Письма (Every letter)

Первое, что Эмма ощутила, когда проснулась, – боль в горле. Оно саднило и першило, будто она вот-вот простудится. Голова гудела, мышцы на висках и затылке звенели, словно натянутые струны. Впрочем, неудивительно. Полчаса рыданий способны из кого угодно выжать всё живое. Лучше ей не стало, но несколько часов сна хотя бы немного успокоили, а эмоции, наконец, отпустили. Эмма даже не была уверена, способна ли вообще ещё плакать – казалось, слёзы просто закончились. Она вслепую потянулась к телефону на прикроватной тумбочке, чуть не смахнула его на пол, но в последний момент успела ухватить. Поднеся ближе к лицу, Эмма нажала произвольную кнопку. На экране светилось 16:30, а в почтовом ящике висело несколько уведомлений. Эмма устало выдохнула, заметив кучу непрочитанных сообщений от Уолша, пришедших ранее днём. Сплошное: «детка привеееееет», «ты где?», «всё норм????», «ответь мне!!!» – одно и то же, раз за разом. Эмма без колебаний выделила всё сразу и удалила. Потом удалила и сам контакт – на всякий случай. Если этот придурок когда-нибудь ещё попадётся ей на глаза, он узнает, что такое настоящая боль. Слава Богу, что она так и не познакомила психа с Генри. Это, пожалуй, было одно из лучших её решений. Она отогнала прочь эти мрачные мысли и наконец обратила внимание на другие уведомления – среди них было несколько сообщений от Мэри Маргарет. MM (15:12): Забрала Генри. Повела его в парк и на мороженое. Сказала, что ты приболела – он назвал тебя "симулянткой"! 😂 Эмма невольно улыбнулась, хоть и без особого настроения. Генри был предсказуем, как всегда. Но, открыв следующее сообщение, она нахмурилась – лоб прорезали морщины. MM (15:22): О, я встретила Киллиана, когда забирала Генри у Хэнка. Он сказал, что просто хотел убедиться, что кто-то приедет за ним, на всякий случай. Он выглядел… странно. Вы что, поссорились? Эмма закрыла глаза и глубоко, неровно вдохнула. Она совсем не хотела возвращаться мыслями к событиям последних часов. И, как бы сильно она ни любила Мэри Маргарет, говорить об этом сейчас у неё просто не было сил. Открыв глаза, она посмотрела на последнее сообщение. MM (15:40): Что бы там ни случилось, солнышко, я рядом. У тебя есть люди, которые тебя любят и хотят, чтобы ты была счастлива. Не кори себя слишком сильно. Ха. Легко сказать. И всё же было приятно осознавать, что друзья поддерживают её, даже не зная всех подробностей. Вот только единственный человек, от которого ей действительно хотелось услышать утешение и уверенность, был тем самым, с кем она боялась сейчас разговаривать. Эмма закрыла телефон и бросила его на матрас, потом перекатилась на спину. Пальцы машинально потёрли виски – голова всё ещё болела. Киллиан сказал, что вернётся вечером, но не уточнил, во сколько. Она даже не знала, сколько у неё осталось времени, чтобы собраться и придумать, что сказать. А внутри росло знакомое, почти инстинктивное желание – сбежать. Так она поступала всегда, ещё в детстве, когда жила у приемных родителей. Бегство было самым простым способом не сталкиваться с болью лицом к лицу. Психованные приёмные родители? – Бежать. Дрянные «друзья», которые врали до последнего? – Сматываться. Копы, которым плевать, что она воровала, просто чтобы выжить? – Уносить ноги. Эмма так жила всю жизнь. Бегство было самым простым решением – быстрым, привычным, безопасным. Но Киллиан заслуживал большего. Она не могла вечно от него прятаться. Она нуждалась в нём. Даже если у них останется только дружба, а первое время это будет больно и неловко, она не позволит, чтобы один её порыв уничтожил тринадцать лет дружбы. Если придётся – встанет на колени и будет умолять простить. Хриплый, надорванный стон сорвался с её губ, когда Эмма села. Похоже, она спала в какой-то странной позе – шея и спина ныли. Повернув голову, Эмм размяла плечи пальцами, потом медленно наклонилась вперёд, потянулась к носкам ног, выдыхая, чувствуя, как хрустят суставы. Очень хотелось просто снова лечь и утонуть в жалости к самой себе, но это была бы не лучшая идея. Эмма итак не была на работе, а сына отдала на попечение друзей– хоть что-то нужно сделать. Может, уборка поможет отвлечься. Хотя, кого она обманывает. Скинув одеяло, Эмма осторожно спустила ноги с кровати. Разумом она понимала, что Киллиана дома нет, но всё равно пошла по коридору на цыпочках – вдруг он всё-таки вернулся, а она не заметила? Не хотелось, чтобы он застал её врасплох. К счастью – или нет – за углом её встретила тишина и пустота. Но лёгкое разочарование всё же кольнуло. Эмма знала, что он вернётся, но было ещё хуже представлять, что он сейчас где-то один, с такими же спутанными мыслями, как у неё. В гостиной взгляд сразу упал на осколки фарфора у двери. Чёртов Уолш. Она ведь любила эту вазу. И, что самое обидное, – это был подарок. Пальцы скользнули к царапине на щеке, слегка провели по ней – точно так же, как это делал Киллиан раньше. По сравнению с болью от его реакции это было ничто. Эмма немного ссутулилась, потом пошла к кладовке, достала веник и совок и принялась за уборку беспорядка, что оставил после себя её бывший. Звон осколков, сталкивающихся друг с другом, разносился по тихой квартире, гулко отдаваясь в пустоте, и внутри у неё тоже было пусто. Когда Эмма выбрасывала фарфоровые обломки в мусорное ведро, взгляд невольно упал на цветы – когда-то яркие и живые, теперь они повяли и потемнели, а отдельные засохшие лепестки рассыпались среди обломков. Прекрасная метафора, подумала она. Прямо про неё. Неожиданно оказалось, что уборка затягивает и успокаивает. Когда она собрала все осколки, вытерла воду и навела порядок у входа, то просто продолжила и прошлась веником по всей квартире. Щемящее чувство нахлынуло, когда пришлось передвигать его вещи, но Эмма не остановилась. Потом она перешла на кухню: протёрла столешницы, перемыла посуду, разложила вещи в почти пустой кладовке. Эмма так усердно пыталась убрать весь беспорядок, что даже вспотела. А потому следующим логичным шагом было привести в порядок себя. Эмма наполнила ванну горячей водой и опустилась в неё, чувствуя, как кожа постепенно розовеет от жара. Обычно она включала музыку, зажигала пару свечей, добавляла соль или пену – но сегодня решила, что не заслужила ни роскоши, ни утешения. Она просто откинулась назад, уставилась в яркий свет лампы на потолке, пока зрение не начало плыть, и только тогда закрыла глаза. Прошло всего несколько часов, а она уже скучала по нему. Скучала по той лёгкости, что всегда была между ними – по тому, как Киллиан