётся. Чонгук медленно выдохнул сигаретный дым в сторону и объяснил терпеливо и подробно в следующем сообщении, кто он и почему он хочет его купить. Потому что на этом снимке изображён он. Потому что он не давал своего согласия на публичное использование своей фотографии. Потому что Чимин, сука, чёрт бы его побрал, не имел права вообще эту фотографию хранить у себя, ещё и выставлять её, ещё и под номером «24»! Это какое-то издевательство. Чонгук терпеть подобное не намерен. И если надо, придёт завтра ещё раз и сорвёт этот снимок со стены, а потом разорвёт на части. Это ничего ему не даст, но может, хоть дышать легче станет и гнев утихнет? Если бы Чонгук мог, он бы Чимина разорвал на части. Вот тогда его бы точно отпустило. Организатор, уловив с первого раза завуалированную угрозу, что Чонгук реально может устроить им проблемы, а то и потащить в суд, тут же отвечает, что согласует этот вопрос. И Чонгук ждёт. Докуривает уже третью сигарету. И наконец получает ответ: ему назначена встреча завтра в обед для передачи самого снимка и подписания договора о купле-продажи. Чонгук усмехается. Уверен, что в обед он встретится не с менеджером каким-нибудь, а с самим Чимином — к кому ещё организатор бы бегал улаживать вопрос? И Чонгука так и подмывает не прийти. Развернуть наоборот ситуацию, в которой он в рождественскую ночь оказался семь лет назад. Но это не принесёт ему бо́льшего морального удовлетворения, чем если он заберёт у Чимина то, что ему не принадлежит. Он давно не имеет права этим владеть. Поэтому Чонгук приходит по указанному адресу за десять минут до назначенного времени. Пунктуальный, как и всегда. Докуривает сигарету, прежде чем, стряхнув снег с ботинок и капюшона пальто, войти в выглядящий уютно ресторанчик. Не самое популярное, очевидно, место, потому что людей почти нет. Чонгук называет хостесу своё имя, и тот сразу провожает его к нужному столику. Чимин уже там. И кроме него, в зале никого. Чонгук усмехается, потому что пока всё так, как он и предполагал. Ну что ж, Чонгук надеется, их разговор будет коротким и только по делу. В суд он, конечно, на Чимина подавать не станет, но уверен, они смогут договориться и без угроз. Чонгук вешает пальто на вешалку, достаёт из кармана только телефон. На Чонгуке чёрная водолазка и свободные брюки, никаких украшений. Даже проколы в ушах давно затянулись: Чонгук снял весь пирсинг, когда пошёл в армию. У него возникли некие сложности из-за его татуировок, но в итоге ему простили этот его маленький «недостаток», обнаружив у него много других неоспоримых достоинств. Не каждый так самоотверженно пытается сдохнуть, выполняя чужие приказы, а татуировки можно спрятать под одеждой, чтобы не портить памятные снимки и репутацию идеально чистой во всех смыслах корейской армии. Чонгук садится за стол напротив Чимина. Игнорирует официанта, который кладёт перед ним меню и алкогольную карту. Смотрит только на Чимина напротив. Взглядом, которого у него никогда раньше не было: неподвижным, тяжёлым, вязким, неприятным. Шрамов и рубцов у Чонгука раньше тоже не было, а теперь они украшают его коротко бритую голову и лицо. И это забавно, что основную коллекцию он собрал на нелегальных боях, а не в горячих точках. Чимин молчит, Чонгук тоже — он не собирается начинать разговор первым. Ему внезапно становится интересно, что Чимин хочет ему сказать. Или ничего сказать не хочет, а положит сейчас перед ним договор на стол, попросит ознакомиться и расписаться. После чего они по-мужски пожмут друг другу руки, вместо «до свидания» скажут «прощай», лишь бы больше до конца жизни не встречаться, и разойдутся в разные стороны, каждый своим путём. Но Чимин начинать разговор не торопится. Рассматривает Чонгука, видя его вот так, вблизи. Сердце сжимается и обливается кровью при виде всех этих шрамов. У Чимина мелькает догадка, что Чонгук служил или, быть может, до сих пор, но спрашивать прямо не станет. Это не то, что ему сейчас важно. Но то, что волнует по-настоящему, озвучить ещё сложнее. Как вообще начинать такие разговоры? Чимин удивлён, что Чонгук не сбежал без оглядки ещё после той случайной встречи в галерее, если это можно назвать встречей. Издёвка судьбы. — Ты так повзрослел… — в итоге начинает Чимин, озвучивая очевидный факт, словно дурак. Семь лет. Ёбаные семь лет жизни, которые у него отняли, потому что то, что было все эти годы, — это не жизнь, а тупое существование и попытки научиться снова жить, снова дышать. Но у Чимина не вышло. А теперь, когда он увидел Чонгука, и не выйдет. Есть большая вероятность, что после этого разговора, если он вообще состоится и Чонгук захочет его выслушать, Чимин пойдёт и утопится в Сене. Чимин