FRI(END)S

      Чонгук проходит мимо цветочной лавки. Скользит равнодушным взглядом по витрине, находя живые цветы посреди зимы приятно радующими глаз, и замечает в углу скромный букетик морозника. Узнаёт эти цветы и проходит мимо. Делает не больше десятка шагов и останавливается. Застывает на месте, понимая, что хочет вернуться, но не зная, стоит ли это делать. Этот жест с его стороны будет воспринят однозначно неправильно, а Чонгук не хочет давать никаких двойных посылов и ложную надежду и запутать всё ещё больше по итогу. Но почему-то не может пройти мимо. Даже шага вперёд сделать не может. Хмурится, колеблется ещё несколько секунд и всё-таки поворачивается назад. Возвращается к витрине и смотрит на букет морозника. Он такой маленький и непримечательный на фоне других роскошных и ярких цветов, но Чонгук едва ли замечает их. Вспоминает о том морознике, который остался с ним, словно их с Чимином ребёнок, который потерял одного из родителей, и тогда на Чонгука легла вся ответственность за эту маленькую жизнь. Чонгук помнит, что морозник стал вянуть и засыхать, возможно, ему было жарко в доме, хотя Чонгук всегда вовремя поливал его, поставил рядом с горшком и увлажнитель, и ультрафиолетовую лампу, которую купил специально. Но цветок всё равно не хотел жить. Прямо как Чонгук, кто бы какие усилия для этого ни прикладывал. И в итоге Чонгук отнёс его в тату-салон к Юне и оставил там на окне, приклеив к горшку стикер и написав: «заберите меня, пожалуйста, домой. я замёрз». Морозник забрала себе одна из клиенток, которая оказалась по совместительству флористом. Чонгук не знает о его дальнейшей судьбе, но почему-то уверен, что та девушка смогла о нём позаботиться. Её так тронула эта записка. Знала бы она, что это был на самом деле крик чьей-то души… С тех пор Чонгук перестал замечать холод. И сейчас, когда на улице минусовая температура, он идёт в распахнутом пальто, позволяя снегу оседать на своей водолазке и штанах. Ему правда не холодно. Но когда он берёт в руки этот маленький, хрупкий букетик, хочется сразу спрятать его под полу пальто, чтобы защитить и от непогоды, и от ветра, и от снега. Но в этом нет смысла, потому что этим цветам правда хорошо на холоде — хватает тонкой бумажной обёртки только для того, чтобы нежные листики и лепестки не помялись. Чем ближе Чонгук подходит к тому месту, где они договорились с Чимином встретиться, тем медленнее становится его шаг. Он всё больше сомневается, что поступает правильно. И речь не только о цветах, которые он купил точно не для себя и выкинуть всё равно не посмеет, потому что они такого отношения не заслужили. Чонгук не может понять, стоило ли вообще эту встречу организовывать. Вероятно, правильно было бы всё закончить и поставить точку ещё в том ресторанчике, где они виделись вчера. Забрать снимок, как и собирался, и снова исчезнуть из жизни Чимина… Ан Хёнвона. Им не следовало пересекаться. Потому что Чонгук скоро отправится в свой последний путь, а теперь чувствует, что потащит Чимина за собой, потому что вряд ли тот сможет отпустить его так легко. После их разговора. После этих цветов и этой встречи, которая, ещё даже не начавшись, уже напоминает их последнее неудавшееся свидание на Рождество. «Что ты творишь?» — спрашивает себя Чонгук на каждом шагу и в конце концов вовсе останавливается. Смотрит в полной растерянности на букет в своей руке. Он в самом деле купил его? И собирается Чимину подарить? Может быть, тогда стоит уже отдать и кулон? Ещё и поделить его на две части, как подразумевалось изначально, чтобы у Чимина точно не осталось ни шанса выжить после того, как Чонгук уйдёт. Чонгук ведь прекрасно понимает, что Чимин всё ещё привязан к нему; что у него до сих пор есть чувства к тому Чонгуку, семилетней давности, и он не готов с ними расстаться по какой-то причине. Это всё так неправильно — то, что Чонгук делает, но он не знает, почему так поступает и почему не может иначе. Как будто… он что-то пытается воскресить? Исправить? Он только сделает хуже. Не надо было это всё начинать… И в тот момент, когда он уже собирается развернуться и уйти, он слышит оклик и снова замирает, как вкопанный. Медленно оборачивается и видит Чимина, который узнал его издалека и уже спешит навстречу. Чонгук медленно опускает руку с букетом вниз, позволяя ей безвольно повиснуть вдоль тела. Как будто его поставили к стене и он готовится к расстрелу, молча и смиренно принимая свою участь, даже если сердце от страха неминуемой гибели готово едва не из груди выпрыгнуть. Чонгуку правда страшно. Страшно так, как уже давно не было, и он почему-то думал, что уже никогда ничего подобного не испытает. Но вот он видит Чимина, который идёт к нему по заснеженной улице, и хочется просто трусливо сбежать. Только сейчас Чонгук, столкнувшись со своими истинными чувствами, понимает, что не вывозит. Что он эту встречу точно не переживёт, а если вдруг ему опять «повезёт» спастись в самый последний момент, кара его всё равно настигнет. Он за всё заплатит. С процентами. Ему надо всё закончить. Сказать Чимину правду. Отдать ему то, что принадлежало Чимину изначально, вырвав из своего сердца все чувства и воспоминания, связанные с этой вещью, и вернуться туда, где осталось для него единственное место в этом мире. Где он снова окажется среди «своих». И вся эта поездка в Париж покажется не более чем прекрасным сном, который лишь приснился ему. Ведь только во сне он смог бы встретить живого Чимина и вновь увидеть его улыбку, от тепла которой холод наконец отступает. И Чонгук говорит себе, что это снег тает на его лице, скатываясь по щекам. Из-за снега и расстояния Чимин не сразу замечает, что что-то не так. Торопится, стараясь не поскользнуться на снегу. Не бежит, хотя по правде очень хочется разогнаться и заключить Чонгука в объятия с разбегу, буквально накинувшись на него. Вся эта праздничная атмосфера, преддверие Нового года, играющая буквально из каждого переулка и магазина рождественская музыка невольно заставляют думать, будто они вернулись на семь лет назад; что Чимин таки пришел на то их свидание в Рождество; что они не потеряли полжизни. Но Чимин запрещает себе думать об этом, отбрасывая все эти мысли подальше. Он далеко не идиот и прекрасно понимает, что сегодняшняя встреча ничего не значит. Чимин не может сказать, что со стороны Чонгука это жест, сделанный из жалости, после того, как он всё Чонгуку рассказал. Быть может, это просто дань памяти тому, что между ними было, их любви, которую нужно закончить правильно. Чимину это не поможет, но, возможно, это нужно Чонгуку, чтобы жить дальше? Чимин наконец останавливается возле Чонгука. Достаёт руки обратно из карманов пальто. Но даже не знает, как поздороваться. Жать руку по-мужски — глупо. Они не просто давние приятели, которые таковыми никогда и не были друг для друга. И даже не друзья. Поэтому Чимин так и стоит, как дурак. Словно и речь забыл. Но стоит ему присмотреться к лицу Чонгука, как он понимает, что то влажное не от снега, а глаза глядят так, будто Чимин и правда призрак. И внутри мгновенно всё покрывается корочкой льда, Чимина тревожит выражение чужого лица. — Что-то случилось? — тут же порывисто спрашивает. Тянет машинально руку к плечу Чонгука, но так и не касается его, остановив буквально в миллиметре и сжав пальцы в кулак. — Ты в порядке? — озабоченно осматривает Чонгука с ног до головы и только сейчас замечает в одной из его рук, опущенных вдоль тела, маленький букет цветов. Невольно застывает на нём взглядом, видя эти белые цветки, выглядывающие из бумажной обёртки. Морозник. Его любимые цветы… Чимин не знает, как правильно это воспринимать, но, вероятно, точно не так, как можно было бы, будь это их с Чонгуком свидание. Но, увы, это не оно и никогда им уже не будет. Тогда зачем Чонгук их купил? — Да, да, в порядке, — поспешно произносит Чонгук, словно очнувшись. Он мог сделать это неловко, но выходит как-то обыденно, словно Чимин попросил его по дороге купить ему кофе, но вместо него Чонгук протягивает ему букет, подтверждая, что эти цветы предназначаются именно Чимину. И Чонгук купил их для него. Чимин так и не получил свой подарок на то Рождество… А Чонгук уже никогда не осмелится его ни подарить, ни даже сам включить, чтобы пересмотреть: уверен, у него сердце разорвётся от невыносимой боли утраты и тяжести сожалений ещё на середине. Чонгук хотел тогда подарить Чимину свою любовь и своё сердце, а в итоге ему пришлось это всё похоронить, как и все их воспоминания. Чимин только хлопает ресницами. Было логично, что Чонгук купил цветы не для себя, но всё равно Чимин, как заторможенный и туго соображающий, принимает этот букет. Смотрит то на него, то на Чонгука. Не радуется этим цветам, как мог бы раньше, но букет сжимает в пальцах до хруста бумажной обёртки. — Куда пойдём? — спрашивает Чонгук, убрав руки в карманы пальто. Не потому