будто читал её мысли, как умел рассмешить, даже не стараясь. По тому, как его большой палец мягко скользил по тыльной стороне её ладони, когда они вспоминали тяжёлые времена. По его улыбке – такой открытой, тёплой, ласковой – когда он поддразнивал её. А потом Эмма вспомнила его глаза, полные сожаления и паники, когда он отстранился, и сильнее зажмурилась. Боже, какая же она дура. Эмма просто набросилась на него, не подумав ни на секунду, не спросив, чего он хочет. Это было нечестно. Она должна была сдержаться. Эмма выдохнула и коснулась пальцами губ. Казалось, она всё ещё ощущает вкус его поцелуя, его тепло и влажное движение языка, прикосновение, от которого всё внутри плавилось. Эмма почти физически чувствовала, как тело вновь откликается на воспоминание о том, как он схватил её волосы в кулак и слегка потянул, как прижал её к своей груди. Она не должна была думать об этом – сейчас было время всё исправлять, а не снова тонуть в желании. Но это было так хорошо. Так правильно. Почему же всё закончилось именно так? Она слегка пошевелилась, и вода колыхнулась, едва не перелившись через край. Медленно, будто отдаваясь тяжести своих мыслей, Эмма опустилась глубже – горячие волны сомкнулись над головой, поглотив весь мир. Крохотные пузырьки воздуха лениво поднимались к поверхности, пока она выдыхала сквозь нос, наслаждаясь тем, как жар воды обжигал кожу, заставляя лицо покалывать и таять одновременно. Вынырнув, Эмма резко втянула воздух, провела ладонями по лицу, сметая капли, и проскользнула пальцами сквозь мокрые, спутанные волосы. Когда он вернётся, она извинится. Эмма не станет больше убегать – ни от него, ни от своих ошибок. Она сделает всё, чтобы он понял: она никогда больше не поставит под угрозу их дружбу. Это было единственное, что она сейчас могла сделать. Вода с тихим журчанием уходила из ванны, пока она вытиралась полотенцем. Вскоре Эмма натянула старую футболку и шорты для бега. Волосы она решила не сушить – пусть будут волнистыми, даже растрёпанными, ведь сейчас это всё равно не имело никакого значения. Было куда больше поводов для беспокойства. Она понимала, что нужно бы поесть, но не хотелось совсем. К тому же желудок неприятно сжимался, и Эмма не хотела рисковать, навлекая на себя ещё и тошноту. Зайдя в спальню, она взяла телефон и вернулась в гостиную. Опустившись на диван, уставшая и разбитая Эмма набрала короткое сообщение Мэри Маргарет: Эмма (17:56): Спасибо, что позаботилась о Генри. И спасибо, что ты у меня есть. Обещаю, мы поговорим позже, просто сначала мне нужно разобраться с кое-чем. Ответ пришёл меньше чем через полминуты: MM (17:56): Проводить время с Генри – всегда удовольствие. Если тебе что-то нужно, дай знать. Я ведь буквально живу в паре шагов от тебя. Эмма закрыла телефон и бросила его на журнальный столик, но тот с предательским стуком соскользнул с края и грохнулся на пол. Она поморщилась, колеблясь: подниматься или нет. А вдруг он сломался? В итоге Эмма вздохнула, недовольно фыркнула и поднялась, издавая при этом звуки, совсем не похожие на изящные. Обогнув диван, Эмма наклонилась за телефоном – и замерла. Возле двери что-то лежало. Она прищурилась, потом сжала пальцы в кулак, когда поняла, что именно. На полу лежал белоснежный конверт. Его раньше здесь не было, когда она убиралась. Значит, Киллиан успел вернуться и просунул его под дверь, пока она была в ванной. Ком подкатил к горлу. Эмма сглотнула и осторожно подняла конверт. На лицевой стороне значилось имя получателя: Эмма Свон. Почерк был неровный, грубый, почти детский. Она поняла не сразу. Киллиан написал это правой рукой. От осознания того, что он, вероятно, долго возился, стараясь написать ей письмо нерабочей рукой, у неё сжалось сердце. Но вместе с этим нахлынул страх – что же ждёт её внутри? Эмма вернулась к дивану, держа конверт обеими руками. Села – и уставилась на своё имя. Он написал письмо вместо разговора? Это было прощание? Нет. Не может быть. Его вещи всё ещё здесь. Она должна была верить ему. Должна была верить, что Киллиан никогда не бросит её… или Генри. Но тёмное, липкое ощущение под ложечкой не отпускало. Оставалось только одно – открыть. И надеяться, что внутри не окажется того, что ей чудилось в самых страшных кошмарах. Пальцы дрожали, когда Эмма разрывала край конверта и разворачивала сложенные листы. Почерк был неровный, неуверенный, строчки плясали. Киллиан, должно быть, изрядно мучился, записывая всё, что хотел сказать. И от этого она любила его ещё сильнее – даже несмотря на то, что не была готова прочесть ни слова. Эмма, Это так странно. Я больше десяти лет писал тебе письма, мечтая лишь о том, чтобы однажды оказаться рядом и поговорить с тобой лично. И вот теперь, когда между нами нет больше тысяч километров, когда я могу просто сказать тебе всё – я оказываюсь таким трусом, что снова пишу чёртово письмо. Прости. Прости этого жалкого друга. Прежде чем продолжить, я хочу, чтобы ты знала: это не прощание. Я не ухожу и не избегаю тебя. Я клянусь, что приду сегодня вечером, и мы всё обсудим как следует. Просто… я так много хочу тебе сказать и боюсь, что, когда окажусь рядом, я забуду все слова. Есть вещи, которые ты должна знать. Эмма крепко зажмурилась и сделала глубокий, дрожащий вдох. Он не уходил. Он вернётся. Она не потеряет его. Эмма моргнула, прогоняя пелену из глаз, и продолжила читать – любопытство пересилило страх. Август 1993 года. Помнишь ли ты этот месяц так же ясно, как я? Тогда мы отправили друг другу первые письма. Сейчас я и представить не могу, какой была бы моя жизнь без того школьного проекта. И не хочу представлять. Моя жизнь бесконечно лучше, потому что в ней есть ты. Вначале я просто был в восторге от того, что у меня появился друг. Я никогда не был общительным ребёнком. Наоборот – я был полным одиночкой. Слишком мелкий для своего возраста, да ещё и все знали, что мой отец – подлец, бросивший семью. Поэтому меня часто дразнили, а иногда и били. Бывало я приходил домой с синяками и разбитым носом. Мама пыталась повлиять на школу, Лиам вступался за меня, но от этого, к сожалению, становилось только хуже. А потом появились твои письма. И впервые у меня появился человек моего возраста, на кого я мог опереться, кому мог доверять. Появился кто-то, кому можно было рассказать свои секреты. Друг, который был только моим. Ты не представляешь, как много для меня это тогда значило. Мама радовалась за меня. Жаль, что она не дожила до встречи с тобой – я уверен, она бы тебя обожала. Глаза Эммы защипало. Слёзы не шли, но внутри всё