Время ведьм

Касательно ереси ведьм в законе перечисляется три вида подозрений в совершении преступления. Первый вид — это легкое подозрение. Второй вид — это сильное подозрение. Третий вид — это сильнейшее подозрение.

© Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм»

      Все началось в середине зимы, когда дочь и племянница мистера Пэрриса заболели. Болезнь их была чрезвычайно странной и на настоящую болезнь не походила — девочки кричали, лаяли, мяукали, их тела изгибались в причудливых позах, они прятались от родных под кроватями и столами, а когда преподобный читал молитву, которая должна была помочь от любой хвори — затыкали уши. У них начался жар, они говорили, что кто-то словно колет их иголками, и с каждым днем эта хворь обрастала все более жуткими подробностями, которые шепотом передавались от крыльца к крыльцу. Рассказы Бетти и Эбигейл, поначалу казавшиеся лишь бредом лихорадки, постепенно складывались в стройную и пугающую картину.       Девочки утверждали, что их преследуют существа, лишенные лиц, бесплотные тени живых людей, которые являлись к ним в сумерках. Эти сущности приносили с собой обтянутую кожей книгу и требовали, чтобы дети расписались в ней кровью, обещая взамен избавление от боли. Когда девочки отказывались, видения сменялись изощренными пытками: они описывали, как невидимые челюсти смыкаются на их запястьях, оставляя реальные багровые следы, и как сотни раскаленных игл вонзаются в их плоть одновременно, заставляя биться в конвульсиях, которые не под силу было унять даже троим взрослым мужчинам.       Эбби клялась, что видит черного человека — высокого, худого, в одежде городского покроя, который стоял в углу комнаты и нашептывал ей богохульства, заглушая слова молитв отца. Они описывали полеты над верхушками сосен и тайные пиршества в лесу, где вместо хлеба причащали красной водой, а вместо псалмов пели песни, от которых у нормального человека стыла бы кровь.       Доктор Уильям Григгс, осмотрев девочек, сказал, что причина может быть лишь одна — на них наводит порчу ведьма.       Кем была эта ведьма, никто не знал, и весь Сейлем замер в испуганном ожидании.