что вдруг стало холодно, тогда он бы застегнулся, а просто не зная, куда их деть. Боится, что снова сработают старые рефлексы, и он или Чимину свою руку предложит, или вовсе сам его за руку возьмёт. Но выдерживать между ними социальную дистанцию он не собирается. Идти рядом ему никто не запрещал. Чонгук пребывает в некой растерянности, потому что не может понять, кто они друг другу и связывает ли их хоть что-то теперь, кроме общего прошлого и возникших когда-то взаимных чувств. На первый взгляд, Чимин совсем не изменился, только стал старше и статнее, но почему-то Чонгук не может отделаться от мерзкого ощущения, что он совсем его не знает. Хочется привычно закрыться и дистанцироваться, даже не пытаясь наладить контакт. Чимин наконец приходит в себя, отмирает, спохватившись, что он вроде как гид для Чонгука на этот день. Правда не сможет сопроводить их прогулку красивыми историческими рассказами или собственными историями, потому что их нет, а городом он не интересовался от слова «совсем». По факту Чимин его ненавидит, как ненавидел бы любой другой, куда бы их с семьёй ни переселили. — Как любят говорить многие, «побывать в Париже и не подняться на Эйфелеву башню — преступление». Поэтому, если хочешь, можем начать с неё, — предлагает Чимин, чуть ёжась. День морозный, зато снег не тает. Если бы Чимин любил его, как и раньше, то обязательно этому бы обрадовался. Но в любом случае это лучше, чем дождь и месить болото и слякоть под ногами. Было бы совсем уж уныло и жалко. — Я слышал что-то менее приличное про Елисейские поля, — хмыкает Чонгук, смотря перед собой, но невольно фокусируясь на Чимине на перефирии зрения. Когда-то его завораживала любая архитектура, но уже давно нет, и поэтому он может только делать вид, что его интересуют городские пейзажи. Для самого Чонгука кричаще очевидно, что он использовал прогулку по городу лишь как предлог совершить этот рождественский променад с Чимином. До башни не так далеко, поэтому они, понятное дело, идут пешком. Парижское метро — последнее, что Чимин бы хотел Чонгуку показывать. — Наверху, должно быть, будет ещё холоднее, но панорама Парижа должна это компенсировать, — как-то неловко пытается не молчать Чимин. — Я надеюсь… По правде, сам Чимин на башню никогда не поднимался. Да, за столько лет ни разу. По двум причинам: ему было абсолютно насрать, и он по-прежнему боится высоты. О чём Чонгук до сих пор не знает. Чимин как-то упустил этот факт своей биографии, не рассказав о нём тогда, когда они были вместе: не было повода. Но он готов потерпеть, потому что ему банально хочется разделить чужие впечатления. У входа в башню, как обычно, много людей. Туристы здесь есть в любое время года. Чимин покупает им два билета до самого верха, где расположена главная смотровая площадка. На уровне ниже есть ресторан, но Чимин не уверен, что Чонгук захочет там сидеть и обедать. Хотя с таким количеством туристов там и места не будет, даже если просто выпить кофе и отметиться, что они там были. Они топчутся в очереди у входа в саму башню, где большой лифт должен поднять их на самый верх, а Чимин морщит нос, когда на него оседает холодная снежинка и тут же тает, превращаясь в каплю. Он всё ещё не знает, о чём говорить. Боится Чонгука расспрашивать о том, как тот жил и чем сейчас занимается. У Чимина появилось предположение ещё тогда, в ресторане, исходя из внешнего вида Чонгука, что тот служил или до сих пор служит. Но даже это уточнить не решается. Кое-что в Чонгуке всё-таки осталось неизменным: он не слишком активный собеседник. И раньше был молчуном, а теперь и подавно. Но тогда это казалось лишь из-за его неуверенности, а теперь от неё и следа не осталось. Это скорее все вокруг чувствуют себя неуверенно, особенно когда встречаются с ним взглядами. От Чонгука не исходит никакой агрессии, но ощущается скрытая угроза. Интуитивно понимаешь, что перед тобой не простой смертный, а человек, которого в течение пяти лет учили делать лишь одно — убивать людей. И из-за этого Чонгук, даже видя перед собой гражданских, машинально воспринимает их лишь как обезличенные цели. Зато Чимин компенсирует собой с лихвой отсутствие эмпатии и сопереживания, вызывая в Чонгуке столько эмоций, сколько не может даже вид с обзорной площадки Эйфелевой башни. И всё-таки один короткий комментарий Чонгук себе позволяет: — Жаль, нет камеры. Раньше он любил делать панорамные снимки. Ещё больше он стал любить их, когда технологии позволили сохранять цифровые изображения в отличном разрешении, когда при увеличении можно рассмотреть все детали. Но красота мира Чонгуку больше не доступна: не захватывает дух, не трепещет сердце, не загораются восторгом глаза. Чонгук остаётся полностью равнодушен к увиденному. Но снова не к Чимину. Он уже давно заметил его тревожное состояние, научившись очень чутко реагировать на подобные вещи — тут хочешь-не хочешь психологом станешь, если тебе надо отличить очередного боевика или смертника от обычного гражданского лица, которыми они не только умело прикидываются, но и безжалостно прикрываются. — Всё нормально? — чтобы быстро и эффективно Чимина переключить, Чонгук кладёт руку на его плечо, и она ложится непривычной тяжестью. Но это неожиданное прикосновение со спины работает, и Чимин смотрит на него, а не с опаской косится за ограждение, к которому они подошли. — Высоко? — безошибочно угадывает Чонгук. Видел он лица других парней, когда во время обучения их первый раз подняли в воздух и сказали прыгать по команде «пошёл!». Вот его сослуживцы имели примерно такой же, как Чимин сейчас, бледный вид. Чонгук, правда, не успел им тогда насладиться, потому что вызвался прыгать первым. И ему даже грела душу мысль, что парашют может заклинить и он разобьётся. — Д-да… — Чимин не в состоянии солгать, потому что у него уже начинает едва не кружиться голова. Он неосознанно пятится назад, чтобы отойти подальше от ограждения. Неизбежно врезается в кого-то спиной, успев на автомате бросить «пардон». У него снова дрожат руки и становятся влажными ладони, отчего бумажная обёртка букета липнет к коже. Свободной рукой Чимин зачем-то лезет в карман, будто машинально, хотя это вряд ли ему чем-то поможет. Нащупывает маленький плёночный фотоаппарат, который обычно носит с собой, чтобы делать случайные кадры, когда глаз цепляется за что-то, привлекая его внимание. Камера буквально карманная, словно из двухтысячных годов. Он достаёт её и смотрит, словно впервые видит и вообще не понимает, как она у него оказалась. Но потом как-то нервно бросает смешок, выхватывая в памяти слова Чонгука, сказанные минутами ранее о том, что жаль, что нет камеры. Чимин протягивает её Чонгуку. — Это, конечно, не мыльница и панораму не сделает, но фото на память оставит. Там свежая плёнка, я только утром поставил новую. В твоём распоряжении тридцать шесть кадров, — говорит и даже пытается улыбнуться, чтобы совсем не выглядеть, как конченый идиот, который до усрачки боится высоты, но всё равно полез на башню высотой более трёхсот метров. — За меня не волнуйся, я тут постою, — уже шарит рукой с букетом сзади, пытаясь найти какую-то точку опоры, чтобы в неё вцепиться. И вот так на самом деле нормально, даже терпимо, главное не подходить близко к ограждению. А Чимину хватит обзора и отсюда. Чонгук забирает камеру, но вместо того, чтобы убрать руку с плеча Чимина, наоборот, вовсе обнимает его за плечи. Разворачивает его спиной к ограждению, где так страшно, и поворачивает объектив камеры в их сторону, вытянув руку. Понятия не имеет, что попало в фокус, но это абсолютно неважно. Чонгук это делает лишь для того, чтобы Чимина отвлечь, потому что вряд ли Чонгук заберёт с собой что-то на память из Парижа. Даже совместную фотографию. Чимин может проявить снимки и оставить их себе, если захочет. — Моргнул? — спрашивает Чонгук насмешливо, посмотрев на притихшего у него под боком Чимина, который, как никогда раньше, ощущает разницу в их росте и особенно в габаритах. Чонгук и до этого был немаленьким, а теперь ещё больше мяса нарастил, так что бедная водолазка едва не по швам трещит, обтягивая его, как вторая кожа. Но одно осталось неизменным: Чонгук всё ещё горячий, как печка. Чимин бы мог сказать, что да, конечно моргнул, если бы его глаза не замерли, будто стеклянные. Он не ожидал ни этого физического контакта, ни того, что Чонгук сделает их общую фотографию, а не просто пофотографирует парижские пейзажи. Чимин даже забывает на мгновение о своём страхе и том, где они находятся. Так и стоит, не шевелясь, хотя снимок уже сделан. Во что не верится. И вероятно, когда он его проявит и будет смотреть, это будет продолжать казаться чем-то нереальным, будто сном наяву. Чимин так ничего и не отвечает, встречаясь со взглядом Чонгука. И внутри всё снова переворачивается. Но Чонгук уже отпускает Чимина и возвращает ему камеру, чуть усмехаясь. Не хочет