горело. Он никогда не рассказывал ей этого. Она знала, что у него не было друзей в детстве, но не догадывалась, что его травили. И теперь вдруг Эмма осознала – её письма для него значили не меньше, чем его для неё. Она знала, что такое быть чужой и ненужной. И сейчас ей было больно за того маленького, избитого мальчишку – за малыша Киллиана Джонса, с которым она подружилась столько лет назад. После того как она умерла, а ты продолжала слать мне письма каждую неделю, пытаясь утешить, я понял: что-то изменилось. Я был слишком мал, чтобы понять, что именно. Я не знал, почему каждый день с нетерпением проверяю почту. Почему каждый раз, находя ящик пустым, чувствую разочарование. Почему, читая твои письма, я будто взлетал высоко над землёй. К тому времени, как нам исполнилось почти семнадцать, я наконец-то понял. Достаточно было прочитать твои письма о Ниле и о том, каково это – быть любимой. Я уже безвозвратно пропал, Эмма. Я ревновал к мужчине, которого даже не встречал, и страдал, потому что ничего не мог изменить. Наверное, поэтому я так долго не решался спросить тётю, почему не приходят твои письма. Я боялся услышать, что ты счастлива с ним. А когда узнал, что он сделал с тобой, и что я фактически бросил тебя одну в этот кошмар – я возненавидел себя. Я хотел приехать, всё исправить, защитить тебя, поэтому украл у тёти кредитную карту и почти купил билет на самолёт. Она поймала меня в последний момент и спросила, что я собирался делать, когда прилечу. И я не знал, что ответить. Ты тогда ещё сидела, Генри не родился, а у меня не было ни денег, ни опыта, кроме работы в чёртовом магазине. Даже крыши над головой, которую мог бы предложить. У меня не было ничего, кроме слов поддержки. Тётя убедила меня, что этого мало, что без плана я стану тебе только обузой. И ведь у меня даже паспорта не было – затея была обречена с самого начала. Так что я постарался сделать всё в моих силах. Я часами читал всё о Финиксе, искал, как помочь тебе встать на ноги, постоянно писал тебе, чтобы поддержать. Я даже купил мобильный, чтобы ты могла позвонить. И пытался изо всех сил не позволить своим чувствам разрушить нашу дружбу. Сердце Эммы забилось так громко, что она едва слышала собственное дыхание. Она широко распахнула глаза, пытаясь осознать прочитанное. Он ревновал к Нилу? И хотел прилететь к ней, когда она сидела в тюрьме? И чувства. Его чувства к ней? Неужели он имел в виду именно то, о чём она подумала? Эмма заставила себя продолжить чтение, с трудом проглатывая ком тревоги в горле. А потом ты отправила ту самую фотографию. Боги, Эмма, ты знаешь, что тогда со мной было? Я разрыдался. Ты была такой совершенной – и рядом с тобой маленький Генри – и я плакал, как ребёнок. В глубине души теплилась надежда, что, может быть, это намёк. Что я не сумасшедший, влюбившись в женщину, которую даже не встречал. Но в твоих письмах всё оставалось по-прежнему, и, признаюсь, это разбило мне сердце. Наверное, тогда я и решил бунтовать. Я был глупым и мелочным. Дал волю ненависти к Голду и страху быть отвергнутым. Я не буду лгать – я действительно любил Милу. С ней я чувствовал, будто кому-то нужен. Я мог целовать её, прижимать к себе, и этого оказалось достаточно, чтобы потерять голову. Я знал, что ничего серьёзного не будет, я почти на это и надеялся, когда всё начиналось.  И когда всё закончилось, мне было больно. Но, Эмма, то, что я чувствовал к ней, никогда не сравнится с тем, что я чувствую к тебе. Больше всего на свете я жаждал твоего одобрения, твоей любви. Одна мысль о том, что я могу тебя потерять, вызывала физическую боль. Я не мог представить мир, где Эмма Свон и Киллиан Джонс больше не друзья. И при этом мечтал о мире, где мы – нечто большее. Боже. Боже, боже, боже. Слёзы снова подступили – будто её высохшие слёзные каналы внезапно заработали вновь. Эмма испугалась, что вот-вот начнёт задыхаться, а потому попыталась взять себя в руки: Эмма глубоко, судорожно втянула воздух и прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся где-то слишком близко к горлу. Когда я впервые услышал твой голос, я подумал, что это сон. А потом, той же ночью, я действительно видел тебя во сне. Мне снилось, каково это: провести пальцами по твоим шелковистым волосам, поцеловать тебя и услышать, как ты шепчешь моё имя. Во сне я обнимал тебя, прижимал к себе, слышал каждый твой вздох. Никогда в жизни я так не ненавидел утро. Я всегда знал, что однажды признаюсь тебе в чувствах. Я уж точно не думал, что это случится при таких обстоятельствах, но жизнь всегда непредсказуема. Когда я рассказывал, как Лиам убедил меня приехать, я умолчал кое о чём. Всё это время, весь прошедший год, единственным, что удерживало меня на плаву, были разговоры с ним о тебе. Я рассказывал всё – даже мелочи: что ты добавляешь корицу в какао и слушаешь Лу Рида, когда у тебя хорошее настроение. Он всегда знал, как я к тебе отношусь. Он сказал, что ждать чуда бессмысленно, если я ничего не делаю – особенно игнорирую твои письма и постоянно жалею себя. Чего мне было терять? После случившегося я не собирался возвращаться на работу на флоте. Мне оставалось только прилететь в Америку, найти тебя и рассказать, как много ты для меня значишь. Лиам сказал, что я должен рискнуть, даже если ты с кем-то. Что если ты – та самая, я должен всё, чтобы быть рядом. И я поклялся, что приеду и завоюю твоё сердце, без лжи и уловок. Но когда я приехал, понял, как это страшно. Как я могу признаться в своих чувствах, если рискую потерять твоё доверие и дружбу? Я решил просто попытаться – сделать всё, чтобы ты могла влюбиться в меня по-настоящему. А если не сумею, то приму это как должно и буду считать себя чертовски везучим – ведь ты всё равно останешься частью моей жизни. А потом ты меня поцеловала. И, Эмма… это было самое прекрасное, самое чудесное, самое ослепительное мгновение в моей жизни. Я надеюсь, ты понимаешь, как сильно мне хотелось не отпускать тебя, продолжать этот поцелуй вечно. Я остановился не потому, что не хотел тебя – Бог знает, как сильно хотел. Просто я не мог позволить себе воспользоваться тобой. Я боялся, что ты поступила так под влиянием момента – после всего, что произошло, – и если бы я пошёл дальше, а потом ты пожалела бы об этом… Я бы не имел права больше называться твоим другом. Жаль, что я не сказал тебе всего этого раньше, что оказался таким неловким, запутавшимся идиотом. Но, Эмма, ты должна знать – это всё из-за тебя. Рядом с тобой я превращаюсь в беспомощного дурака, которому достаточно одного твоего