***

      Просторную столовую освещали несколько толстых восковых свечей в тяжелом оловянном подсвечнике и отсветы пламени из большого камина.       Невилл сидел между матерью и бабушкой, уныло глядя в тарелку — для укрощения Гнева Господня, обрушившегося на Сейлем, все держали пост, поэтому на ужин подали только пресную ячменную кашу без масла и немного соленой трески.       — Где ты был? — спросил мистер Лонгботтом, не поднимая глаз от своей тарелки.       Невилл опустил голову, готовя оправдание про захворавшую корову, но под взглядом бабушки слова липли к губам.       — Дорогой, — мягко произнесла Алиса, — тебя не было на скамье. Преподобный Пэррис дважды посмотрел на пустое место рядом с твоим отцом.       Он открыл было рот, чтобы покаяться или солгать, но вдруг бабушка Августа с сухим стуком опустила ложку.       — Он ушел с этой Лавгуд. Я видела, как их тени метнулись к лесу, прежде чем закрылись двери.       Родители встревоженно переглянулись. «Эта Лавгуд», как выражалась бабушка Августа, на самом деле не вызывала у Фрэнка и Алисы опасений, Алисе нравились Лавгуды и она дружила с Пандорой, а Фрэнк иногда пропускал стаканчик в таверне с Ксено, но не посетить мессу?       — Невилл, милый, — осторожно начала мать. — Я не думаю, что это было разумно.       — Она попросила о помощи, — сказал Невилл. — Тетушка Пандора поручила ей собрать кору с молодых ив для отвара, но ветки слишком высоко, а ее топорик затупился. Мы думали, что успеем до начала мессы, но… не рассчитали.       Во взгляде Фрэнка промелькнуло нечто среднее между сочувствием и досадой.       — Сын, если ты скажешь это констеблю или, упаси Боже, Томасу Патнэму, они тут же вспомнят, что ива растет у воды, а вода — это зеркало для нечисти. Собирать травы, когда община возносит молитвы… это звучит как начало показаний для суда. Твое вранье не выдержит и десяти минут допроса у церковных ворот.       Невилл насторожился — он думал, что его будут ругать за нечестивость, за попранную субботу или за то, что он ставит прихоти девицы выше спасения собственной души, и приготовился к долгой проповеди о грехе праздности, а отец ругал его за… плохое вранье?       Фрэнк обменялся быстрым взглядом с Алисой. Она едва заметно кивнула.       — Слушай меня внимательно. Если тебя спросят — а тебя спросят, — ты скажешь, что на рассвете старый боров вышиб калитку в дальнем загоне и удрал в сторону оврага. Ты бросился за ним, а Луна, которая как раз шла за водой к ручью, увидела это и помогла тебе его загнать. Вы возились в грязи и колючках все утро. Именно поэтому ты выглядишь таким… растерянным, и именно поэтому вы оба были в лесу. Погоня за скотиной — это то, что поймет любой фермер. Это глупо, это досадно, но в этом нет ни грамма дьявольщины.       Августа одобрительно хмыкнула.       — Но, — строго продолжил Фрэнк, — если ты и дальше будешь мелькать среди сосен с дочерью Лавгудов, Сейлем решит, что вы там призываете лесных духов, а Сейлем сейчас очень хочет найти тех, кто это делает.       Алиса мягко коснулась рукава Невилла.       — Твой отец прав. Тайное всегда кажется греховным. Если ты так привязан к Луне, то лучшее, что ты можешь сделать — это выйти на свет. Мы не против твоего выбора, Пандора и Ксено — наши старые друзья, но их… отстраненность от общины делает их мишенью.       — Именно, — подхватил Фрэнк. — Нам нужно превратить твое безрассудство в добродетель. Завтра же я сам зайду к Ксенофилиусу и мы скажем всем, что я дал тебе свое благословение на официальные ухаживания.       Августа громко кашлянула в кулак, но спорить с сыном не стала.       Невилл поковырялся в тарелке, отправляя в рот немного каши, чтобы таким образом дать себе отсрочку и заодно потому, что был зверски голоден — скудная пища на столе плохо утоляла аппетит, но пост и неурожай не способствовали богатому угощению. Все смотрели на него, и он наконец решился — отложил ложку, выпрямился и посмотрел отцу прямо в глаза.       — Я не собираюсь просить разрешения на ухаживания, сэр. Я намерен просить у Лавгуда руки его дочери. С вашего позволения, конечно.       — С ума сошел! — зашипела Августа.       Фрэнк наморщил нос.       — Прошу вас, матушка. Луна хорошая девушка, у нее приличная семья…       — Приличная? — язвительно повторила Августа. — Они привлекают внимание! Только вчера миссис Браун видела, как Пандора Лавгуд в сумерках копалась в траве у старого кладбища. Знаешь, кто обычно собирает травы на погосте?       Все за столом притихли. Невилл упрямо сжал губы — слова «ведьма» еще никто не произнес вслух, но оно повисло над его головой, как топор палача. Живо вспомнилась Луна, смотрящая в никуда: «этой весной в Сейлеме прольется много крови»… Кому приходят такие видения, кроме как…? Кому вообще приходят видения?       Бывают предсказания будущего, которые посылает Господь, напомнил себе Невилл. Он сказал Ною про Великий Потоп, чтобы тот строил ковчег, и не только — в Библии был не один случай, когда Бог или ангелы сообщали людям о том, что грядет.       — Бросьте, матушка, — наконец сказал Фрэнк. — Лавгуды исправно ходят в церковь. Ксенофилиус может часами рассуждать о смирении так убедительно, что сам преподобный Пэррис начинает чувствовать себя недостаточно усердным.       — Я не раз слушала, как Пандора читает Писание, — добавила Алиса. — У нее тогда становится такое одухотворенное лицо… Если она и увлекается своими… изысканиями, то делает это с умом, который недоступен сплетницам у колодца.       — Возможно, — проворчала Августа. — Но я бы не стала…       — Я женюсь на Луне, если она даст согласие, — твердо сказал Невилл. — И больше ни единого раза не пропущу мессу.       Этим он поставил точку, и больше никто не сказал ни слова до конца ужина.