держит обе руки на столе, но к своему кофе так и не притронулся. Он крутит на безымянном пальце левой руки кольцо, делая это неосознанно. Он делает так очень часто, когда уходит в свои мысли и переживания. Чимин не снимал его семь лет. Если снимет, там точно будет светлый след. Забавно, что оно ещё не вросло Чимину в кожу. Он был бы не против. — Я уже и не надеялся тебя когда-нибудь увидеть, — горько улыбается Чимин. — Знаю, что ты не рад ни мне, ни этой встрече. Я бы хотел многое тебе рассказать, объяснить, но не уверен, что ты станешь меня слушать; что тебе это нужно… Но если такая возможность есть, я бы хотел ею воспользоваться, — Чимин старается говорить ровно и осторожно, но внутри всё звенит и ломается. Чонгуку не нужны его надрывные, удушающие слёзы после стольких лет. Чонгуку от Чимина уже вообще ничего не нужно, кроме этого снимка, который у Чимина остался, как память о том, что всё это действительно было. Но Чонгук прав, Чимин не имеет права хранить его. И когда Чимин лишится и этого, от прошлого Чимина уже не останется ничего. А нового никогда и не существовало. Чимин исчезнет по-настоящему. Но может, и к лучшему?! — Прости, что использовал это фото. Знаю, что у меня нет права, как и на то, чтобы просить у тебя прощения. За всё… — И в этот момент голос Чимина ломается, но он сглатывает болезненный ком. Он жалкий. Ему не стыдно предстать таким перед Чонгуком, как и перед кем-либо другим, потому что это Чимин, он таков, каков есть, и нет смысла притворяться. Но Чимин не хочет, чтобы Чонгук думал, что Чимин делает это намеренно, давит на жалость и выпрашивает для себя снисхождение. Оно ему не нужно. Если даже Чимин до сих пор не смог простить своего отца за всё это, то как Чимина должен простить Чонгук? И плевать, что лично Чимин не виноват. Это ничего не меняет и уже не изменит. — Я буду кофе, — внезапно произносит Чонгук и подзывает жестом официанта, перестав давить своим нечитаемым взглядом на Чимина. — Что ты будешь? — коротко смотрит на него, делая вид, что не замечает в упор его эмоционально нестабильное состояние. — Я угощаю. Хоть Чонгук не сказал прямо, что хочет потратить час своей жизни на бессмысленный разговор о прошлом, которое уже не изменить и не вернуть, он заказал себе кофе, который раньше ненавидел, и вроде как уходить не собирается. И если Чимину хочется объясниться, Чонгук его выслушает. Он снова откидывается на спинку дивана и смотрит на Чимина, изучает его бездумно и равнодушно. Думает о том, что если бы кто-то ещё несколько лет назад сказал ему, что Чимин жив, Чонгук бы изошёлся от радости до истерики, даже в Бога бы поверил, посчитав, что это подарок небес, просто чудо, не меньше. И вот Чимин, живой, сидит перед ним сейчас, а Чонгук ловит себя на какой-то болезненной, выстраданной, неправильной и нечестной мысли: лучше бы он всё-таки был мёртв. Думать так неправильно, несправедливо, но Чонгук не может совладать со своими переживаниями. Почему даже столько лет спустя всё ещё так больно?.. Не будь Чимина в его жизни… Всё сложилось бы иначе. Чонгук был бы другим. И мир вокруг него тоже. Но выбор уже сделан, пути назад нет, остаётся только идти вперёд. Чонгук давно уже не ждёт чего-то хорошего, поэтому и встречу эту воспринимает как очередное своё наказание. Заслуженное, наверное. Может, в прошлой жизни он тоже людей убивал? Только не на войне. Хотя по сути какая разница? Последним, кем Чонгук себя когда-либо видел, — это убийцей. А потом ему посчастливилось или нет встретить Чимина, которого он считал своим ангелом, не зная, что тот окажется его ангелом смерти. Мог ли Чонгук поступить иначе тогда? Сделать иной выбор? Мог бы, если бы верил, что встретит Чимина в этой жизни — тогда он бы берёг её и себя. А когда Чимина не стало, собственная ценность перестала для Чонгука что-либо значить. Более того, он реально рассчитывал сдохнуть поскорее, чтобы воссоединиться со своей любовью, но каким-то образом дожил до этого момента… «воссоединения». Чонгук определённо проклят. — Если только плеснёшь мне яду, — усмехается Чимин, невольно дёрнув к себе свою чашку остывшего кофе за блюдце, на котором та стоит. И если Чонгук всё ещё не пресёк эти попытки Чимина поговорить, не заявил твёрдо, что не намерен его слушать, а пришёл лишь за своим снимком, значит, у Чимина есть шанс объясниться. — Семь лет назад… — начинает Чимин, снова глядя на свои руки, на дрожащие, словно у алкоголика, пальцы, которые он заламывает, чтобы скрыть это. Но это не проявление нервов в моменте. Это уже хронический синдром, развившийся из-за слишком частого приступа бессонницы. Тремор не постоянный, но бывают моменты обострения, когда это невозможно