взгляда, чтобы потерять почву под ногами. Эмма зажала рот дрожащей рукой, чтобы сдержать всхлипы. По щекам катились слёзы, а уголки губ предательски тянулись в улыбке. Эмма, если я до сих пор не выразился достаточно ясно, позволь сказать прямо: Я влюблён в тебя. На все сто процентов, без оговорок, без условий, без сомнений безумно в тебя влюблён. И, кажется, всегда был. Эти последние недели были одновременно благословением и пыткой – потому что я мог держать твою руку, спать рядом, обнимать, но всё это время вынужден был прятаться за маской дружбы. Прости меня за это. Я мечтал поцеловать тебя с той самой секунды, как увидел. Даже тогда, когда по твоим щекам текла тушь, а ты своими сильными кулаками била меня в грудь. И при всём этом вихре чувств, раздиравших её изнутри, она вдруг рассмеялась – растерянно, дрожа, не понимая сама, от чего: от потрясения, от неверия, от переполняющего счастья. Смех вырывался сквозь слёзы, прерывистый, почти истеричный, и она всхлипывала между смешками, пытаясь взять себя в руки. Можно ли надеяться, что ты чувствуешь хоть малую долю того, что чувствую я? Может, мне стоило просто продолжать целовать тебя, а не отстраняться? Эмма, скажи. И даже если ты не чувствуешь того же – я всё равно хочу знать. Если ты хочешь вернуть всё, как было, – я пойму. Я сделаю всё, что попросишь. Только прошу, не закрывайся от меня. Прости, любовь моя. Скажи, что я не разрушил всё. Твой лучший друг (который отчаянно хочет стать большим, чем просто другом), Киллиан Джонс Её слёзы падали на бумагу, размывая чернила, и Эмма уронила страницы себе на колени, прижимая ладони к глазам. Как вообще можно отреагировать на такое? Как принять, что весь её мир, всё, во что она верила, всё, к чему привыкла, – в один миг изменилось навсегда? Она схватила подушку, лежавшую у подлокотника дивана, ту самую, что пахла Киллианом, и уткнулась в неё лицом. А потом закричала. От души. Громко, отчаянно, до хрипоты. Пока не закружилась голова, пока не пришлось наклониться вперёд и опустить голову между колен, чтобы не потерять равновесие. Он любил её. Он, чёрт возьми, любил её. Киллиан Джонс любил Эмму Свон. Какой же он идиот. Он что, серьёзно думал, что она поцеловала его просто потому, что не оправилась после расставания? Что у неё вдруг взыграли гормоны, и она решила выместить всю накопившуюся злость на первом попавшемся мужчине – просто потому, что Киллиан оказался рядом? Эмма невольно рассмеялась – коротко, нервно, сквозь слёзы – от нелепости всей этой ситуации. Хотя, чёрт возьми, она и сама была идиоткой. Ведь подумала, что Киллиан оттолкнул её, потому что не хотел, и даже не дала ему возможности объясниться. Если бы она хоть на секунду остановилась и выслушала его… сейчас бы не было всего этого кошмара. Но нет – Эмма вспылила, обиделась, и, как всегда, просто сбежала, оставив его одного разбираться с последствиями. Чёрт. Её улыбка мгновенно спала. Киллиан остановился, потому что боялся сделать ей больно – а она наорала на него и выставила за дверь. А что, если теперь он думает, что она действительно сожалеет? Что именно поэтому выгнала его? Нет. Нет-нет-нет. Нужно всё исправить. Немедленно. Эмма не могла позволить ему думать, будто считает тот поцелуй ошибкой. Отбросив подушку в сторону, Эмма аккуратно положила письмо на кофейный столик и, почти спотыкаясь, кинулась искать телефон. Когда нашла, она раскрыла крышку и зависла большим пальцем над кнопкой вызова. Она облизала губы, потом нервно прикусила нижнюю. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вибрировала грудная клетка. Что вообще сказать? «Эй, извини, что накричала на тебя и выгнала сразу после того, как отчитала бывшего за точно такое же поведение. Это всё недоразумение. На самом деле я без ума от тебя и думаю, что нам стоит быть вместе»? Чёрт. Хотелось бы немного времени, чтобы всё обдумать – но его не было. Сейчас главное – исправить всё. Дать ему понять, что нет, он не сошёл с ума, влюбившись в женщину, которую никогда не встречал. А если и сошёл, то она тоже. Потому что Эмма прекрасно помнила тот день, когда осознала, что любит его – и это озарение будто выбило дыхание из лёгких. (И это было ещё до того, как она услышала его голос. До того, как ощутила шершавость его ладоней на своей щеке или жар его груди, когда Киллиан прижимался к ней во сне. До того, как узнала, что он выглядит, как чёртов греческий бог, спустившийся на землю.) Эмма сделала глубокий вдох, задержала дыхание и нажала на кнопку вызова. Гудок в ухе тянулся долгими секундами – и вдруг, с другого конца комнаты, раздалось знакомое треньканье. Звук исходил от телефона Киллиана. Чёрт. Он оставил его здесь. Эмма со стоном захлопнула раскладушку, уронила ее на диван и бессильно откинулась назад, запуская пальцы в волосы. Если бы Эмма меньше сомневалась в себе, меньше убеждала, что ей просто чудится – она бы давно поняла, что Киллиан чувствует то же самое. Он ведь прошёл весь этот путь ради неё. Часами обнимал её. Откидывал прядь волос с её лица – с той мягкой, почти благоговейной улыбкой. Смотрел на неё, будто впервые видит что-то по-настоящему прекрасное. (Чёртова мудрость задним числом.) Теперь Эмме хотелось сказать ему тысячу вещей. Но даже в таком маленьком городе, как Сторибрук, Киллиан мог быть где угодно. А она не хотела уходить и рисковать тем, что он вернётся в пустую квартиру и подумает, что она снова сбежала. Взгляд Эммы упал на письмо, лежавшее на столе. Почему бы и нет? Это ведь даже… немного романтично, да? Она вскочила и почти бегом метнулась в спальню, выхватила блокнот и ручку, чуть не выронив оба предмета от нетерпения. Вернувшись к столу, села, открыла чистый лист – и, дрожащей рукой, начала писать. Киллиан, И всё. Ручка застыла. Чернильная капля медленно расползалась по бумаге, превращаясь в крошечное пятно. Эмма не знала, как начать. Как у него вообще получилось написать такое идеальное, красивое письмо – пусть и неровным почерком, –а также выразить все свои чувства, а у неё не получалось даже закончить одно предложение? Я люблю тебя, и мне стоило сказать это раньше, чем набрасываться на тебя с поцелуями… – Чёрт. – Эмма оборвала фразу на полуслове и едва сдержалась, чтобы не вырвать страницу и не скомкать её в кулак. Вместо этого просто перевернула лист. Киллиан, Я поцеловала тебя не из-за Уолша. Я поцеловала тебя, потому что я влюблена в… Эмма оборвала фразу на полуслове и едва сдержалась, чтобы не вырвать страницу и не скомкать её. Вместо этого просто перевернула лист. Киллиан, Ты всегда умел выражать себя