никакие виды снимать: их миллионы в Интернете, если вдруг проникнется ностальгией и захочет вспомнить, как ощущалась экскурсия на Эйфелеву башню. Но дальше мучить он Чимина не намерен, поэтому предлагает ему спускаться. Он уже увидел всё, что хотел. Чимин кладёт камеру обратно в карман. Сам снимать тут что-то он тоже не хочет. Мог бы Чонгука разве что, но тот вряд ли будет этому рад, как раньше. Даже несмотря на то что только что сделал их совместное селфи. Они благополучно спускаются вниз, и Чимин выдыхает. Его всё ещё слегка потряхивает, а от нервов руки вообще ледяные, но он так намертво вцепился в этот несчастный букет, что кажется, пальцы разжимать придётся силой. Как бы стебли не испортить. Чимину будет жалко. С какой бы целью или посылом Чонгук ни купил его любимые цветы, но сделал он это для Чимина. Следующими у Чимина в списке есть и Триумфальная арка, и Лувр, куда вряд ли они пойдут, потому что кажется, что ни ему, ни Чонгуку нет никакого дела до произведений высокого искусства. И в итоге они бредут пешком по оживлённому городу в сторону собора Нотр-Дам-де-Пари. Можно побродить вокруг или вдоль реки. По дороге Чимин тащит Чонгука едва не силой в одну из пекарен, где покупает французский багет и, разумеется, круассаны. Потому что это второе, после Эйфелевой башни, что не попробовать — преступление. Как бы безразлично Чимин ни относился к этому городу, но выпечка здесь и правда божественная. И если хлеб он взял больше для живности, которую они могут встретить на площади перед собором, то вот круассаны точно для них. Чимин зажимает в локте букет, чтобы открыть бумажный пакет и достать оттуда один пышный круассан, который ещё тёплый, но на таком холоде остынет очень быстро, а потому лучше поторопиться. — Даже если не ешь сладкое или мучное, ты должен попробовать. Надеюсь, у тебя не появилось аллергии на глютен? — едва не испуганно глядит на Чонгука Чимин, потому что по факту ничего о нём не знает. Семь лет прошло. За это время многое изменилось, если не сказать, что абсолютно всё… — Я прожил последний год на консервах и сухпайках, о каком глютене ты мне говоришь? — усмехается Чонгук и забирает круассан, сразу откусывая кусок, который физически влезает в рот. Отношения с едой у Чонгука не поменялись: он всё ещё ест так аппетитно и с таким чувством, что тоже хочется сожрать, только самого Чонгука. — У меня появилась аллергия только на жизнь. Но это — это вещь, — произносит он, имея в виду круассан, и доедает его, после чего мычит, потому что рот занят, и рукой указывает Чимину на кофейню напротив. Надо взять что-то попить. Чтобы согреться тоже. Чонгук больше за Чимина переживает, потому что у того, когда они спустились с Эйфелевой башни и случайно соприкоснулись руками, оказались пальцы ледяные. И Чонгуку по старой памяти сразу же захотелось взять его руки в свои ладони и согреть своим теплом, дыханием и трением кожи о кожу, а потом спрятать его руку в свой карман. Но он сдержался. С трудом. Чонгук предлагает всё-таки зайти внутрь: как раз освободился столик у окна. Не только Чимин погреется и спокойно съест второй круассан, потому что Чонгук свой уже уговорил за раз, но и они оба кофе попьют не на ходу. Чонгук забывает спросить, какой Чимин хочет — тот ответственно сторожит их место, заняв букетом соседний высокий табурет, — и берёт тот, который Чимин всегда любил. Чонгук кофе раньше не пил, а теперь жить без него не может. Без сигарет тоже, но на прогулке его отвлекало многое, да и дымить Чимину в лицо не хочется. Чонгук перекладывает букет на столик и садится рядом с Чимином после того, как ставит на стол обе чашки. Снимает пальто, потому что в кофейне тепло, и складывает его на коленях. — Как ты тогда согласился пойти в верёвочный парк? А я тебя потом хотел ещё позвать полетать на дельтаплане в твой день рождения. Думал, будет до смерти романтично, — неожиданно произносит он. — Это точно был бы день, который ты запомнил навсегда, а потом меня проклял, — усмехается, представив, как всё могло бы быть. Но уже никогда не будет. Отпивает глоток кофе и переводит взгляд с окна на Чимина. — А я боюсь стоматологов. С годами даже всё больше и больше, — признаётся, чтобы Чимин не чувствовал себя неловко из-за того, что ему не по себе на слишком большой высоте. Чимин греет руки о чашку, обняв её. Он тоже снял пальто и капюшон своей толстовки с головы, который от снега немного влажный. Заодно и подсохнет. — С тобой я бы полез куда угодно. Вон… даже на башню вылез. Хотел, конечно, мужественно это скрыть и не подать виду, что коленки трясутся, но не вышло, — тоже посмеивается. — В наших страхах нет ничего постыдного. Стоматологов я тоже не люблю. А звук бормашины вызывает мурашки даже, когда просто его вспоминаешь. А ещё этот отвратительный запах… — И Чимина и правда передёргивает в моменте. Он делает первый глоток горячего кофе, кусает свой круассан, постанывая от удовольствия. Наверное, единственного за все эти годы, которое испытывал. Да. Банально от еды. Всё по классике, где люди заедают стресс и горе, получая от этого удовольствие, хоть и кратковременное. Но Чимину не хватило бы и всей еды мира, чтобы заесть то, что у него саднит и ноет внутри на протяжении долгих лет. А потому он относится к этому совершенно спокойно, и раздуться, как шарик, ему не грозит. Чимин уже согрелся, но руки по-прежнему холодные, стоит их убрать от тёплой чашки. Это от нервов, потому что так или иначе, эта встреча и компания Чонгука его волнуют. Это первое и, очевидно, единственное их «не» свидание за семь лет. Если не вспоминать то самое, в самом начале их истории… И если нельзя уже всё исправить, то хотя бы портить ничего не хочется. — Наверное, это единственное, что я люблю в этом городе, — чёртовы круассаны! — дожевав, говорит Чимин, облизывая губы от крошек. Чонгук ловит себя на том, что пялится на губы Чимина, опасные несколько секунд спустя. Но успевает увести взгляд до того, как Чимин бы это заметил. Залепляет себе мысленно пощёчину и утыкается в кружку, подняв её к лицу, придав руке устойчивость, когда опирается локтем о столешницу. Морщится, потому что боль простреливает снова неожиданно и внезапно, и Чонгук лезет по карманам пальто. Жар пульсирует на подкорке уже такой сильный, что в глазах мутится, в ушах нарастает шум, координация нарушается, как и ощущение пространства, вмиг сжавшегося до пределов черепной коробки, и Чонгук роняет таблетки из неслушающихся рук вместе с пачкой сигарет на пол. Матерится себе под нос на английском, а не корейском, и хочет спрыгнуть со стула, но переоценивает свои силы и возможности. Ему приходится схватиться за бедро Чимина, чтобы не упасть позорно. Хотя было бы романтично — прямо сразу к его ногам. — Прости, — сипло произносит он и, не рискуя бедро Чимина отпускать, как единственную точку опоры, присаживается. Шарит по полу рукой почти слепо, находит злосчастные таблетки, пачку сигарет тоже сразу подбирает, а то всё-таки в приличном общественном месте находятся, где-то в другом конце пищат дети. Чимин поспешно ставит свой кофе обратно на стол и глядит на Чонгука сначала ошарашено, а потом встревоженно, когда понимает, что что-то не так. — Тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает, хватаясь за предплечье Чонгука, чтобы помочь ему встать или придержать, если тот потеряет равновесие или, того хуже, сознание. Чимину несложно догадаться, что раз Чонгук служит, а его голова вся в шрамах, то были и травмы, а это могут быть их последствия. И от этого ещё страшнее и тревожнее. А ещё так паршиво, что снова хочется выть, потому что и за это Чимин чувствует свою вину, словно искалечил Чонгуку жизнь и фигурально, и буквально. Но сейчас ему не до своих душевных терзаний. Его волнует состояние Чонгука. Если тому плохо, к чёрту эту прогулку и бесполезную и никому не нужную экскурсию. Париж того не стоит. У Чимина сердце так колотится, что кажется, его сейчас вырвет от напряжения и стремительно разгоняющейся крови по телу. — Порядок, — отвечает Чонгук стандартно — будто Чимин услышал бы от него другой ответ, даже если бы он истекал кровью на его глазах. Чонгук забирается обратно на табурет, снова взяв в руки пальто, которое на нём оставил. Выдавливает из блистера сразу две таблетки, закидывает их и запивает кофе. Не алкоголь, значит, сойдёт. Закрывает глаза и сидит ждёт, когда невидимые силы перестанут вбивать ему гвозди в череп. К счастью, колёса добегают быстро, у них всасываемость едва ли не в ротовой полости начинается, так что уже через минуту Чонгук полностью приходит в себя. И только выступивший на лбу холодный пот свидетельствует о том, что приход он словил нешуточный. Пропустил приём — сам виноват. Слишком на Чимина засмотрелся. Ему надо было выпить таблетки в одноразовой дозе ещё минимум четверть часа назад. Печень за двойную дозу спасибо не скажет, но в принципе всё равно: Чонгук до момента, когда она откажет, или до старости доживать и не планирует. Чонгук устало склоняет свою шрамированную голову и снова закрывает глаза. Да, прикинуться нормальным человеком оказалось сложнее, чем он думал. Полиграф и их военных врачей обмануть труда не составляет: те на каждой медкомиссии ему заключение выдают «жалобы есть? — нет — годен», потому что кто будет от добровольно пришедшего куска мяса отказываться. А вот с братом у них точно состоится серьёзный и тяжелый разговор, потому что он точно уже начал что-то подозревать. А Чимин стал непосредственным свидетелем. И надо теперь что-то с этим делать. Стоит ему об этом подумать, как Чонгук мрачно усмехается. Ага, устранить Чимина, как цель, — логично же. Но нет, всё куда сложнее и неприятнее. Им придётся об этом поговорить. Хуже расклада не придумаешь. Но Чонгук не может допустить, чтобы Чимин случайно проболтался брату или Юне — это будет полный капец, особенно ещё учитывая, кем Чонхён работает, и ему точно не впадлу будет выйти через свои связи на командование Чонгука, чтобы его уволили на хрен сразу и без разбирательств. Чонгуку бы эту тайну своего хронического «недомогания» унести с собой в могилу. Что он, в общем-то, и собирается сделать. — Это не смертельно, — сразу произносит он, пока Чимин не успел себя накрутить, подумав, что Чонгук тут на последнем издыхании. — Но очень, сука, мешает жить, — бормочет больше себе под нос и берёт чашку, двумя руками, на всякий пожарный, чтобы мимо рта кофе случайно не пролить. Уже не тошнит, зато теперь жажда мучает. — И работать. Если бы его командование узнало о том, что с ним происходит, они бы его не на плановую реабилитацию отправили, а в запас или сразу на пенсию. Потому что очевидно же, что если Чонгука внезапно накроет на передовой, первая же пуля прилетит ему в лоб. И подставлять так своих ребят не хочется совершенно, но у Чонгука всё правда было под контролем. Пока он не встретил Чимина. И в первый момент даже успел пожалеть, что болезнь у него не смертельная. — Что это? — ожидаемо интересуется Чимин, потому что слов Чонгука ему мало. Это вот вообще не аргумент. Если тот начнёт врать или увиливать, или вовсе откажется отвечать, потому что не обязан, Чимин полезет в Интернет, а это, как всем известно, та ещё чёрная дыра, которая расскажет ему такое, что и не снилось, и тогда убедить Чимина в том, что всё не так страшно, уже будет невозможно. — Контузия? — предполагает пока без помощи хитроумной всезнающей сети, исходя из собственных скудных познаний. Он ждёт ответа. Чимин с виду серьёзный, брови насуплены, а на деле внутри весь дрожит от волнения услышать что-то страшное, даже если Чонгук уже сказал, что не смертельное. Чимина правда бросает в жар, что это становится просто невыносимо терпеть, и он отвлекается от пробуравливания в Чонгуке дыр взглядом. Порывисто выдыхает, а потом снимает с себя толстовку через голову, оставшись в одной чёрной футболке. Никого этим не смущает — не догола же разделся. Не чувствует и совершенно не замечает, что кулон с кольцом висит поверх футболки, поблёскивая в таком освещении и ярко контрастируя серебристым металлом на тёмной ткани — сложно не заметить. На Чимине больше нет других украшений, кроме этих двух колец. Он давно ничего не носит, как раньше, поэтому не скажешь, что это просто что-то из разряда его любимых аксессуаров. Но сейчас он не думает ни о кулоне в принципе, ни о том, что его может увидеть Чонгук, потому что другим нет никакого дела ни до Чимина, ни тем более до его украшений. Плевать. В любом случае, это должно было принадлежать Чонгуку, так что он вправе знать хотя бы о существовании второго парного кольца. — Нет, контузия была, но это не она, — морщится Чонгук, невольно вспоминая свои ощущения, когда его накрыло ударной волной. Ну так себе. Прикольно это выглядит только в фильмах. — Я имел неосторожность повредить шейный отдел позвоночника шесть лет назад. Вот это последствия той травмы. Я полгода назад снова повредил шею, началось воспаление, и вылилось всё в эту хроническую хрень, — опять морщится и пьёт кофе. — Это невралгия, то ли затылочного нерва, то ли спинного мозга, в общем, блокада мне помогает, но я её собираюсь сделать перед тем, как заступить. Чонгук даёт Чимину подтверждение его догадке, что он выбрал себе военную карьеру и заступать, очевидно, будет на службу. И как Чонгук и сказал, невралгия — это не смертельно, но качество жизни, конечно, ухудшает капитально. Но за полгода, что Чонгук мучается с головными болями, он уже как-то привык. Да и волшебные таблетки, которые ему выписали, достаточно быстро приступы купируют, а с блокадой и вовсе удаётся на месяц забыть о проблеме. Если бы Чонгука волновало его здоровье, он бы, вероятно, им занялся и даже смог бы вылечиться. Но ему проще сделать укол, закинуться колёсами и пойти в бой. Чонгук надеется, его объяснение Чимина успокоило, и осторожно поворачивает к нему голову. Не столько опасаясь его реакцию увидеть, сколько стараясь сильно шеей не дёргать, чтобы не спровоцировать новый приступ. — Я никому об этом не говорил, — произносит он. — Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Не проговорись случайно Чонхёну или Юне, ладно? — можно назвать это просьбой, но Чонгук всё-таки надеется, что Чимин ему даст обещание сохранить его секрет. В конце концов, это никакая там аневризма или вообще опухоль — что-то потенциально смертельно опасное, о чём стоило бы сообщить ближайшим родственникам. Чонгук мог бы сказать об этом медикам, и те бы наверняка отправили его в военный госпиталь лечиться. И за полгода, а может, и меньше всякими физиотерапиями и медикаментозным лечением наверняка его бы вылечили. Но столько времени Чонгук на гражданке не выдержит, ещё и в каком-нибудь врачебном учреждении, запертый большую часть времени в четырёх стенах, — выйдет через окно раньше, чем почувствует на себе эффекты чудесного исцеления. Чонгук хочет вернуться на войну. Ему туда надо. Он и так дни отсчитывает до момента, как заступит обратно на службу из увольнительной. Он хотел вообще неделю только взять, но юристы настояли, чтобы тот отгулял весь положенный ему за три года срок, чтобы потом у командования проблем не было. Да и праздники ведь. В пекло их праздники. Чимин сидит, задумчиво притихший. Да, это действительно не смертельно и не так страшно, но… Судя по приступу Чонгука, сказать, что это неприятно, — ничего не сказать. И смущает тут Чимина больше то, как Чонгука допускают к службе. Конечно, таблетки и уколы — это хорошо, но даже, как сейчас, когда Чонгук то ли пропустил приём, то ли забыл, и его так накрыло, что он едва со стула не упал, — это не нормально, если не сказать грубее. На службе всё может быть ещё хуже — попросту не будет возможности в моменте сделать ни укол, ни даже таблетку в рот кинуть. И что дальше? Отключаться от боли? А там даже думать страшно о последствиях. У Чимина и правда бегут мурашки от всего, что так быстро пронеслось в голове, как кадры кинофильма в ускоренной перемотке. — Как тебя допускают к службе? Там же медкомиссии. Или всем плевать? — возмущается Чимин. Он уж молчит и ничего не говорит Чонгуку в принципе о том, что тот выбрал такой путь для себя — не ему Чонгуку об этом читать лекции и мозги вправлять. Чимин уже благодарен тому, что Чонгук живой и относительно невредимый, и тому, что Чимин смог его увидеть, пусть это и так болезненно. — Ты ведь можешь словить приступ прямо на поле боя, когда нет ни времени, ни дела до таблеток! — У Чимина сжимается лежащая на столе ладонь в кулак. — А потом и пулю… — договаривает уже тише, словно, произнеси он это громче, накликает беду и это обязательно случится. Но проблема в том, что даже если такое и случится, Чонгук погибнет на войне, Чимин об этом даже не узнает. Его некому поставить в известность, да и он уже давно не является тем, кого нужно в неё ставить… Находя искреннее беспокойство Чимина забавным, Чонгук только коротко усмехается. А он-то думал, самый страшный разговор будет с братом. Ан нет. Чимин его переплюнул, накрутив себя уже до огнестрела за рекордные десятки секунд. — Не словил же, — замечает он и делает последний глоток кофе, поставив чашку на стол. — Я просто один из. Разве ты не знал? Людям обычно плевать на всех, кроме себя. И пока я выполняю свою работу, никого не волнует, что у меня там болит и где… Пойдём дальше? — предлагает, потому что Чимин уже свой круассан доел, они оба погрелись, даже переждали приступ Чонгука в помещении и комфорте, а не на улице. И Чонгук хочет сказать, что только за водой сейчас сходит, потому что жажда мучает, но его внимание наконец привлекает подвеска на шее Чимина. Он невольно задерживается взглядом на кольце, сумев разглядеть с обратной стороны гравировку, а потом сразу же находит и второе кольцо, которое Чимин то и дело крутит, чем постоянно привлекал внимание