Время ведьм

Творения Бога могут пострадать от козней дьявола, как, например, при чародействе. Но это возможно лишь с божьего попущения. Поэтому дьявол не сильнее Бога. К тому же он не может действовать насилием, иначе он мог бы все разрушить.

© Яков Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм»

      Никакой бес не может войти в церковь.       Это был закон, о котором не писали в Библии, но все знали и никто не вздумал бы усомниться — зло не способно ступить на освященную землю, потому те, кто не посещает мессы, и попадали под подозрение в ведовстве в первую очередь. Ни демоны, ни отдавшиеся им ведьмы не сумеют переступить порог храма — если попытаются, то либо просто наткнутся на незримую преграду, либо испытают дикую боль, как от того огня неугасимого, в котором обречены гореть после смерти. Бог сильнее дьявола, дьявол не может быть сильнее Бога, и даже черное ведьмино колдовство совершается по попустительству Господа, дабы послать испытания тем, против кого колдуют ведьмы, и тем самым укрепить их веру и душу.       Гуди Кори исправно посещала церковь и была воплощением благочестия, но Энн Патнэм заявила, что в глухую полночь, когда даже волки затихают в лесах, к ее постели скользит бесплотная тень Марты. Что призрак скалился, приставляя холодное лезвие кухонного ножа к ее горлу и обещал отделить голову от тела, если та не распишется в книге Хозяина. Что с методичным спокойствием жарила человеческую плоть на вертеле, и запах этой паленой плоти якобы преследовал девочку даже на пороге храма.       Когда Марту ввели в зал для допроса и тень женщины упала на половицы, Энн выгнулась дугой так неестественно, что послышался сухой треск суставов, и, указывая в пустоту над плечом гуди Кори, закричала, что видит там невидимую птицу с желтым клювом, которая пьет кровь из шеи своей хозяйки. Девочка каталась по полу, раздирая себе щеки ногтями в кровь, билась в корчах на глазах у всей общины, и страх, прежде бродивший по окраинам, теперь поселился прямо в молельном доме.

      Улицы пустели еще до того, как последний луч солнца тонул в серых водах залива. Люди забивались в свои дома, лихорадочно задвигая засовы и занавешивая окна любой ветошью, будто тонкий слой льна мог остановить то, что проходило сквозь дубовые двери храма. Тишина стала неестественной и звонкой, и пугал каждый звук — случайный хруст ветки под лапой бродячей собаки, хлопанье ставни на ветру или далекий крик совы. В каждом очаге огонь казался слишком тусклым, а тени на стенах — слишком длинными и подвижными. Жители Сейлема теперь боялись не леса, не индейцев и не холода; они боялись взгляда соседа сквозь щель в заборе, и, проходя мимо старой знакомой, женщины не кивали, а прибавляли шаг, гадая: не ее ли имя сейчас выкрикивают в корчах девочки в доме преподобного?       В воздухе грозовой тучей повис никем не высказанный, но застывший у всех на губах вопрос: кто следующий?       Кого следующим околдуют?       Кого следующим обвинят, заковав в кандалы?       Кого следующим вытащат из теплой постели под лай собак? Чей шепот признают заклинанием, а родинку на плече — дьявольской меткой?       Луна чувствовала, как этот страх просачивается даже сквозь стены их дома, подобно едкому туману, и замечала, как отец то и дело поправляет очки дрожащими пальцами, а мать, вопреки обыкновению, подолгу стоит у окна, не зажигая свечи.