контролировать. — Мой отец попал в ситуацию, из которой не было иного выхода. Точнее был, но как бы это парадоксально ни звучало, чтобы остаться в живых, нам всем пришлось умереть, — Чимин всё крепче сжимает пальцы, почти до хруста. — Мы попали в программу по защите свидетелей, потому что отец пошёл на сделку со следствием, выступив главным свидетелем против своего начальника, которого подозревали в крупных финансовых махинациях. Как в чёртовом кино, представляешь? — снова хмыкает со смешком Чимин, но глаза на Чонгука не поднимает. Ему нужно договорить всё, а если он снова взглянёт в эти глаза, которые больше не смотрят так, как раньше, а ранят своим холодом и остротой, он задохнётся раньше, чем выдавит и слово. — Родители приехали в тот канун Рождества. Ничего толком не объяснили. У меня забрали и телефон, и ноутбук, и документы. Ничего не разрешили взять с собой и просто вывели из квартиры, посадив в машину. Мне никто ничего не объяснял. Отец мрачно молчал, а мать безутешно плакала. В самолёте мне дали новые документы, с новой личностью. Теперь меня зовут Ан Хёнвон, и я до сих пор к этому не привык и всей душой ненавижу это имя. Чимин замолкает, когда к ним подходит официант, который принёс Чонгуку его заказ. Чимин давит тяжелый вздох. Бросает мимолётный взгляд на Чонгука, который вежливо благодарит официанта кивком головы, и зрительного контакта не случается, а потом Чимин переводит взгляд к окну. Рассматривает заснеженный и такой на первый взгляд красивый Париж. «Город любви» — как любят говорить многие, приписывая этому городу больше достоинств, чем есть на самом деле. По факту — это унылый, серый и совершенно обычный город, ничем не отличающийся от других. Ведь по сути у каждого города в каждой стране есть своя история, которая придаёт ему особый шарм и красоту, и особенными их делают люди. — Я просил, умолял дать мне возможность с тобой связаться. Как угодно, хоть письмо голубем, мне было всё равно. Но мне запрещали. Отказывали каждый раз, пока не сказали, что если я попробую выйти на связь хоть с кем-то, это может стоить этому человеку жизни, и если я готов идти на такие жертвы, то мне дадут телефон… — Чимин наконец переводит взгляд на Чонгука. По сути ему не нужна его реакция. Чимину хватает и того, что тот всё ещё сидит и слушает, а не встал и ушёл ещё где-то на середине этой болезненной исповеди. — Я не буду говорить сейчас, каково жить с мыслью, что ты для всех, кто тебе дорог, мёртв. Что тебя похоронили заживо и оплакали. Это не имеет значения, и я не для этого всё это тебе рассказываю. Я не думал, что у меня когда-нибудь появится возможность хотя бы просто сказать, что, если бы я мог, я бы никогда тебя не бросил; что все эти семь лет я хранил любовь к тебе и всё ещё люблю тебя, Чонгук-а. Поэтому, возможно, когда-нибудь ты сможешь меня простить. Говорить, что мне жаль, бессмысленно, потому что я никогда не смогу передать словами степень этого чувства. Чимин садится на диванчике ровнее. Быстро смахивает слезу со щеки, которая сорвалась так быстро, что он не успел этого даже заметить. — Я надеюсь, ты счастлив, Гукки. Мне бы этого очень, очень хотелось, — говорит и прокусывает до крови губу изнутри, чувствуя сразу железный привкус во рту. Но он не имеет права давать волю этой истерике. Не сейчас. Он должен продержаться ещё немного. — Разве я похож на счастливого человека, Чимин? — понизив голос, отчего он звучит даже как-то угрожающе, медленно проговаривает Чонгук, удерживая взгляд Чимина. И если раньше Чонгук был тем, кто всегда первым отводил глаза и отчаянно смущался, словно прочитали его тайные мысли, то под таким жёстким, давящим взглядом хочется не просто отвернуться, но и куда-нибудь спрятаться. Кофе стоит на столе перед Чонгуком так и не тронутым. Он заказал его лишь для того, чтобы иметь предлог остаться. Не знает зачем. Даже услышав историю Чимина, он всё равно не знает, что с ней делать. И спрашивает его: — Что ты хочешь от меня, Чимин? Чтобы я пожалел тебя? — не пытается его намеренно задеть, хотя знает, что именно это и делает. Но Чимин, хоть и упомянул вскользь о другой стороне этой истории, он её не знает. Не знает, что пережил Чонгук. Тэхён. Через что они все прошли. — У тебя хотя бы была жизнь, пускай и не та, что ты хотел. Я не жил все эти годы, оплакивая тебя, а теперь ты сидишь передо мной и… — Он проводит рукой по ёжику коротких волос, чувствуя все неровности рубцов, которые останутся с ним до конца его жизни. Хорошо, что она будет недолгой. — Что я должен делать? Я любил тебя мёртвого дольше, чем любил живого. Я уже привык к тому, что ты для меня умер, Чимин. И… кажется, меня устраивает этот расклад, — заканчивает едва