лучше, чем я. Я не знаю, как тебе это удаётся. Всё, что я сейчас могу, – просто сказать, как сильно я… Бумага зашуршала – на этот раз с тихим треском, когда Эмма слишком резко перевернула лист. Глаза закрылись сами собой, и из её груди вырвался долгий, усталый вздох. Она уже писала ему сотни таких писем раньше. Почему именно сейчас, в этот раз, слова не идут? Эмма несколько минут просто сидела, не двигаясь, пытаясь ни о чём не думать и выровнять дыхание. И вдруг поняла. Проблема была не в том, что она не знала, что сказать. А в том, что она пыталась сочинить признание – вместо того, чтобы сделать то, что они всегда делали: просто ответить на письмо. Когда Эмма снова взялась за ручку, движения стали спокойнее. Порыв к спешке исчез, уступив место тихой, ясной решимости. Киллиан, Спасибо тебе за то, что рассказал мне всё. Я знаю, как трудно тебе это далось, и, наверное, как страшно было – но я хочу, чтобы ты знал, как сильно я это ценю. И будет несправедливо, если ты хоть на минуту подумаешь, что я не понимаю, что ты чувствуешь. Так что сделай мне одолжение и дочитай до конца. Я была потеряна. По-настоящему. До того, как ты появился в моей жизни, я была никому не нужная, нелюбимая, будто недостойная ничего хорошего. Для меня это было нормой. Мне было всего девять, но я уже привыкла быть одинокой, потерянной девочкой, и думала, что так будет всегда. А потом я получила твоё первое письмо. И когда прочитала внизу слова «Твой друг», знаешь, что я почувствовала? Надежду. Это было так глупо, ведь я знала, что всё это временно, что, когда проект закончится, всё исчезнет.  Но я так любила наши разговоры. Когда ты назвал меня своей лучшей подругой и дал свой адрес, я рыдала – по-настоящему. У меня никогда не было лучшего друга. Я и не думала, что когда-нибудь будет. А ты оказался лучше всех, кого я могла придумать в своих мечтах. Что бы ни случалось, у меня всегда был ты. Ты не бросал меня, когда я сменяла приёмные семьи, убегала, даже когда попала в тюрьму. Ты всё равно оставался рядом, верил в меня, когда никто другой не верил. Только из-за тебя у меня хватило сил оставить Генри. Я собиралась отдать его на усыновление и полностью отказаться от прав. Но в ту последнюю минуту я вспомнила твои слова. Как ты говорил, что я стану хорошей матерью. Что ты веришь в меня. Киллиан, я могла бы отдать его. Как я вообще могла это сделать, зная, что ждёт его в детском доме, через которые не единожды прошла сама? Сколько бы раз я ни говорила «спасибо», этого всё равно будет мало. Ты, наверное, даже не можешь представить, насколько ты важен для меня. Ты – причина, по которой я научилась доверять людям. И, возможно, причина, по которой я научилась доверять самой себе. Жаль, что я не знала о твоих чувствах раньше. Наверное, то фото было намёком – просто тогда я сама не осознавала этого. Мне так жаль, если я причинила тебе боль. Я не хотела. Я просто боялась, что не сумею спрятать свои чувства, и поэтому старалась делать вид, будто всё как обычно. А когда ты рассказал мне о Миле, я закопала эти чувства ещё глубже – решила, что для тебя я только друг. Признаюсь честно: когда вы расстались, я… была счастлива. И почувствовала себя ужасно – ведь это было нечестно, но я просто эгоистично хотела, чтобы ты был с кем-то другим. Без твоих писем и звонков в этом году мне было невыносимо одиноко. Иногда казалось, что я снова превратилась в ту самую потерянную девочку. Если бы не друзья и сын, я, наверное, сошла бы с ума. Я так скучала по тебе. Наверное, именно поэтому я и начала встречаться с Уолшем. Я никогда его не любила. Он просто на время заглушал одиночество. Я должна была расстаться с ним раньше. Я должна была поцеловать тебя раньше. Если бы я не накручивала себя, представляя, как всё может пойти не так, я бы это сделала. Но, в конце концов, я всё-таки решилась. И, Боже, это было словно всё, что мы когда-либо писали друг другу, все звонки, все разговоры и жизненные обстоятельства вели именно к этому моменту. Прости, что я испугалась, когда ты остановился, и попыталась оттолкнуть. Я решила, что всё испортила. Что ты не хочешь меня так, как я хочу тебя. Я должна была выслушать тебя – но ты же знаешь, я никогда не была оптимисткой. Поверь, Киллиан, ты ничего не разрушил. Ведь я люблю тебя уже много лет. И это не какая-то мимолётная, поверхностная любовь, о которой вспоминаешь изредка, между делом. Это любовь, в которой я живу. Та, что приходит во снах почти каждую ночь. Та, где я представляю, какой могла бы быть наша жизнь. Та, что не отпускает, что бьётся в каждой клетке моего тела и моей души. Похоже, мы оба неплохо умеем хранить секреты, да? Может, всё это и безумие, но мне всё равно. Я хочу тебя – просто, отчаянно, до боли – сильнее, чем когда-либо хотела хоть что-нибудь. Так что если ты сейчас стоишь у двери моей квартиры и читаешь это письмо, знай – когда ты её откроешь, я буду ждать тебя. Я люблю тебя. Твоя лучшая подруга (и не только. Определённо – не только), Эмма. Она вырвала исписанные страницы, не перечитывая, и поспешно сложила их, чувствуя, как дрожат пальцы. В ящике у двери хранилась стопка конвертов – Эмма вытащила один, небрежно вывела на нём «Киллиан Джонс» и, вложив письмо внутрь, заклеила. Медленно приоткрыв дверь, Эмма выглянула в коридор – вдруг он где-то рядом, поднимается по лестнице или стоит за углом? Но там никого не было. Убедившись, что он действительно не пришёл, Эмма просунула конверт в щель между косяком и металлической пластиной дверной ручки, оставив наполовину виднеющийся уголок – чтобы он точно заметил. Закрыв дверь, она вернулась в гостиную и снова плюхнулась на диван, скрестила ноги и прижала к себе колени, стараясь усмирить тревожную дрожь в коленях. Подушка, которую она держала раньше, почти сразу оказалась в её объятиях. Эмма обняла её покрепче, уткнулась подбородком в мягкую ткань и не отрываясь смотрела на дверь. На стене часы показывали без двадцати минут восемь. Уже вечер, правильно? Он должен вот-вот войти. К восьми Эмма начала сомневаться в своём письме. Достаточно ли она написала? Правильно ли всё изложила? Она попыталась вспомнить свои собственные слова, но в памяти всё звучало обрывками – ничего цельного. Телефон завибрировал. Эмма схватила его и увидела сообщение от Мэри Маргарет: MM (20:00): Укладываю Генри спать. Он велел передать, что любит тебя и чтобы ты скорее поправлялась! Я сказала, что ты заберёшь его завтра, но не волнуйся, если решишь, что тебе нужно ещё немного времени. У нас с Дэвидом есть сто способов занять его :) Эмма