***

      У колодца всегда собиралось много женщин. Молодые жены, старушки. вдовы, служанки, они все становились будто бы подругами в момент, когда набирали воду, и поэтому Луне особенно нравилось ходить сюда. К тому же, женщины всегда обсуждали очень интересные вещи, и что-то было глупыми слухами, а что-то — нет.       Наступила весна, но весны пока не чувствовалось совершенно, и она поправила шаль на плечах. От снега остались грязные проплешины, деревья стояли голые и мокрые, небо было низким и серым, обещая дождь. Но все-таки зима уже закончилась, и Луна улыбнулась сама себе — сегодня она надела свое лучшее платье, все того же унылого кроя, но с зеленой тесьмой по краю ворота, доставшейся от бабушки-ирландки.       Меняют деньги на любовь зеленые рукава… Как скоро Невилл сделает ей предложение? Луне начало хотеться большего, чем прогулки и беседы, ее тянуло к нему и она знала, что его тянет к ней. Если бы он поцеловал ее, если бы… она зажмурилась. Вне брака это было грехом, в браке — высочайшей Божьей благодатью.       Открыв глаза, Луна увидела, что женщины у колодца выглядят встревоженно, почти испуганно. Они переговаривались вполголоса, будто боялись быть услышанными.       — Титуба… служанка Пэрриса… та негритянка…       — Неудивительно…       — Сара Гуд…       — Сара Осборн…       — Давно не ходили в церковь…       — Что случилось? — спросила Луна у Ханны МакМиллан. Та была ее ровесницей, но еще в прошлом году вышла замуж за Эрни и теперь ждала дитя — живот начинал быть заметен.       — Бетти и Эбби сказали, что… — Ханна быстро оглянулась и продолжила шепотом, — что их болезнь навела ведьма. Или не одна… Они указали на Титубу, и, честно, я не удивлена, все знают, что чернокожие — колдуны. А гуди Гуд? Ты же видела, какая она! Всегда в лохмотьях, вся в долгах по уши, курит трубку и так часто ругается с мужем! И гуди Осборн! Она точно ведьма! Калека и трижды вдова! У кого еще мужья умирают так часто?       — Да, — растерянно согласилась Луна, хотя не была согласна.       Титуба была родом с далекого Барбадоса, который казался другим миром, знала множество интересных вещей, и Луна любила слушать ее, если доводилось встречаться. В ее рассказах о Барбадосе не было ничего дьявольского. Она просто знала, что мир больше, чем молитвенник преподобного Пэрриса, но разве знание — это грех? А Сара Гуд? Она была вечно злой и от нее пахло застарелым табаком, но чтобы она служила дьяволу? Она не могла ничего ему предложить, кроме своих лохмотьев. Как и Сара Осборн — сейлемские матроны называли ее грешницей за то, что она трижды была замужем и жила с мужчиной до брака, но сейчас она совсем не была похожа на ведьму. Луна однажды приносила ей материнский отвар от ломоты в костях. Старуха лежала в полутемной комнате и ее скрюченные пальцы едва могли удержать чашку. Как могла эта несчастная, чьи колени скрипели при каждом движении, летать на шабаши?       — Вдобавок говорят, — Ханна снова быстро оглянулась, — что Титуба готовила ведьмин пирог!       — Да? — теперь это прозвучало с оттенком вопроса. Луна крепче сжала пальцы на ручке ведра: приготовлением ведьминого пирога Титуба фактически расписалась в виновности.       — Она спекла пирог и скормила его собаке, но собака не указала на ведьму, а девочки указали. Сразу на трех! Три ведьмы в нашем маленьком Сейлеме! Ох, Луна, я так боюсь, — Ханна прижала ладонь к животу. — Говорят, они могут забрать ребенка из утробы.       — Многое говорят, — откликнулась Луна так же рассеянно. Новость выбила ее из колеи; про диагноз девочек, поставленный доктором Григгсом, шептались с февраля, но она пропускала это мимо ушей. И вдруг — правда ведьма?       Целых три ведьмы?       Она же это видела. Гуляя с Невиллом, вдруг поняла, что перед глазами не лес и не речка, а темница. Мертвая женщина на полу… мертвый старик под тяжелыми камнями… Тела в канавах, куда сбрасывают казненных…       Почему она это видела? Зачем сказала про это вслух, пусть даже при Невилле?       Луне стало жутко.       — Преподобный Пэррис сам хорош, — вмешалась в их разговор Лаванда Браун. — Все твердит о чистоте общины, а сам только и делает, что стравливает соседей за десятину. В Тауне пастор Нойс читает о любви и милосердии, а у нас в молельном доме только и слышно, что про геенну огненную да про тех, кто дров ему не довез. Я не думаю, что молитвы в нашем амбаре долетают до Господа так же быстро, как из настоящей городской церкви!       Ханна вспыхнула — ее муж был из тех, кто подписал петицию за отделение деревни от города, и слова Лаванды она восприняла как личное оскорбление, но спорить не решилась, потому что сейчас, когда в доме Пэрриса бесновались дети, любая критика преподобного могла быть истолкована как пособничество врагу.       К беседе присоединилась Мари Эджком, и Луна медленно отошла от них, на негнущихся ногах подойдя к колодцу и механически набирая воды. На миг ей показалось, что в ведрах плещется кровь.       Показалось. Луна закусила щеку изнутри так, что стало больно и на языке появился железистый привкус.       По-ка-за-лось.