Чонгука ещё вчера. И не надо быть гением, чтобы понять, что кольца парные, но Чимин носит только одно, потому что второе, очевидно, предназначается не ему. — Обручальные? — насмешливо спрашивает, кивнув на кольцо в качестве подвески. Чимин не сразу соображает, о чём речь, всё ещё пребывая в растерянности и гневе от всего, что узнал и о чём теперь думает и будет думать постоянно. Но вскинув непонимающий, едва не хмурый взгляд на Чонгука, Чимин прослеживает за тем, куда Чонгук смотрит. И спохватывается так, будто он вдруг осознал, что сидит посреди людного места полностью обнаженным. Хватается рукой за кольцо на шее, пряча его в кулак. Чёрт… Сейчас это будет так глупо, неуместно, совершенно не вовремя и бессмысленно. Но деваться некуда, Чонгук не просто увидел это кольцо, но ещё и интересуется им. Конечно, оно, вероятно, так и останется с Чимином, потому что Чонгуку оно не нужно, но у Чимина всё равно ощущение, что он может его лишиться… Того, к чему уже так привык. И даже несмотря на то что Чонгук его ни разу не носил, даже в глаза не видел и знать не знал, что по факту оно его, Чимин носил его все семь лет, как частичку Чонгука; болезненное напоминание того, чего он лишился. — Нет… — наконец отвечает на вопрос Чимин. — Но имели схожее значение, — вздыхает и перехватывает кольцо на шее пальцами обеих рук, прокручивая его по кругу и читая внутреннюю гравировку, которая буквально и на сердце отпечатана. — Это должен был быть мой подарок тебе на Рождество. Парные кольца. Банально, слишком романтично и, возможно, вообще перебор, но… — не может продолжить, потому что горло медленно стягивает спазмом. Чимин зачем-то снимает цепочку с шеи, чего не делал практически никогда. Он с этим кольцом и спит, и моется. Почти сросся. А потому сейчас это ощущается так странно, непривычно, словно кусок от себя отрывает. — Это должно было быть твоим, — говорит и двигает по столу кольцо с цепочкой к Чонгуку. Не отдаёт, потому что тот не возьмёт. Просто показывает, если Чонгуку интересно, он может и вправе его и потрогать, и рассмотреть. Чимин вцепляется в свою почти пустую чашку пальцами, чтобы те снова так заметно не дрожали. — Это единственное, что я смог забрать в тот день просто потому, что никто об этом не знал. Кольца лежали в кармане куртки, чтобы я точно не забыл… — говорит Чимин и как-то горько хмыкает. Не забыл. Все семь лет помнил и берёг их. Чонгук кольцо в руки всё-таки берёт. Читает, что написано с обратной стороны, и на его лице появляется какое-то подобие улыбки, очень горькой и уставшей. Люди смеются, испытывая стресс, а Чонгук почему-то начал улыбаться, сталкиваясь со смертью. Странная защитная реакция психики, которую он не всегда контролирует. — Даже с размером угадал, — хмыкает он тихо, не пытаясь снять кольцо с цепочки и примерить, потому что и так знает, что оно идеально сядет на безымянный палец. — Ниткой мне палец обмотал, пока я спал и не видел? — старается по-прежнему перевести всё в шутку, чтобы так сильно не давило, и возвращает кольцо по столу обратно к Чимину. А потом вытаскивает свои две цепочки из-за высокого ворота водолазки. На одной висит армейский жетон, который и так отчётливо всегда проступал через ткань, а вот за ним, примагнитившись к нему намертво, висит вторая подвеска. Чонгук разделяет их, распутывает цепочку и снимает её через голову, после чего так и протягивает Чимину. Ждёт, когда тот подставит руку, и опускает подвеску на его раскрытую ладонь. Кулон перевёрнут, и Чимин поворачивает его, чтобы понять, что он из себя представляет. Чонгук сидит и внимательно смотрит на него, не ожидая никакой особой реакции. Но отчего-то неуместно веселится, когда Чимин случайно подвеску «раскалывает» на две части и пугается в моменте, что сломал её. — Она соединяется, — успокаивает его Чонгук и, неизбежно соприкоснувшись горячими пальцами с всё ещё холодными пальцами Чимина, возвращает кулону его целостность, прижав друг к другу намагниченные края. — Всегда притягиваются друг к другу, — говорит о половинках подвески, хотя изначально это задумывалось лишь как визуализация мысли, что они с Чимином две половины одного целого, которые испытывают притяжение друг к другу. — Можешь забрать себе, если он тебе нравится. Это был бы мой ответный подарок, — неожиданно произносит Чонгук и, не дожидаясь ответа, словно уже его получил и Чимин захотел забрать подвеску себе, убирает обратно за ворот жетон. Он привык чувствовать его кожей. С тех пор, как он его получил, он его ни разу не снимал. Как и подвеску, которую сейчас Чимину отдал, но не чувствует себя так, будто лишился части себя. Кажется, он в самом деле готов отпустить и прошлое, и Чимина. — Я возьму воду. Ты что-то будешь? — встаёт со стула, накидывая уже на плечи пальто, но не отходит, пока не услышит ответ. Но Чимин только отрицательно мотает головой. Ему ничего не хочется. Вообще. Он сжимает в руке этот кулон, испытывая невообразимую горечь, представляя, как они могли семь лет назад обменяться этими значимыми вещами друг с другом и всё могло сложиться совершенно иначе. Кто знает, были бы они до сих пор вместе, но у них хотя бы был шанс попробовать, узнать это. Чимин вряд ли когда-нибудь сможет справиться с этим чувством разочарования, обиды от несправедливости и жестокости этой жизни. Время ни хрена не лечит, так что пусть каждый, кто любит при любом удобном случае это говорить, словно бы перекладывая на это несчастное время ответственность, заткнётся. Семь лет прошло, а Чимин что-то никак не вылечился. Есть вещи, которые не подвластны времени. С годами боль может утихнуть, притупиться, но никогда — исчезнуть навсегда, будто её и не было. Если это было по-настоящему, то никакое время не заставит тебя перестать испытывать, как внутри будто чего-то не хватает, сквозит холодом. И Чимин почти смирился с этим. Ключевое слово «почти»… И когда Чонгук уходит таки за водой, Чимин позволяет собравшейся в глазах влаге сорваться по щекам. Но быстро вытирает её и надевает на шею обратно кольцо и теперь уже и второй кулон. И так забавно, что, похоже, он единственный, кто не может расстаться со своим прошлым и отпустить его наконец, повесив на себя ещё один груз воспоминаний. Уже чужих… Когда Чонгук возвращается, Чимин уже стоит в пальто и с глубоко натянутым на голову капюшоном, держа в одной руке букет, а во второй всё тот же багет в бумажном пакете. Выглядит таким отстранённым, будто не здесь вообще. Даже если хочется притвориться, что всё в порядке, и вроде бы у Чимина это даже получалось с момента их с Чонгуком встречи сегодня, то вот сейчас уже как-то не очень. У Чимина попросту закончились на это силы. Но когда Чимин видит подходящего Чонгука, всё равно старается не показывать того, что хочется выйти отсюда и шагнуть под машину. У него есть миссия: Чонгук попросил его показать ему город, и Чимин намерен её выполнить. Пока что всё шло не очень удачно, потому что подъём на башню Чимин запорол, остальные и главные достопримечательности по факту не такие особенные, за исключением их архитектурных и исторических качеств, на которые что Чимину, что Чонгуку глубоко насрать. И если радости и удовольствия от посещения и лицезрения этих мест они не получат, то есть надежда на праздничную ярмарку, которая в паре кварталов отсюда. А там и открытый каток есть. Хотя Чимин очень сомневается, что Чонгук согласится покататься. — Идём? — спрашивает, когда Чонгук подходит ближе. — Да. Я слышал, та семья вернулась с какого-то катка на центральной площади. Может, сходим туда? — предлагает Чонгук, который понял, о чём шёл разговор, лишь потому, что семья оказалась туристами из Великобритании — их акцент ни с чем не спутаешь — и говорили они на английском. О чём лопочут местные, он едва ли понимает, но речь их звучит живо и артикулируют они энергично — всё это напоминает Чонгуку какой-то спектакль. Боже, он уже лет пятнадцать, наверное, в театре не был. Но и не тянет, если честно. — О, — удивляется забавно Чимин, потому что Чонгук буквально озвучил его мысли. Хотя Чимин думал как раз наоборот, что Чонгука он туда не затащит, да и не пытался бы он делать это силой или против воли Чонгука. — Эм… да, я думал о нём, но не был уверен, что ты захочешь… — честно признаётся Чимин и сразу двигает к выходу из кофейни. — Почему ты думал, я бы не захотел? — спрашивает Чонгук, который раньше вроде был за любой кипиш, что бы Чимин ни предложил, даже фотосессию в сексуальных цепочках и чёрном фатине. А Чонгук думает о том, что его морда, наверное, выглядит слишком угрюмо и отталкивающе: он явно не похож на человека, который захотел бы пойти на каток добровольно, оказавшись в самой гуще радующейся и возбуждённой толпы. Чимин не знает, как сформулировать свой ответ, чтобы не говорить прямо или открыто, что это слишком романтично — кататься вдвоём на катке в Рождество под снегопадом. Это ведь не