слышно, с бесконечной горечью, от которой сам же морщится. Не собирается ничего рассказывать о себе. Зачем? Чимину это ни к чему. И его слова, что Чимин всё ещё его любит… звучат как пустой звук. Чимин даже не пытался его искать, хотя знал, где Чонгук. И раз Чимин рассказывает ему всё это сейчас, значит, программа защиты свидетелей уже не работает. Так почему Чимин не вернулся? Если любит его? Чонгук бы, знай, что тот жив, в сам Ад бы за ним спустился, если бы пришлось, не то что прилетел бы в другую страну. Всего-то тринадцать с половиной часов. И ещё пара часов на наземный транспорт. А в итоге весь этот путь проделал Чонгук, прилетев на выставку фотографа, который запал ему в душу. И который, конечно же, оказался Чимином. Потому что кем ещё мог быть человек, из-за которого Чонгук окончательно не тронулся? Это иронично: сам же Чимин обрёк его на эту жизнь, а потом спас его, когда Чонгук уже реально сидел и думал о том, что вместо того, чтобы отстреливаться и ждать подмогу, можно просто пустить себе пулю в рот. И всё, делов-то. И так смешно, что единственное, что Чонгука в тот момент остановило от принятия этого решения, — это объявление о скором выходе новой коллекции фотоснимков, которые его любимый фотограф готовит к публикации. Чонгуку хотелось их увидеть. Настолько, что он в очередной раз умудрился остаться в живых в откровенно дерьмовой ситуации. Он резко выдыхает и опускает голову, хмуро и напряжённо смотря в кофе, на котором медленно оседает, растворяясь, пенка. Молчит мрачно, уйдя в свои мысли. Обдумывая всё, что от Чимина услышал. — Мне жаль, — наконец произносит он, подняв на Чимина жгучий, чёрный взгляд. — Но тот парень, которого ты любил… его больше нет. Я лишь храню память о нём. Как и о тебе. Я смотрю на тебя и думаю… что ты совсем не изменился. Но я изменился слишком сильно, чтобы узнать в тебе того, кого я любил когда-то. Мне казалось, что любил, — заканчивает глухо, а сам неосознанно тянется рукой к груди. Сквозь водолазку видно очертания только военного жетона, но всегда под ним есть другой кулон, который сцепляется с ним из-за магнетизма. Его неровности Чонгук чувствует своей кожей. И ему надо, наверное, отдать его Чимину, но… Чонгук почему-то не может. Не может расстаться с какой-то безделушкой, ставшей его крестом и талисманом. Зато легко может расстаться с Чимином, когда судьба снова свела их. Но слишком поздно. Чонгук уже не видит никакого будущего. Ни для них с Чимином, ни для себя. Ему давно пора уйти. Возможно, эта встреча дана ему лишь для того, чтобы попрощаться. Попытаться понять, простить хотя бы головой, если сердцем всё ещё не получается, и отпустить. — Прости меня, — говорит он тихо. Чонгук не должен был терять веры, должен был до последнего надеяться, что Чимин всё-таки жив и всё это какая-то ужасная ошибка. Если бы он не отчаялся, он смог бы Чимина дождаться. Но Чонгук не врёт, когда говорит, что того человека, которого любил Чимин и который любил Чимина, как выяснилось, больше жизни, уже нет. Чонгук не любит никого. В нём что-то сломалось. И ему кажется, что навсегда. Чимин думал, что больнее уже быть не может; что внутри не осталось ничего, что может снова ломаться с таким хрустом, что, кажется, этот звук можно услышать даже вот так, не прислоняясь к его груди. Но, оказывается, ошибался. Потому что сейчас больно так, как не было ещё никогда. Так, как кажется невозможным. Но он заслужил это всё… Он не ждал от Чонгука ни прощения, ни понимания, а потому не испытывает разочарования. Всё закономерно, как и должно быть. Чимин знал, на что идёт. И рассказывать, что то, как он жил, — жизнью не назовёшь, как-то себя оправдывая, он не будет. Это несправедливо и нечестно. И при всём понимании всё равно не может заставить себя не чувствовать то, что чувствует. Слёзы катятся по щекам бесконтрольно, и нет смысла их стирать. Этот поток не остановится, как бы яростно он ни стирал его с лица. Может, наконец уже захлебнётся в этих слезах окончательно?! Сделает всем, а главное себе, одолжение. Оправдает наконец статус мертвеца. — Ты не должен… — проглатывает истерику, чудом не срывается на неё. — Тебе не за что извиняться, Чонгук-а. Только не передо мной, — мотает отрицательно головой, не принимая эти извинения, которые полосуют Чимину душу. — Мне тоже жаль… Если бы я мог всё исправить… Я не жду жалости, она мне не нужна. Мне просто нужно было сказать правду. А что с ней делать, решать только тебе. Я благодарен тебе за то, что ты вообще меня выслушал, хотя ведь мог этого и не делать. Спасибо… У Чимина сипит голос, что приходится прокашляться. Он теребит ворот лонгслива, будто тот его душит, как накинутая на шею петля. Хотя он бы