улыбнулась – устало, но по-настоящему. И вздрогнула, когда запищал второй телефон – тот, что принадлежал Киллиану. Она подняла его, раскрыла. ММ (20:01): Привет, Киллиан. Генри уже спит. Он сказал, что любит тебя и желает спокойной ночи. Думаю, он очень скучал по тебе сегодня. Эмма моргнула, перечитывая эти строчки. Всего за несколько недель Киллиан стал такой важной частью их жизни, что Генри теперь говорил ему те же слова, которые раньше шептал только ей. Телефон пискнул снова. ММ (20:01): Что бы ни происходило между вами, я уверена – всё наладится. Ты ведь знаешь её лучше всех. Но всё же напомню: кроме Генри, ты – самый важный человек в её жизни. Эмма тихо рассмеялась. Ну конечно. Только Мэри Маргарет могла умудриться подбодрить обе стороны сразу. Она положила телефон Киллиана обратно, взяла свой и отправила короткое «спасибо». Дай Бог, чтобы завтра всё было иначе. Лучше. Снова усевшись на диван, Эмма продолжила смотреть на дверь, прижимая подушку к груди. Ждать было мучительно. Эмма никогда не умела ждать. Но с каждой минутой тревога немного стихала, превращаясь в усталое ожидание. К девяти вечера ей стало просто скучно. Эмма прошла несколько уровней в игре на своём стареньком телефоне, потом захотела написать Руби, но передумала – решила не отвлекаться. К десяти глаза начали слипаться. Эмма пару раз резко поднимала голову, пугаясь, что уснула, но ничего не менялось. Даже после того, как проспала полдня, всё это – слёзы, письма, признания – выжгло её дотла. В половине одиннадцатого Эмма заснула окончательно – свернувшись на боку, с подушкой Киллиана в объятиях. * * * * Она словно парила – лёгкая, невесомая, будто кто-то наконец снял с её ног цепи, что тянули к земле всю жизнь. Солнце обнимало её целиком – тепло проникало под кожу, струилось по венам, заполняло сердце, добиралось до самой сути, туда, где живёт душа. Ей не хотелось уходить. Никогда. Но что-то мелькнуло на краю сознания – едва уловимый отблеск, будто в глубине разума кто-то зажёг короткую вспышку света. Она не могла понять, что именно – лишь грызущая тревога, странное ощущение, будто она забыла нечто важное. И хоть ей было так легко и спокойно, будто она висела в пурпурно-синей бездне – в море ли? или… нет, в небе, конечно, в небе – она знала: что бы это ни было, оно имело значение. Краски вокруг начали меняться – небесная синь померкла, перетекая в мягкие, землистые оттенки зелёного и коричневого, пока всё не стало почти чёрным. И тогда она ощутила лёгкое прикосновение к бедру – едва заметное, нежное, такое тёплое и успокаивающее, что она невольно выдохнула с облегчением. Пробуждение не пришло внезапно – ни рывка, ни испуга. Сознание возвращалось медленно, мягко, слой за слоем, и к тому моменту, когда Эмма осознала, что снова бодрствует, что лежит не на диване, а в своей постели, – ей почти показалось, будто весь вчерашний день был просто сном. А потом Эмма поняла, что это за прикосновение. Это был Киллиан, большим пальцем рисующий медленные круги по коже между краем её футболки и шорт. Он лежал позади неё, грудью к её спине, лицом зарывшись в её волосы. Не впервой – так они засыпали и раньше. Но теперь всё было иначе. Теперь она знала. Он любил её. Чёрт. Наверное, Эмма уснула на диване, а он, вернувшись, перенёс её в кровать, укрыл… и остался. Значит, Киллиан прочитал её письмо. Знал, что она чувствует то же. И то, как его палец мягко скользил по её коже, доказывало: он тоже не спал. Эмма приоткрыла глаза. В комнате было темно, только из гостиной пробивался слабый свет настольной лампы. На часах была половина первого ночи. Эмма не знала, что делать. Даже зная, что он любит её, – боялась. Часть её хотела просто притвориться спящей. Но нет. Она не из тех, кто убегает. Да, теперь они знали слишком многое, чтобы снова прятаться за молчанием. К тому же её сердце стучало так громко, что Киллиан наверняка уже понял – Эмма не спит. С замиранием сердца она опустила руку вниз и накрыла его ладонь своей, останавливая движение. Он окаменел. Воздух на вдохе застрял у него в груди. Может, Киллиан был так же напуган, как и она. Эмма слегка провела кончиками пальцев по его костяшкам, потом по пальцам, вплетая свои между его. Его ладонь дрогнула, и он сжал её руку, переплетая их пальцы. Киллиан шумно сглотнул, выдыхая наконец, и прижался лбом к её шее. От этого прикосновения у неё закружилась голова, как будто она выпила слишком много крепкого алкоголя. Но всё дело было в Киллиане. Эмма подняла их сцепленные руки выше – к груди, остановившись на рёбрах, прямо под грудью. Каждый вдох отзывался там, где соприкасались их пальцы. И тогда она услышала – или, может, просто почувствовала – тихий, сдержанный звук у него в горле, что-то между стоном и шёпотом. Киллиан притянул её ближе, щетиной царапнув нежную кожу на шее и плече, его нога скользнула вдоль её. Боже. Неужели он всё это время хотел обнимать её вот так? Неужели каждый раз, просыпаясь рядом с ней, Киллиан с таким же безумным, сдерживаемым отчаянием мечтал лишь прижать её ближе? Эмма не могла в это поверить. Молчание между ними словно пульсировало, и Эмма поняла – заговорить первой должна будет она. Было бы нечестно лежать в его объятиях и ждать, пока он начнёт разговор. Ведь всё, что произошло – их неловкое молчание, тревога, эти мучительные полдня разлуки – было её виной. Эмма разжала пальцы, освободила его руку и, медленно повернувшись, легла лицом к нему. Даже при тусклом свете она отчётливо видела лицо Киллиана. Его глаза сияли – не отражением лампы, а тем чувством, что наполняло их до краёв. Эмма была зачарована – в выражении его лица не было ничего, кроме нежности. Его рука лежала на её талии – теперь она не двигалась, но по-прежнему согревала своим теплом. Он приоткрыл рот. – Эмма, я… – начал Киллиан, но она коснулась его губ кончиками пальцев, жестом попросив замолчать. Он слегка нахмурился, не понимая её желания, но Эмма тихо вдохнула, облизывая пересохшие губы, и почти шёпотом заговорила: – Ты дал мне свой адрес, – прошептала она, голос был едва слышен даже для неё самой. Тогда Эмма чуть громче продолжила: – Потом – свой номер. Ты первый сказал, что хочешь приехать. Ты первый прислала подарки. – Киллиан сосредоточенно и терпеливо слушал её, не перебивая. – А потом ты и правда приехал. Ты всегда был смелее из нас двоих, Киллиан. Даже теперь – снова опередил, написал мне это… это безумно романтичное письмо, – Эмма сквозь слёзы хмыкнула, и он в ответ мягко улыбнулся. – Так позволь теперь мне? Только раз – стать более храброй? – Её