свидание. — Не знаю… — только и выдаёт Чимин. — Мы уже давно не дети, — пытается скрыть правду за такой глупостью и нелепостью. — Просто показалось, что это последнее, чего тебе сейчас захочется, — договаривает Чимин. — Пошли, составим конкуренцию детям, — получает смешливый ответ от Чонгука и первым выходит из кофейни. Делает глубокий вдох ледяного воздуха, который должен немного отрезвлять. И вроде бы немного помогает. На улицу следом Чонгук снова выходит в распахнутом пальто. Снег продолжает идти, но уже темнеет, и он как-то особенно красиво смотрится в свете уличных фонарей и ярких витрин. Правда похоже на зимнюю сказку. Хотя сейчас Чонгук бы предпочёл заснеженный лес, и чтобы вокруг не было ни души. Ну разве только Чимин. От его компании Чонгук бы не отказался, даже если бы они всю дорогу по лесу молчали, как делают это сейчас. Будто им не о чем поговорить. Но на самом деле в этой тишине огромное количество недосказанных слов. Их разлучили друг с другом так внезапно, и вчерашний разговор едва ли можно назвать задушевным, когда они наконец смогли обсудить всё, поделиться своими переживаниями и мыслями. Чимин отчасти смог, Чонгук же снова закрылся. Кому станет легче, если он расскажет, как страдал все эти годы? Разве это принесёт ему или Чимину хотя бы мнимое облегчение? И что это исправит между ними? Всё разрушено окончательно и бесповоротно. Поэтому Чонгук молчит. Но идёт рядом, соприкасаясь иногда случайно с Чимином плечами, когда попадаются группы пешеходов навстречу, и Чонгук сдвигается ближе к Чимину, чтобы не сталкиваться ни с кем. У всех праздничное, воодушевлённое настроение, а ему всё ещё хочется убивать, так что лучше не создавать конфликтных ситуаций. — Красиво, — коротко озвучивает Чонгук, когда они наконец доходят до площади, на которой разбили и рождественскую ярмарку, и сделали каток, украсив всё еловыми лианами и яркими гирляндами, даже живые ёлки в кадках расставили. Но смотрит Чонгук почему-то не на то, что перед ним, а на Чимина рядом. Видит его настроение и не предлагает пойти покататься — это сейчас явно не к месту. Чимину, наверное, домой бы или в любое другое тихое место, а не торчать с Чонгуком в людской толкучке, в эпицентре праздничного ажиотажа. — Покатаемся? — вместо Чонгука предлагает Чимин, повернув к тому голову. Раз уж Чонгук сам предложил сюда пойти, значит, есть шанс, что он согласится на эту детскую и, быть может, слишком романтическую авантюру?! В любом случае это лучше, чем унылая экскурсия по местным достопримечательностям, которые не вызывают таких эмоций и не оставляют практически никаких воспоминаний. Ну увидел ты красивую архитектуру, и дальше что? Оно никак не отзывается внутри, лишь радует глаз эстета и ценителя. А если они таки потащатся к собору Нотр-Дам-де-Пари, то там сто процентов будет световое шоу на религиозную тему. А Чимин в Бога не верит, как и Чонгук. Хотя, может, это изменилось после службы? — Я правда сто лет не катался. Но надеюсь, не переломаюсь, — Чимин даже улыбается. И это не фальшивая, искусственно натянутая улыбка. Он искренен. Как и всегда был с Чонгуком. — Обещаю тебя поймать. Если что, переломаемся вместе, — произносит Чонгук воодушевляющую речь, потому что он тоже сто лет на коньках не стоял, но, уверен, что навык не потерян. Это как с плаванием или катанием на велосипеде: раз научился, а дальше за тебя уже работает мышечная память. Он сам оплачивает им билеты и аренду коньков. И когда они оба готовы, первым выходит на лёд и сразу подаёт Чимину руку, словно тот без него и метра самостоятельно проехать не сможет. Чонгук, едва ощутив лёд под ногами, почувствовал себя увереннее, убедившись, что правда помнит, как и что нужно делать. Освоится немного, и может даже тулупы покатает. Не сбить бы только никого. Дети в основном держатся бортов или игрушечных тренажеров-помощников, так что Чонгук планирует Чимина сразу вытащить на середину, где людей поменьше. Чимин же Чонгука за руку берёт как-то неуверенно, словно боится. Но точно не упасть на льду. Но этот невинный контакт вызывает ворох мурашек, от которых Чимин почти вздрагивает и рефлекторно сжимает горячую и крепкую руку Чонгука сильнее. Делает первый шаг на льду, понимая, что всё вроде не так плохо, как он думал. Ноги в стороны не разъезжаются, а это хороший знак. Но руки Чонгука Чимин не отпускает. Только поднимает на него глаза, замирая на долгих несколько секунд, когда их взгляды встречаются. На мгновение кажется, что мир вокруг замирает, перестаёт существовать. Воздух холодный, от снега щиплет щёки, но Чимин не чувствует ничего, кроме жара чужой большой ладони. И возвращается в реальность Чимин тогда, когда Чонгук приходит в движение и тянет Чимина за собой, к центру катка, где меньше всего людей. Чимин в самом деле скользит по льду уверенно, даже не смотрит под ноги. Только на Чонгука, от которого попросту не может оторвать взгляд. Словно всё это время запрещал себе на него смотреть, а теперь, взглянув, влип так, что ощущение, будто он куда-то проваливается. Так стремительно и безжалостно. Это плохое чувство. Потому что потом будет больно. Снова так же сильно и невыносимо. И в этот раз Чимин этого точно не выдержит. Но даже понимая всё это, всё равно не может отвести глаз, как и отпустить чужую руку. Чонгук тормозит в центре и разворачивается всем телом к Чимину лицом, встав прямо перед ним. — Порядок? — спрашивает. И только после того, как Чимин заторможено положительно кивает головой, Чонгук отпускает его руку. Они могут свободно покататься, держась рядом или друг за другом. Но Чимин пока просто стоит. Провожает взглядом мелькающие силуэты людей вокруг. Они в самом центре, будто в воронке. А снег продолжает сыпаться сверху, как волшебная, блестящая от яркого освещения прожекторов пыльца. И это был бы действительно красивый и поистине завораживающий момент, если бы всё внутри не сжирала отравляющая тоска. Чонгук отъезжает от Чимина спиной вперёд, проверив, что ни с кем по траектории не пересекается. Так знакомо поигрывает бровями, перехватывая растерянный взгляд Чимина, но вместо блядской улыбки выдаёт уже ставшую привычной кривую усмешку. — Кричи, если надумаешь падать, — говорит он и просто делает круг вокруг Чимина, пока тот не спешит к нему присоединяться. Чонгук думает, что, может, специально картинно на льду раскорячиться, чтобы Чимина хоть немного повеселить? После кафе тот совсем прибитый. И Чонгук знает почему, но не знает, как ему помочь. Чимин провожает взглядом уже Чонгука, почти прокручиваясь вокруг своей оси, словно боится выпустить того из виду и потерять. Сейчас, в моменте. Потому что по факту это случилось ещё семь лет назад. — Ты точно это услышишь, — пытается поддержать шутливый настрой Чонгука. Видимо, каток и правда был лучшим их выбором на этот день. Надо было даже не тратить время на башню, а сразу накормить Чонгука круассанами и сводить на каток, а потом и на ярмарку. Может, тот себе бы какие-то сувениры купил. Для Чонхёна и Юны с их сыном. Или для того же Тэхёна. Чимин помнит, как Тэ пел ему мечтательные дифирамбы о Париже и том, что хочет здесь побывать. Иронично, что в итоге Чимин прожил здесь семь лет, но так и не смог влюбиться в этот город, как его друг, который на тот момент в нём даже ни разу не был. Интересно, Тэхён смог осуществить свою мечту побывать в Париже? Чимин уверен, что да. Чонгук снова предлагает Чимину руку. Но в этот раз сразу рывком притягивает его к себе, чтобы перехватить вторую его ладонь, и начинает их раскручивать, вынуждая Чимина тоже на месте не стоять. Глядит на него насмешливо и делает вид, что хочет Чимина отпустить и запустить лететь куда-то по рандомной траектории, на что тот испуганно вцепляется в него намертво, и эта непроизвольная реакция Чонгука веселит. На его лице даже мелькает подобие улыбки, но она больше похожа на ухмылку или даже оскал. — Думал, что отпущу тебя? — задаёт Чонгук двусмысленный вопрос, замедляя их обоих до того, как у кого-то из них начала бы кружиться голова. Это было весело, но хорошего понемногу. А Чимин не знает, что ответить, слыша в этом совсем не то, что должен. Смущается, будто вернувшись на семь лет назад. Словно он всё тот же влюблённый в Чонгука мальчишка. И по сути так и есть. Отличие лишь в том, что Чимину уже двадцать восемь, а Чонгук больше не его… На самом деле всё это, весь этот день для Чимина словно пытка. Самая изощрённая и жестокая. Сравнимая лишь с тем, когда у него отняли его жизнь и всё, что было дорого. Он думал, что справится, что у него получится. Но не выходит. Тяжело. Слишком тяжело… Поэтому он улыбается как можно ярче, как умел когда-то до глаз-щёлочек, а после вырывает обе руки из чужой хватки и слабо толкает Чонгука в грудь одной, бросая игриво: — Догонишь? — И пятится назад. Быстро оглядывается, чтобы ни в кого не врезаться. А после разворачивается и начинает