сейчас от неё не отказался. Прижимает руку к груди, где в районе сердца висит на длинной цепочке второе кольцо. Парное к тому, что он носит вот уже семь лет. Тот самый подарок, который он так и не смог подарить Чонгуку в канун Рождества. Их парные кольца, где он сделал на внутренней стороне гравировку с их инициалами и короткой фразой на английском «до Луны и обратно». На его пальце кольцо с инициалами Чонгука, и будь они, наоборот, рельефными, отпечатались бы на коже за столько лет. Но отдавать Чонгуку его кольцо нет никакого смысла. Там инициалы Чимина, которые для Чонгука уже ничего не значат. Вероятно, это будет единственное, что Чимин заберёт с собой в могилу. Чонгук молчит и смотрит в окно. Не уходит, хотя кофе давно остыл, но вряд ли Чонгук всё равно мог бы сделать глоток, когда горло стянуто спазмом так, что даже дышать тяжело, не то что глотать. Он пытается понять, изменилось ли хоть что-то после этого разговора. Жалеет ли он, что пришёл сюда, сам же став инициатором этой встречи так или иначе? Хотел ли он услышать эту правду? Смогла ли она повлиять на восприятие ситуации Чонгуком? Да, он прекрасно понимает, что Чимин такая же жертва, как и он. И что никто из них не виноват. А если уж искать виновного, то Чонгук сам идиот, который похерил свою жизнь, встав на путь саморазрушения. Но он не мыслил своей жизни без Чимина. А теперь, когда тот появился вновь… Он поворачивает голову и снова на Чимина смотрит, дав ему время и возможность успокоиться. И когда он видит его слёзы, почему-то вспоминает, как плакал Тэхён, когда Чонгуку пришлось сказать ему «правду». Это было ужасно. У Чонгука словно его сердце разбилось дважды, уже не на осколки, а просто в пыль. И Чонгук знает, что Чимин плачет не первый раз. Но даже не знает, как помочь ему. Потому что то, что Чимину нужно, Чонгук ему дать не может. — У меня билеты на завтра, — говорит он. — Я прилетел только для того, чтобы посетить твою выставку. Но Париж оказался симпатичнее, чем я думал. Я бы сдал билеты, если бы ты показал мне город. Откровенно говоря, Чонгук не знает, зачем это делает. Только продляет их страдания. Иногда самое гуманное, что можно сделать, — это обрубить всё разом, не затягивая с этим решением. И Чонгук был уверен, что сделает именно это. Слова Чимина о любви не смогли его убедить — для Чонгука они прозвучали больше, как оскорбление, словно тот очень некрасиво выразился о мёртвом. Но его слёзы… Чонгук не видел, чтобы Чимин так плакал. И он хотел бы этого никогда не видеть. — Чонхён и Юна тоже здесь, — неожиданно добавляет раньше, чем получает от Чимина ответ. — Я не знаю, хочешь ли ты увидеться с ними и нужно ли им знать, что ты… здесь. Но если ты хочешь… — опять не ждёт ответа и перескакивает на следующую мысль: — У них родился сын. Ты видел его вчера, — сообщает, потому что ему кажется, что для Чимина это важно. Тот был в очень тёплых отношениях и с его братом, и с Юной, и его наверняка хоть немного утешит то, что у них всё отлично. — Тэхён женился, — выдаёт ещё один сногсшибательный факт. — А потом развёлся. И теперь хочет жениться снова. Мы уже делаем ставки, сколько на этот раз его хватит, — ухмыляется криво и снова трогает подвеску на шее. Знает, что должен сделать, но оттягивает этот момент. Хотя бы ещё на пару дней, если Чимин согласится провести с ним это время. Но Чимин так и не может выдавить из себя ответ, который более чем очевиден, потому что от всего сказанного Чонгуком уже не может держаться. Его просто рвёт на куски, на части. Чимин яростно кусает губы, но потом всё-таки закрывает лицо руками и начинает рыдать. Так горько, будто это у него кто-то умер, а не он для всех. Он рад, что у всех всё хорошо, но не может сдержать этой горькой обиды за то, что не был частью всего этого. Его будто за что-то очень жестоко наказали, заставив смотреть на то, как умирает всё, что было ему дорого, не дав возможности что-то сделать, как-то это остановить. За столько лет Чимин так ни с кем и не сблизился. Даже в качестве знакомых, не говоря уже о дружбе и тем более отношениях. Чтобы элементарно иметь возможность просто с кем-то поговорить одинокими и холодными вечерами. Не смог бы, даже если бы хотел. Но он и не хотел. Для него всё ещё были в сердце все эти люди, которых он считал своей семьёй: Тэхён, Чонхён, Юна и… Чонгук. Ему никогда и никто не смог бы их заменить. Говорят, что прошлое нужно отпускать. Нельзя цепляться за то, чего больше нет и не будет. Правильно говорят. Но только в том случае, если человеку важно и нужно его будущее. А у Чимина его нет. Как никогда и не было. Оно оборвалось семь лет назад. И кто-то может сказать, что у него ведь всё хорошо. Он не