улыбка погасла, смытая нахлынувшими чувствами, – глаза затуманились, и сквозь пелену слёз она едва различала его лицо. Киллиан выглядел так, будто внутри него всё перевернулось – точно так же, как у неё, но в его взгляде жила надежда – тёплая, хрупкая – и Эмма знала: она не позволит ей угаснуть. – Можно я буду той, кто скажет это первой? Что я люблю тебя? Потому что я люблю. Боже, как же я тебя люблю. Он судорожно вдохнул, пытаясь сдержать слёзы, но те уже блестели на коже и скатывались по переносице и дальше вдоль скулы. Киллиан медленно провёл ладонью от её талии вверх, по плечу, обхватил пальцами её подбородок – и, наклонившись, коснулся её губ. Наконец-то он поцеловал её. Это было так нежно, совсем не похоже на их первый поцелуй. Не то чтобы тот был плох – вовсе нет, – просто тогда Эмма будто вспыхнула пылким, неукротимым, пожирающим всё вокруг огнём. А теперь она растворялась. Медленно, сладко, как лёд под тёплыми пальцами. Этот поцелуй был прикосновением – мягким, лёгким, но вовсе не целомудренным. Киллиан нежно прикусил её верхнюю губу и мягко углубил поцелуй, призывая её следовать за ним. Эмма сжала пальцы на его груди, цепляясь за ткань рубашки, – всё её тело отзывалось одним лишь стоном в его рот. Когда он слегка наклонил голову, его нос коснулся её щеки. Мир перестал существовать. Был только Киллиан – его тепло, его дыхание, его губы. Когда он отстранился, она увидела в его глазах борьбу – он не хотел останавливаться. Но он едва заметно улыбнулся и кончиком носа коснулся её. – И я люблю тебя, Эмма. Она не успела толком осознать, как звучат эти слова, прежде чем он снова коснулся её губ. Они ведь собирались поговорить, правда? После признаний, после всего… Наверняка им было что обсудить. Но как можно думать о словах, когда он рядом, целует её снова, и она уже тянется к нему, обвивая его шею руками? Киллиан осторожно подался вперёд, опираясь на левую руку, и перекатился так, что теперь она оказалась под ним. Каждая клеточка её тела вспыхивала огнём, дыхание сбивалось, а пальцы тонули в его волосах, цепляясь за затылок. Поцелуи становились всё горячее, всё отчаяннее, и Эмма чувствовала, как теряет самообладание. И вдруг Киллиан сделал нечто совершенно неожиданное для такого момента. Его губы напряглись и замерли – он улыбнулся, всё ещё касаясь её. Эмма попыталась сподвигнуть его на продолжение, мягко потянув за его волосы, но в ответ Киллиан лишь выдохнул короткий, сбивчивый смешок прямо ей в губы. Пришлось отстраниться. И, видя, как он почти смеётся взахлёб, Эмма не смогла удержаться от улыбки. – Что? – прошептала она. Он покачал головой, пытаясь отдышаться, и наконец выдавил: – Прости… просто… я целую Эмму Свон. Она прикусила губу. Сюрреализм происходящего захлестнул её. Годы – годы взаимного молчания, ожидания, скрытых чувств, – и вот они. Вместе. Касаются. Целуют друг друга. Господи. Эмма и представить себе не могла, что всё будет настолько хорошо. – И знаешь, любовь моя, – пробормотал он, глядя на её приоткрытые губы, – как бы сильно мне ни хотелось продолжать… может, всё же… поговорим? Точно. Этого нельзя было избежать. – Да, наверное, стоит, – выдохнула она, отводя руки от его шеи. Когда Киллиан приподнялся, одеяло сползло с её плеч, и прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. И, пожалуй, именно это напоминание о реальности помогло ей хоть немного прийти в себя. Он потянулся и включил лампу на тумбочке. Эмма тоже поднялась, облокотившись на изголовье кровати. Оба несколько раз моргнули, привыкая к свету. Теперь она могла рассмотреть румянец, заливший его щёки и кончики ушей, и ей стало немного спокойнее – Киллиан выглядел таким же взволнованным и смущённым, как она. – Итак… – неловко начал он, почесав ухо. – Итак… – эхом повторила Эмма. На несколько секунд воцарилось молчание. Они оба не знали, с чего начать – и в итоге немного нервно рассмеялись. – Эм… Прости, что тогда оттолкнул тебя, когда… – Не надо, – перебила Эмма, протягивая руку и сжимая его ладонь. – Ты не знал. И это было нечестно с моей стороны – просто… так, без объяснений. И не стоило выгонять тебя. Киллиан нахмурился, но её пальцы не отпустил. – Похоже, у нас обоих проблемы с выражением своих чувств, да? – Думаю, над этим можно поработать, – усмехнулась она. Киллиан ответил ей такой же улыбкой, и Эмма решила, что, пожалуй, стоит начать прямо сейчас. – Эм… – она набрала воздуха, пытаясь подобрать слова. – Киллиан, я… Он вопросительно приподнял бровь и кивнул, подбадривая. – Я люблю тебя. Правда. Ты для меня – всё. И я не хочу сглазить, но… если вдруг, ну, вдруг что-то пойдёт не так, и у нас… не получится… Он потянул её руку к губам, поцеловал костяшки пальцев, закрыл глаза, а потом одарил взглядом, от которого у неё затрепетало всё внутри. – Худший сценарий? – тихо уточнил он. Она кивнула, чувствуя себя ужасно из-за того, что вообще подняла эту тему, пусть и необходимую. – Хорошо. Представим, что когда-нибудь случится нечто ужасное и непредсказуемое, и мы решим, что дальше не можем быть вместе. – От простого предположения Эмму затошнило, но она напомнила себе, что это просто гипотетически. Киллиан медленно вздохнул, губы его дрогнули. – Прежде всего, мы – лучшие друзья. И что бы ни случилось, мы останемся ими. Договорились? Эмма с трудом сглотнула, прежде чем выдавить: – Согласна. – Но, знаешь… тебе никогда не придётся узнавать, что значит «худший сценарий», Эмма. Потому что нет ничего в этом мире, что заставило бы меня перестать любить тебя. – У неё задрожали губы, но она сдержалась. – Я всегда буду за нас бороться. Она выдохнула, закрыв глаза. Он был слишком хорош для неё, и всегда был. И в ту секунду Эмма поклялась себе, что больше ничто не встанет между ними. Они уже пережили худшее – и то, будучи по разные стороны океана. – К тому же, – добавил Киллиан, и она вновь открыла глаза, – я просто не выживу, если не смогу быть рядом со своим самым любимым человеком на свете… Боже, он был таким романтичным, таким нежным… – С Генри, – закончил он. Эмма выдернула руку из его ладони и шлёпнула его по груди – немного сильнее, чем собиралась, но он только громко расхохотался. – Болван, – пробормотала она, сама не удержавшись от смеха. – Не волнуйся, Свон, – произнёс Киллиан, отдышавшись. – Между вами двумя неразрушимая связь. Эмма скривила нос, делая вид, что обиделась, но в душе ей стало невероятно тепло. Киллиан действительно любил Генри. А Генри – его. И это был ещё один разговор, который им предстояло затронуть. Она уже открыла было рот, чтобы начать, но