перебирать ногами, скользя по льду и набирая скорость, вливаясь в общий поток. Убегает от Чонгука в буквальном смысле, потому что Чимина уже попросту начинает не хватать на всё это. На эту чёртову дистанцию, когда хочется элементарно обнять, сдавить в объятиях так сильно и дать почувствовать, как невыносимо он скучал. Утолить эту жгучую потребность в чужом тепле и нежности. Да, вот так эгоистично всего этого хочется. Но нельзя. И поэтому проще сбежать. Даже если не в прямом смысле, бросив Чонгука на этом катке. Но Чонгук Чимину сбежать не даёт, даже на катке. Он мог бы давно его поймать, но не хочет так быстро заканчивать их дурашливую игру, поэтому совершает лишние манёвры. Подстёгивает резвость Чимина, когда делает вид, что почти успевает схватить его за рукав, но даёт всё равно ускользнуть. И когда Чимин, лавируя между людей, чтобы ни с кем не столкнуться, вынужден уйти к борту, где есть свободное пространство, Чонгук тут же налетает на него по касательной, чтобы не задеть коньки Чимина своими, иначе они точно оба ёбнутся об лёд. По инерции их закручивает, когда Чонгук ловит Чимина за живот сначала одной рукой, а потом и второй, крепко прижимая к себе. И в конце концов они останавливаются в углу, докатившись до самого края, где уже никого нет. И Чимин ловит дежавю, как и Чонгук, когда они оба вспоминают их первый поцелуй, который случился после точно таких же объятий. И Чонгуку хочется положить голову Чимину на плечо, но вместо этого он медленно разжимает руки, когда держать Чимина и дальше уже было бы слишком. — Я догнал тебя. Где мой приз? — спрашивает он, привалившись поясницей к борту, положив на него локти. Надо передохнуть. Чимин неслабо так заставил его за собой погоняться. Чимин тоже выглядит запыхавшимся и раскрасневшимся, и Чонгук опять залипает на его губах, когда тот непроизвольно их облизывает. Чимин тяжело дышит, собираясь долгие секунды, прежде чем прыгнуть с места в карьер. Ему нечего терять. Это их последний день, последняя встреча, и Чимин ведёт себя, как самый настоящий отчаявшийся эгоист и смертник. Он протягивает к Чонгуку руку и, ухватив его крепко за ткань водолазки на груди, резко дёргает на себя, буквально врезаясь в чужие губы своими. Закрывает глаза, чтобы не видеть чужих глаз и их взгляда; чтобы не знать, какой он: протестующий, недовольный, злой или оскорблённый тем, что Чимин нагло вторгся без приглашения и повода в чужое интимное пространство. Но этот поцелуй не длится долго, потому что когда их губ касается холодная слеза Чимина, тот резко открывает глаза и порывисто отстраняется. Смотрит на Чонгука испуганно, осознав, что натворил. — Прости… — выпаливает и отталкивается от Чонгука, чтобы стремительно уйти. На этот раз по-настоящему. И у выхода с катка Чимин оказывается в считанные секунды, так быстро до него доехав, что в процессе у него слетел с головы капюшон. Но Чимин не знает, что ещё Чонгуку сказать, как это оправдать, потому что он не хочет за это оправдываться. Намеренно не оборачивается, чтобы посмотреть, где Чонгук, пошёл ли он за ним — лучше бы нет, — и доходит на коньках до места, где они оставили свою обувь. Садится на скамейку и сквозь слёзы дёргает шнуровку на коньках, но так с ней и не справляется. Закрывает лицо руками, упёршись локтями в колени. Не рыдает в голос, привлекая всеобщее внимание, а только глубоко дышит, стараясь успокоиться. Чонгук замедляется, видя Чимина, сидящего в сгорбленной, сломленной позе. Не знает, плачет тот или нет, но наверняка плачет. Чонгук тихо присаживается рядом, не решаясь к Чимину прикасаться, потому что ему кажется, что тот может рассыпаться осколками прямо под его рукой. Он почти слышит, как трещат по швам остатки его самообладания. Чимин отлично держался весь день, но под конец силы его ожидаемо покинули. Они соприкасаются плечами, когда Чонгук придвигается ближе. Сидит рядом, смотря куда-то перед собой, не пытаясь заглянуть Чимину в лицо, когда тот его от него прячет. Ему надо объясниться, но это сложно. Слова не хотят выходить, застревая в глотке. Поэтому Чонгук отодвигает момент неизбежного, занявшись шнуровкой на коньках Чимина, с которой тот не справился. По очереди снимает коньки с его ног, придерживая за щиколотки, и помогает просунуть ноги в ботинки. Шнурует уже их, медленно, понимая, что когда закончит, ему всё-таки придётся открыть рот и сказать то, что Чимина добьёт окончательно. Но у Чонгука нет другого выбора. Он выпрямляется и смотрит на Чимина. Тот, наверное, ждёт, что Чонгук ему что-то скажет по поводу этого украденного поцелуя на катке, но вместо этого слышит: — У меня контракт ещё на два года. Увольнительная заканчивается через две недели, — его голос звучит глухо. — Я не могу остаться, и я… — Внезапно захлёбывается воздухом и проговаривает, уже смотря на свои руки, а не на Чимина: — Я не знаю, смогу ли я вернуться. Я чувствую… что мне больше нет здесь места. Когда закончится этот контракт, я подпишу следующий. И так пока не кончусь, — заканчивает мрачно. Позади слышится радостный смех, возбуждённые голоса, фоном играет весёлая, праздничная музыка. И это всё так сильно диссонирует с тем, как они тихо сидят вдвоём на скамейке, говоря о тяжелых вещах. Чонгук слышал, как сложно вновь адаптироваться к гражданской жизни, и он служил не так долго, но он уже не может найти своё место в обычном мире. Он ничего не умеет, кроме того, как воевать и убивать. Он не закончил университет, у него нет полного образования или хотя бы профессии. Как он будет зарабатывать на жизнь? Он в самом деле не видит себя ни в одной социальной роли. Ни государственного служащего, ни индивидуального предпринимателя, ни члена семьи. Он мечтал о своей, но эта мечта давно умерла. Чимин думал, что достиг предела, но как же жестоко он ошибался. Хочется кого-то во всём обвинить, но правда в том, что виновный давно наказан, но в последствиях того дерьма они всё ещё продолжают захлёбываться. На самом деле Чимин Чонгуком гордится. Потому что он бы не смог. Он бы совершенно точно что-то с собой сделал, окажись он тогда на месте Чонгука. Не смог бы. И пусть кто хочет говорит, что это слабость. Да. Чимин слабак. Но не Чонгук. И то, что тот всё ещё жив, выбрав для себя такой путь и способ справляться, тому подтверждение. А вот Чимину после слов Чонгука хочется взяться за конёк и полоснуть его лезвием себе по шее. Сразу по сонной артерии, чтобы наверняка. Лучше бы Чонгук молчал и не говорил ничего. Лучше бы разозлился за то, что Чимин его без спроса поцеловал. Лучше бы накричал, проклял за все эти чёртовы годы. Как Чимин должен теперь жить с тем, что Чонгук сказал? С осознанием, что рано или поздно он точно не вернётся… Чимин не просит снова любить его, не ждёт прощения, но его бы удерживала на плаву мысль о том, что Чонгук жив и с ним всё в порядке. Но что теперь? Ему нечего Чонгуку на это ответить. Кидаться тому в ноги и умолять этого не делать, остаться, если не с ним, то хотя бы просто живым, не искать смерти, Чимин не будет. Не поможет, ничего не изменит, а только сделает хуже. Если бы Чимин мог повлиять как-то на решение Чонгука, тот бы этого Чимину сейчас не говорил, потому что со стороны Чимина всё предельно и кричаще понятно. — Прости меня, Гукки… — бормочет Чимин. — Прости, что сломал тебе жизнь. — И Чимин бы не просил за это прощения, если бы не знал, что Чонгук когда-то мечтал о другом, хотел другой жизни, другого будущего. — Давай встретимся в следующей? — предлагает Чимин, повернув к Чонгуку голову, глядя на него мокрыми, воспалёнными глазами. Это звучит так дико, как бред окончательно поехавшего человека. — У нас не получилось в этой, но… давай встретимся в следующей и попробуем снова? — И Чимин набирается смелости и касается щеки Чонгука дрожащими пальцами. Почти невесомо гладит кончиками, не усиливая этот контакт. — Эй… — тихо выдыхает Чонгук и подаётся навстречу, накрывая руку Чимина своей, прижимая её плотнее к своей щеке. Заглядывает ему в глаза, внимательно смотрит, словно пытается что-то прочитать в них. Но ему это не нужно, потому что он и так всё знает. — Ты ничего не ломал, это сделал я. Сам. Всё потеряло всякий смысл, когда я потерял тебя… думал, что потерял тебя. — Тянется рукой к лицу Чимина и заправляет прядку с лица за его ухо. Открывает свою любимую татуировку, проводит по ней подушечкой большого пальца. — Я не знаю, как всё исправить, — ещё тише, и Чимину кажется, ещё пара мгновений и Чонгук заплачет. — Я не хочу, чтобы ты ждал меня, если я не вернусь. Я бы хотел, чтобы ты был счастлив, даже если без меня, но понимаю по себе, что так не сработает, да? Не в нашем случае… Я правда не знаю, что делать, Чимин-а, — выдыхает и роняет голову Чимину на плечо, закрывая глаза. — Я не знаю, имею ли я право начинать что-то, когда через две недели всё закончится… Это всё так неправильно, но наша встреча… — не договаривает, потому