бедствует, занимается любимым делом, но по факту это единственное, что у него осталось. Возможность фотографировать. Хотя характер его работ значительно разнится с тем, как Чимин снимал, когда был моложе; когда жил лучшую свою жизнь. И эта выставка была первой и станет единственной. Не ради денег, славы или всеобщего признания — Чимин давно уже был на слуху в сети и его работы были в свободном доступе. Вероятно, эта выставка была чем-то вроде точки, последнего финального штриха в его неудачной и мрачной истории. Чимин не собирался рыдать. Чёрт! Жалкий кусок дерьма. Вот как он себя чувствует. Кем и является. Старается успокоиться, но будто становится только хуже. Ему бы покричать, чтобы сорвать голос к ебеням. А потом и самому сорваться. Чонгук же замирает на долгие доли секунды, растянувшиеся в дурную бесконечность: у него часто возникает это чувство, словно время рвётся, и он ухает в образовавшуюся дыру, даже не понимая толком, что происходит. И как бы жутко это ни ощущалось, это даёт ему неоспоримое преимущество: пока весь мир застывает, у него есть больше времени на принятие решения. Это много раз спасало ему жизнь. Но сейчас он чувствует, что должен спасти не себя. Чимин только заходится, а Чонгук уже оказывается рядом, решительно и без колебаний пересев на диванчик к Чимину. Тянет его к себе, обхватив обеими руками, и то ли плохо контролирует свою силу, то ли намеренно даёт Чимину почувствовать крепость своих объятий, но едва не затаскивает его к себе на колени, когда прижимает плотнее. И когда Чимин уже не сдерживается, заливая горькими слезами его водолазку, Чонгук машинально поднимает одну руку выше, к его шее, и вплетает горячие пальцы в прохладные волосы. Гладит их неспешно, перебирает, так или иначе вынуждая отвлекаться на эти мягкие прикосновения. Но не просит Чимина перестать плакать, давая ему возможность выплеснуть всё, что копилось годами, надеясь, что после Чимину станет легче дышать. Когда сам Чонгук тихо и безмолвно в его слезах утонет. Он уже делает вдохи через раз, потому что воздуха не хватает. И ему бы тоже заплакать. Пожалеть Чимина. Себя. Но он не может. Он уже очень давно не плакал, словно и этого его лишили, не только смеха, улыбок, радости жизни. Но так даже проще: ничто не отвлекает и энергия не тратится впустую. И Чонгук мог бы пафосно сказать, что таким его сделала война, но на самом деле таким себя сделал он сам, выбрав для этого те условия, которые ему в этом помогли. И он думал, что ничего страшнее войны нет. А теперь он проживает с Чимином его эмоции и понимает, что есть. Невозможно сравнить то, через что прошёл Чонгук, с тем, через что проходит до сих пор Чимин. У Чонгука был выбор. За Чимина выбор сделали другие, поставив его перед фактом, что двадцать лет его жизни будут уничтожены, как и всё, что он любил и что наполняло эту его жизнь. У него забрали всё, не оставив ничего, хотя лучше бы забрали саму жизнь. Чонгук знает это чувство. Он чувствовал всё то же, когда у него забрали Чимина. Но прошло слишком много времени. При всём желании попробовать начать сначала, когда они вновь встретились, Чонгук не может. В нём не осталось ничего — лишь пустота, которую ничем не заполнить, сколько ни старайся. И даже этот жест, на который он решился моментально, услышав только первый надрывный всхлип, словно старый рефлекс, фрагмент из прошлого. Когда-то Чонгук так всегда делал, когда ему хотелось кого-то утешить и поддержать. Сейчас же осталась лишь тупая механика движений. Чимин затихает не сразу. Давится слезами. Но чужое тепло, этот запах, который Чимин и не надеялся когда-нибудь вновь вдохнуть, и эти прикосновения… Чимин не хотел, чтобы его кто-то утешал и жалел, особенно Чонгук, но так эгоистично не хочется от всего этого отказываться. Хотя бы ещё один раз он всё это почувствует прежде, чем его сердце наконец не выдержит. Чимин не хватается отчаянно руками за Чонгука, словно бы в попытке его удержать, не тянет его ближе и не зарывается лицом в основание его шеи, чтобы вжаться ещё теснее. Он больше не имеет на всё это права, поэтому покорно и с благодарностью принимает и то, что Чонгук ему даёт сам, хотя вообще не должен. Истерика стихает. Чимин всхлипывает реже, через раз. Дышит ровнее, а чужие пальцы в волосах поднимают ворох давно позабытых мурашек. Так забавно, они с Чонгуком были в отношениях всего-то несколько месяцев, а любовь к нему Чимин пронёс сквозь все эти семь лет, потому что Чонгук был для него единственным, тем, с кем было взаимно и так сильно и глубоко. Говорят, что первая и искренняя любовь не забывается. Никогда. Остаётся с тобой на всю жизнь. И с этим Чимин даже спорить не будет. Потому что для него это