Киллиан, кажется, хотел добавить что-то ещё. – Итак… это что-то изменит? – спросил он. Поняв, что задал не очень понятный вопрос, Киллиан поспешил уточнить: – Ну, я имею в виду, насчёт моего проживания здесь. – Только то, что тебе больше не придётся спать на диване, – пожала плечами Эмма. Её щёки тут же залились краской – только теперь она осознала, как двусмысленно это прозвучало. Судя по такому же румянцу у него, Киллиан подумал о том же. – А, ну… э, хорошо. Это… хорошо. Я просто имел в виду – всё ли ещё в порядке, что я здесь живу? – Он поднял на неё взгляд, неуверенно пожав плечами. – Ведь теперь у тебя… ну… – Парень? – даже в мыслях это звучало странно. – Это ведь не то же самое, что когда у тебя просто друг ночует на диване. – Ты хочешь сказать, что у нас всё слишком быстро закрутилось? – удивилась Эмма. – Нет! Конечно нет. Просто я боялся, что ты можешь… – Подумать об этом? – закончила она. Он виновато кивнул, и на секунду ей стало обидно – но тут же поняла, что обижаться не на что. Даже зная теперь, что она любит его, Киллиан понимал – между ними всё ещё осталось слишком много недосказанного.  – Можно я скажу честно? – Конечно. Говори. – С тех пор как ты приехал, всё стало… лучше. Мне нравится, что ты здесь. И Генри – тоже. Наверное, немного странно, насколько всё вовсе не странно. Ты просто… отлично вписался, будто всегда был частью нашей семьи. – Эмма пожала плечами, в глубине души надеясь, что Киллиан её понимает. – Ты помогаешь Генри собраться в школу, готовишь завтрак, смотришь с нами фильмы по вечерам, и мы все трое сидим на диване… Он улыбнулся, и Эмма поняла: всё хорошо. Он довольно вздохнул и придвинулся ближе, откинувшись на изголовье кровати. Одной рукой Киллиан обнял её за плечи и притянул к себе. Эмма тут же устроилась у него под мышкой, прижалась, обвивая его талию, и уткнулась лбом в его плечо. Киллиан наклонился и поцеловал её в волосы. – Эмма, – тихо произнёс он, приподняв голову, потому что голос его прозвучал глухо. – Может, это покажется самонадеянным, но… я уже много лет думаю о тебе и Генри как о своей семье. И клянусь, я никогда, ни за что не стал бы заставлять Генри называть меня «папой» или что-то вроде того… – Эмма едва не ахнула. Она даже не ожидала, что он сам поднимет эту тему. – Но я просто хочу, чтобы ты знала: пусть я не его отец, но я обещаю быть рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Она приподняла голову и взглянула на него. На его лбу залегла лёгкая тревожная морщинка, и ей захотелось разгладить её пальцами. – Спасибо, – пробормотала Эмма. Потом улыбнулась. – Он тебя любит, ты же знаешь это? – А я люблю его, – ответил Киллиан, заметно расслабившись. – И тебя. Эмма опустила голову и прикусила губу. Это было невероятно. Всего месяц назад она не знала, где он вообще находится, и думала, что, возможно, он никогда больше не заговорит с ней. Две недели назад она изо всех сил старалась скрыть, что чувствует к нему. А двенадцать часов назад была уверена, что окончательно разрушила их дружбу. А теперь – Эмма была счастлива. По-настоящему. Безмерно. Да, впереди им ещё многое предстояло обсудить, но сейчас это всё не имело значения. Она просто наслаждалась осознанием, что они с Киллианом любят друг друга. Что он останется здесь – с ней и Генри. Вчера она поняла, что наконец обрела дом – потому что рядом был Киллиан. Но она и представить себе не могла, насколько сильнее станет это чувство сегодня, когда осознала: она – его дом тоже. Эту тихую, светлую и удивительную минуту нарушил громкий урчащий звук. Эмма застыла, покраснела, прикрыв ладонью живот, словно только этим могла заставить его замолчать. Грудь Киллиана задрожала – он едва сдерживал смех. – Не смей, – пробормотала она. – Прости. Полагаю, ты тоже не ела? Эмма покачала головой, и он тут же поднялся и протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его, и Киллиан легко потянул её вверх, прямо в свои объятия. – Лучше поздний ужин, чем никакого, правда? – улыбаясь, сказал он. На щеках у него залегли ямочки, и Эмме захотелось поцеловать каждую из них, чтобы его улыбка стала ещё шире. – Еды-то у нас немного, – напомнила она, глядя куда-то в район его губ. – Ах да, верно, – низким голосом протянул Киллиан, в котором слышалось, как он наслаждается её вниманием. – Может, тогда ранний завтрак? – Хлопья? – прошептала Эмма, одной рукой всё ещё держась за его пальцы, а другой – обвивая его шею, мягко притягивая ближе. – Думаешь, Генри не обидится, если мы немного их у него украдём? Он не успел договорить, как она уже потянулась к нему, вновь накрыв его губы своими. Киллиан чуть повернул голову и провёл свободной рукой по её волосам, слегка касаясь кончиками пальцев её шеи. В этот раз в её движениях не было ни спешки, ни растерянности. Эмма неспешно и с наслаждением исследовала его рот. Киллиану пришлось напрячься, чтобы не потерять равновесие, когда она плотнее прижалась к нему. Эмма с большим интересом изучила его каждую губу кончиком языка, а затем скользнула внутрь и прошлась вдоль кромки зубов. Киллиан сдавленно выдохнул, шумно вдохнул через нос и сжал её руку, притягивая к себе ещё крепче. А потом… Живот Киллиана громко заурчал. Эмма замерла. Её губы всё ещё касались его, но теперь не двигались. Она улыбнулась. – Только попробуй засмеяться, – предупредил Киллиан. – Твой желудок ведь минуту назад делал то же самое. Эмма не выдержала. Она уткнулась лбом ему в грудь, и её плечи затряслись от смеха. Киллиан, конечно, сделал вид, что обижен, но сам уже смеялся вместе с ней, целуя её в волосы. Она повернула голову, прижалась щекой к его шее. – Киллиан? – Да, любовь моя? – Я тебя люблю. Он отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, – и Эмма не смогла сдержать прилив радости от осознания: он скажет это в ответ. Он всегда будет говорить это в ответ. – Я тоже тебя люблю, – тихо ответил Киллиан и нежно чмокнул её в губы. – Ну так что, как насчёт завтрака? Спустя почти два часа – после множества поцелуев над мисками с хлопьями, тихих разговоров и долгих объятий на диване – Киллиан уснул. Эмма сидела, перебирая пальцами его волосы, а его голова покоилась у неё на коленях. Сна не было ни в одном глазу – она за день итак выспалась, – но и причин уходить к себе вовсе не было. В конце концов, Эмма ждала этого так долго – этого чувства целостности, будто наконец нашла потерянную часть себя. И если бы ей пришлось прожить всё снова – каждый миг, каждую боль, даже всю ту муку детства – она бы согласилась, зная, что в конце пути Киллиан будет рядом с ней.