что не хочет сказать лишнего. Он вообще не должен был ничего говорить. И делать. Самое первое решение уйти молча, не сказав ни слова, было самым правильным. Но мог ли Чонгук уйти? Ему кажется, даже если бы ему оторвало ноги, он бы всё равно полз за Чимином, пока не достиг его. И нет смысла отрицать то, что и так кричаще очевидно: если бы Чонгук Чимина в самом деле не любил, возненавидел, а потом полностью к нему остыл, он бы не хранил память о нём все эти семь лет. И это чувство, практически внутреннее убеждение, что Чимин его судьба, никуда не делось. Просто судьба оказалась к ним слишком жестока. Они оба сломлены. И Чонгук даже не уверен, что через два года, если он всё-таки вернётся к гражданской жизни, чудом уцелев, он сможет быть с Чимином, дав ему то, что ему нужно. Даже сейчас Чонгук чувствует, что лишь принесёт ему ещё больше боли. Им надо расстаться, в этот раз уже по собственной воле, но… Чонгук и этого не может. Если бы мог, улетел бы уже сегодня обратно в Сеул, чтобы закончить все свои дела дома, а потом заступил бы на службу, как и планировал. Но он сидит с Чимином здесь, на этой скамейке, и в конце концов берёт его за руку, крепко сжимая в своих пальцах. Как сделать вид, что этих семи лет не было? Как отменить все решения, которые были приняты и определили ближайшее будущее? Чонгуку невыносима мысль, что он оставит Чимина в неизвестности страдать эти два года, и надо поставить точку сейчас, но… Чонгук не двигается. И не говорит больше ничего. Слушает чужое неровное дыхание. И, кажется, всё-таки плачет, но говорит себе, что это снег на плече Чимина тает, становясь влагой на его коже. А вот Чимин порывисто Чонгука обнимает за плечи. Прижимает его к себе ближе, пряча лицо в изгибе шеи. И сейчас его отодрать от Чонгука сможет разве что какая-нибудь стихия и то не факт. Дышит учащённо. — Тогда вернись ко мне, — бормочет Чимин вблизи уха Чонгука. — Потому что я всё равно буду тебя ждать. Хоть всю жизнь. Я не буду счастлив без тебя, потому что ты и есть моё счастье… моё всё, — уже совсем тихо, шёпотом на выдохе. Не отпускает, но и больше ничего не говорит. Не ждёт от Чонгука какого-то ответа или словесного подтверждения, что тот сделает, как Чимин просит; что он согласен. Даже если Чонгук откажется возвращаться к нему, Чимин всё равно будет ждать, потому что больше ему ничего не остаётся. Он правда больше ни в ком не найдёт своё счастье, так зачем стараться и только зря тратить время, силы и нервы, обнадёживая кого-то на то, чего никогда не случится. — Я люблю тебя… и всегда буду. Пока бьётся моё сердце, — единственное, что шёпотом срывается с губ Чимина напоследок. И он жмётся к Чонгуку в объятиях сильнее, едва не сползая со скамейки. Чонгук сам уже обхватывает Чимина обеими руками, так крепко, словно уже не отпустит, даже если Чимин сейчас начнёт вырываться или кто-то попробует забрать его. Чонгук убьёт этого человека, не раздумывая. Но над своим ответом он думает долго. Потому что всё ещё не уверен, что имеет право так поступать… так поступать с Чимином. — Мне всё равно придётся уехать, но… — бормочет куда-то ему в шею, опаляя кожу горячим дыханием. — Может быть… ты захочешь… провести со мной эти две недели? — спрашивает так робко, будто они вернулись на семь лет назад, когда всё между ними было ещё слишком неопределённо и Чонгук до смерти боялся отказа; что Чимин его не примет и отвергнет. Не решается даже отстраниться, чтобы увидеть лицо Чимина, и ответ его тоже боится услышать, поэтому тут же продолжает: — Я ведь обещал, что никогда не брошу тебя… Помнишь? И ты сказал, что я милый, — улыбается сквозь слёзы, помня дословно их диалог, и тогда им тоже было непросто решиться начать эти отношения. А сейчас ещё сложнее решиться их продолжить. Потому что тогда будущее казалось радужным и прекрасным, они могли мечтать и строить планы. А сейчас будущее пугает, но… до него есть две недели. Не так много, как они бы хотели, но всё же лучше, чем ничего? Но Чимин пропускает последние слова Чонгука, отвечая на предыдущую реплику и заданный вопрос, который его волнует намного больше: — Я с тобой готов и всю жизнь провести, — бормочет. — Ещё спрашиваешь, — даже наигранно обижается, но после посмеивается. — Я всё помню. И ты по-прежнему милый, как и тогда. Они так и сидят в обнимку на этой скамейке, когда кругом кипит жизнь и праздник. Но никому нет дела до двух плачущих, обнимающихся мужиков на скамейке у ледового катка. Париж — город любви. И всё-таки где-то он соответствует этому суждению. Как минимум тем, что у любви нет пола и гендерной принадлежности и к нетрадиционным парам здесь относятся совершенно спокойно, не воспринимая это, как дикость или оскорбление. А потому Чимина совершенно не парит, что на них могут смотреть и тем более что о них думают. Знал бы кто-то их историю, точно бы снял по ней фильм, зашибив высокие рейтинги. Чимин отстраняется первым, чтобы взглянуть сперва Чонгуку в глаза, смахнув с них влагу, а после лезет рукой себе за шиворот, безошибочно выхватывая нужную ему цепочку, достаёт и снимает её через голову. Расстёгивает замок и спускает по ней себе на ладонь кольцо. — Это, конечно, не Вегас, — говоря о том, где они находятся. — A кольцо не обручальное, но… — смотрит на Чонгука неотрывно, мокро после слёз улыбаясь. Кончик носа красный и от холода, и от той истерики, которая его едва не охватила. — Вы станете снова моим, Чон Чонгук-ши? На две недели или на всю жизнь… — и последнее звучит уже не как вопрос, а как утверждение и подтверждение того, что Чимину всё равно, сколько это будет, потому что он готов на всё. И даже несмотря на то что спрашивает Чимин вроде шутливо, держа перед Чонгуком кольцо и улыбаясь, словно делая ему настоящее предложение, он абсолютно серьёзен. И Чимин бы сделал это по-настоящему, стоя перед ним на одном колене, запросто, но пока ограничивается только таким вариантом, чтобы не спугнуть Чонгука раньше времени. Чонгук смотрит то на кольцо, то на Чимина. Его душу терзают всё те же сомнения. Ему кажется таким неправильным делать что-то подобное, но… держаться от Чимина подальше и незаслуженно отталкивать его ещё более неправильно. — Снова не стану, — отвечает Чонгук наконец. Серьёзный и даже патетичный. — Потому что я никогда и не переставал быть твоим, Мин-а, — спокойно произносит и поднимает левую руку, выпрямив пальцы, чтобы Чимину было удобнее надеть кольцо на безымянный. Чонгук не следит за ним, но внимательно смотрит на его лицо, будто проверяет, хочет убедиться, что Чимин реальный и ему это всё в бредовой агонии не снится. Поэтому, как только кольцо оказывается на его пальце, пускай и семь лет спустя, он сразу же перехватывает руку Чимина и так же крепко, как и минутами ранее, сжимает в своей. — Я люблю тебя, — произносит то, что хочется сказать сейчас, хоть внутри и остаётся какое-то мерзкое ощущение, что Чонгук пытается обмануть не только Чимина, но и себя. Но, может быть, любовь просто не то, чем он привык её считать? Не эмоции, которые быстро сходят на нет, а что-то более глубокое и осознанное — то, что он смог пронести через все эти годы. И почувствовать это вновь, когда они встретились. Чонгук нашёл Чимина из миллионов людей по его фотографиям, ощутив ту связь, которая не исчезла, несмотря на расстояние между ними и то, что их пути так давно разошлись. У Чимина ощущение, что он свободно дышит впервые за семь лет. Словно он всё это время и правда был мёртв, каким его и считали, а сейчас наконец воскрес. Это так странно, но так чертовски приятно, что снова хочется плакать, вот только уже от счастья. И он прикусывает губу, чтобы этого не делать. Но теперь уже Чимин вполне осознанно и целенаправленно притягивает Чонгука за руку, которой тот его крепко держит, к себе ближе. Свободную кладёт ему на щёку, а после подаётся ближе и целует. Мягко, но уверенно, не собираясь отстраняться, как сделал это на катке. Сейчас Чимин понимает, что вправе это делать, потому что Чонгук ему отвечает, сам перехватывает Чимина за шею свободной ладонью, перестраховываясь на случай, если тот вздумает отстраниться раньше времени, когда Чонгук ещё не успеет насладиться и насытиться этим долгожданным поцелуем, на который и не надеялся в этой жизни. Но Чимин и не думает сбегать. Поцелуй нельзя назвать страстным, потому что они оба пока ещё помнят, где находятся и что здесь много детей. Но тем не менее этот поцелуй такой чувственный, каким, кажется, ещё никогда не был. В него вложено семь лет чувств, которые не находили выхода. И Чимин с упоением этим поцелуем наслаждается, растягивая и смакуя каждое мгновение. И чтобы совсем не отлететь от него, Чимин его прерывает. Упирается в чужой лоб своим, прикрывая глаза и облизывая губы, всё ещё чувствуя на них привкус чужих. Улыбается, как дурачок. А после тихо произносит, хоть и с таким опозданием в целых семь лет: — С Рождеством, Гукки!