так и есть. Он наконец успокаивается окончательно. Смирно сидит в объятиях Чонгука, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть, но руки от лица всё-таки осторожно убирает, опустив вниз неосознанно лишь одну, касаясь бока Чонгука поверх его водолазки так аккуратно, словно боится причинить боль или вред, сделать неприятно. — Я покажу тебе Париж. Покажу всё, что захочешь… — наконец подаёт голос, который хрипит безбожно. Не может надышаться чужим запахом. Чонгук коротко хмыкает, услышав последнюю фразу, и он бы грубо пошутил в стиле армейских шуточек про «мокрых кисок», но понимает, насколько неуместно и цинично это прозвучит после того, как Чимин едва всю душу не выплакал. Поэтому Чонгук молчит. Продолжает его гладить, даже если Чимин уже успокоился. Ему просто нравятся тактильные ощущения, они приятные. Он не задумывается о том, кого именно сейчас ласкает, слишком сильно абстрагировавшись и от этого момента, и от Чимина, чтобы не увязнуть вместе с ним в этом эмоциональном болоте. Чонгук из него пять лет выбирался не для того, чтобы угодить в него снова. Когда Чимин пробует осторожно отстраниться, потому что сидеть вот так и дальше уже как-то неправильно, Чонгук его отпускает без малейшего сопротивления. Но не отсаживается снова на своё место, оставшись рядом. Внимательно на Чимина смотрит, пока тот пытается стереть влагу с лица, после чего молча подаёт ему салфетки, дотянувшись до салфетницы на краю стола. Увы, он не галантный кавалер, который всегда в кармане носит носовой платок, чтобы протянуть его даме. А когда Чимин говорит, что ему нужно в уборную, то Чонгук молча встаёт и пропускает его. Садится обратно на диван и смотрит на чашку Чимина с недопитым кофе. Вспоминает его кухню, куда попал, когда полиция проводила обыск квартиры Чимина. И ту кружку, которую увидел тогда на столе. Он даже не смог к ней прикоснуться, а сейчас тянется рукой и проводит кончиками огрубевших пальцев по ободку. Тепла уже нет: напиток давно остыл. Сердце Чонгука, кажется, тоже. Чонгук снова встаёт, когда Чимин возвращается. Чонгук такой вышколенный, с отточенными до автоматизма движениями, как идеальный солдат, для которого Чимин — его командир. Он уступает ему проход, выражая уважение, и не садится, пока Чимин не занимает снова своё место. Он мог бы уйти, когда Чимин ещё был в уборной, умывался и приводил себя в порядок, но не сделал этого. В конце концов, он сам предложил продолжить их бессмысленное общение. Знал бы он только зачем. Чимин благодарит его мягкой улыбкой, такой привычной, как и раньше… Сидит и смотрит в стол, потому что смелости взглянуть на Чонгука, когда уже не напротив, а вот так рядом, совсем нет. Чонгук почему-то не пересел обратно на свой диван, решив остаться подле Чимина — на случай, если опять надо будет его хватать и спасать. — Я бы очень хотел увидеться с Юной и Чонхёном и их… сыном, — наконец подаёт голос Чимин, хотя это даётся нелегко, несмотря на то что он уже успокоился. Но произносить это всё равно трудно, потому что кажется таким нереальным, хотя Чимин видел этого ребёнка своими глазами. — Хотя, признаться честно, я подумал, что это твой ребёнок, — давит какой-то смешок, чувствуя себя дураком. — Но я не уверен, что это правильно. Вот так врываться в их жизнь… Боюсь, что сделаю только хуже… — честно признаётся Чимин и говорит логичные и вполне очевидные вещи. Снова неосознанно крутит кольцо на пальце. Так скоро и мозоль появится. — А насчёт Тэхёна… я даже не удивлён, — снова как-то болезненно смеётся. — Я рад, что он всё такой же, — улыбается, хотя внутри всё разодрано в ошмётки. И всё-таки Чимин невольно поворачивает голову к Чонгуку. — Он хорошо прикидывается таким же, — говорит Чонгук задумчиво. — У меня так не получается. Он более убедителен. Я говорил, что он зря не пошёл на актёра. Такой талант пропадает. — И Чимин снова видит эту кривую ухмылку, какой у Чонгука никогда раньше не было. Как у человека с инсультом, который пытается улыбнуться, но мышцы его лица попросту не отзываются, делая мимику какой-то жуткой и отталкивающей. И судя по значительному рубцу на голове, у Чонгука вполне могут быть проблемы с функционированием центральной нервной системы. И они у него правда есть. Но проявляются иначе. — Это и я ему когда-то говорил, — задумчиво тянет Чимин, поджав губы. Старается поддержать эту шутку, хотя никому из них на самом деле не весело. — Актёр от Бога… — вздыхает, хмыкнув. Хотелось бы, чтобы этот талант Тэхён применял совсем не для того, чтобы скрывать свои истинные чувства и переживания, но, увы, уже ничего не поделаешь. Чимин бы очень хотел увидеть друга, которого ему не хватало не меньше, чем Чонгука. Но Чимин не уверен, что выдержит, но точно знает, что первое, что сделает Тэхён, когда его увидит и всё поймёт, — это ударит. А Чимин даже сопротивляться не станет. — Я сохранил все твои вещи, — внезапно произносит Чонгук и смотрит на Чимина. — Мне разрешили их забрать, когда… — Не договаривает почему-то. — И фотоаппарат твоего дедушки, и все снимки, которые ты делал… Я могу выслать тебе всё по почте, если ты больше не планируешь возвращаться в Сеул. Надеюсь, Чон-и не запрятал их хрен знает куда, — бормочет уже себе под нос, но не сомневается в том, что Юна точно помнит, куда убрали все коробки. Она даже более ревностно, чем Чонгук, относилась к вещам Чимина, которые им всем бессмысленно хотелось сохранить. Не как память, а словно они всё-таки глубоко внутри продолжали надеяться, что Чимин вернётся и важно ценные для него вещи сберечь. У Чимина снова стягивает горло, но рыдать опять он не будет. Сгрызёт себе всю слизистую во рту, но сдержится. И он правда прикусывает уголок губы изнутри. Пальцы дрожат. — Я… — пытается начать Чимин, но осекается, потому что голос ломается. Прочищает горло, собираясь. — Когда такое происходит, хорошо понимаешь, что для тебя в жизни действительно является ценным. И это точно не вещи… — не хочет показаться грубым, сказав, что ему ничего из этого не нужно. Возможно, только камера дедушки, как вещь, оставшаяся от него на память. — Но спасибо. Не думал, что хоть что-то из моей прошлой жизни сохранится, — Чимин смотрит на Чонгука и всё равно будто не верит в это, что тот перед ним; что он правда настоящий. — Я бы хотел вернуться… домой, — так странно это говорить. Семь лет у Чимина по факту не было этого места, потому что его дом был не местом, а человеком, как оказалось. — Париж красивый, но не так очарователен, как может показаться на первый взгляд. Но я не буду портить тебе впечатление, а проведу достойную экскурсию, — улыбается искренне. И Чимин правда хочет и всегда хотел вернуться в Сеул, но боялся. Он там чужой. Живой мертвец. Но теперь, когда правда наконец раскрылась, а угрозы больше нет ни для кого, наверное, он может это сделать, но не уверен, что получится. Если это их с Чонгуком последние дни общения, Чимин вряд ли сможет жить там, где так или иначе будет искать глазами в толпе знакомые черты лица. Сойдёт с ума раньше. Чонгук не поворачивает к Чимину голову, смотрит на него краем глаза. Долго. И молчит. Словно ему больше нечего сказать, кроме… — Мне пора, — говорит он, в самом деле не рассчитав, что их встреча так затянется. Он обещал Чонхёну, Юне и, главное, Юлю, что пойдёт с ними на ледовое представление, которое в гробу видел, но слово уже дал. — У тебя есть мой номер. Пиши, когда будет время поработать моим экскурсоводом. Достаёт из заднего кармана бумажник, чтобы оставить и деньги за заказ, и чаевые. И Чимин невольно видит в отделении для удостоверения не документ, а две фотографии. На одной Юль, ещё новорождённый, со смешным чубчиком из волос на голове — Чонгук явно вырезал его лицо из большого снимка, обрезав человека, который держал малыша на руках, и сложно даже сказать, была это Юна или Чонхён. А вот вторую фотографию Чонгук обрезать не стал, но он закрыл третьего человека на ней фотографией племянника, оставив только двух: себя и Тэхёна. Но Чимин знает, что третий человек на фото — это он. Он помнит это фото. Помнит даже, что сделал его Намджун, когда они попросили его, потому что хотели иметь какой-то совместный снимок с той самой октябрьской поездки в горы. Когда Чонгук смотрит на их счастливые лица и улыбки до ушей, так что даже глаз не видно, хотя это, наверное, больше из-за слепящего солнца, ему не верится, что с ним это вообще было. Он едва ли себя на этом фото узнаёт. Он выбрал его, потому что ему нравится здесь Тэхён. И Чимин, на которого последние годы попросту не хватало сил смотреть: резало, как по живому. И когда Чонгук уходит, Чимин так и продолжает сидеть в этом ресторане, глядя на обе нетронутые чашки с кофе, которые давно остыли. Чонгук, спрашивая Чимина о желании встретиться с Чонхёном и Юной, поселил в Чимине какую-то надежду на то, что, быть может, у него есть шанс вернуться, что-то наладить. Как прежде уже, конечно, ничего не будет, Чимин это понимает слишком хорошо. Но перед глазами этот снимок… И осознание того, что спустя столько лет ему действительно больше нет места в жизнях этих людей, даже несмотря на то что он сам оказался заложником ситуации, слишком чёткое и буквально ощутимое. Но у Чимина есть ещё эти несколько дней, которые он сможет провести с Чонгуком, и он согласился, как самый настоящий изощрённый мазохист, разрушающий себя до основания, чтобы не осталось даже следа.