***

      — Может, дело в церкви, — сказала Августа. — Или в преподобном Пэррисе. Министр! Ха! Он был купцом на Барбадосе! Там он научился не спасать души, а выгодно их закладывать! Он привез с собой Титубу и ее сказки, чтобы прикрыть собственную неспособность навести порядок в общине!       Все промолчали, лишь переглянувшись. Алиса опустила глаза. Пандора сжала губы.       Они впервые собрались вместе — Лонгботтомы и Лавгуды. В одном доме, в одной спальне; по обычаям пуритан, между молодыми людьми, намеренными вступить в брак, должны были проходить свидания, где им полагалось лежать в одной постели, но при этом строго запрещалось позволять себе какие-либо сексуальные действия, и с ними в это время находилась вся семья.       Луне было стыдно и смешно укладываться в кровать рядом с Невиллом на глазах у собственных родителей и его отца, матери и бабушки. Невилл тоже краснел и отводил глаза. Их разделяла специальная доска — во избежание нарушения правил, но все равно Луне хотелось одновременно провалиться под землю и расхохотаться в голос.       Вот только Августа, заговорив о Пэррисе, мгновенно заставила всех забыть и о неловкости, и о смехе.       — Стоит ли сейчас, матушка… — умоляюще проговорил Фрэнк.       — Лучше обсудить, как будут жить дети, — поддержала Алиса. — Невилл, дорогой, вы уже говорили об этом?       — Я построю свой дом, — у него пылали уши, но он изо всех сил постарался, чтобы голос звучал твердо. — Денег скопил. Буду работать, как работал. Потом детей заведем… если Бог благословит.              Луна чудом сдержала новый смешок — слишком абсурдно звучали сейчас слова о Боге. Она бы не согласилась на этот дурацкий обычай свиданий в постели, но им с Невиллом и так досталась удивительная свобода. В больших городах вроде Бостона или в богатых поместьях юга такие вечера превращались в настоящий спектакль благочестия. Там влюбленные не смели коснуться друг друга рукавом, а для бесед использовали палки для ухаживания — длинные полые трубки, через которые шептали секреты, пока вся семья сидела в той же комнате, делая вид, что не прислушивается.       Благо, в Сейлеме на такие глупости не было ни времени, ни сил. Ксенофилиус вечно пропадал в своей мастерской — печатный пресс требовал внимания, силы и бесконечного терпения, а заказы от общины на псалтыри и указы не ждали. Фрэнк же с рассвета до заката он боролся с сорняками, камнями и холодом, чтобы прокормить семью. Когда руки гудят от тяжелого плуга, а глаза слезятся от мелкого шрифта и канифоли, тебе не до деревянных трубок и не до подглядывания в замочную скважину.       На самом деле ей следовало думать не об этом, а о детях. Покраснеть от смущения или испытать восторг от предвкушения — но Луна не могла представить себя матерью. Рассказы Ханны о материнстве отталкивали от такой перспективы еще больше — подруга говорила об этом, как о тяжелой, но сладостной битве за душу ребенка, и шепотом делилась с Луной наставлениями, которые слышала от повитух. Якобы в чреве матери идет вечная война между ангелами и бесами, и потому беременной женщине нельзя смотреть на лунное затмение — чтобы дитя не родилось с заячьей губой, или на испуганное животное — чтобы не передать плоду его страх, и что каждое нечестивое помышление или мимолетный гнев матери могут оставить родимое пятно на коже младенца, поэтому беременность должна длиться в бесконечном посте и молитвах. Также она с жаром описывала священную боль схваток, в которой женщина должна была безропотно сгореть, чтобы очиститься, и рассказывала о крошечных чепчиках, которые уже начала расшивать защитными псалмами. Ребенок был для нее новым воином армии Христовой, и она видела свою задачу в том, чтобы выпестовать его среди зла Сейлема.       Для Луны же эти рассказы о битвах внутри утробы и знаках на коже звучали пугающе, и пока Ханна восторженно рассуждала о том, как правильно пеленать младенца, чтобы у него были прямые ноги и чистые помыслы, она лишь острее чувствовала свою непричастность к этому миру.       — Вот и хорошо, — одобрил Ксенофилиус Невилла.       После паузы Пандора сказала:       — Завтра Пасха.       — Такое же воскресенье, как и все прочие, — отмахнулась Августа. — Эти пуритане не празднуют Пасху, потому что о ней не написано в Библии. Просто пришла весна, а весна приходит по своим законам, вне зависимости от того, разрешил ли ее с кафедры преподобный Пэррис.       Невилл машинально кивнул.       Луна прикрыла глаза, вспоминая, что Пандора рассказывала ей — когда-то в дни весеннего равноденствия, часто совпадающие по времени с Пасхой, почитали богиню Эостре или Остару, ту, в чью честь праздник называется до сих пор. Она рожала новое солнце, и это было воскресением природы после того, как солнце умерло зимой на Самайн.       В том, что Христос родился, жил, воскрес и был Сыном Божьим, не было сомнений ни у кого из Лавгудов, но его воскресение и не отмечалось строго в те же дни. Природа и Бог взаимосвязаны; в конце концов, разве не Он создал мир?       Однако пуритане отвергали все, о чем не говорилось в Святом Писании, в том числе — праздники. В честь Пасхи лишь читали проповедь о муках Христа и чуде того, как Он воскрес, при этом искупив грехи земли, смертию смерть поправ и забрав души праведников из Ада — и все. Больше ничего.       Пандора рассказывала, что в ее детстве в Ирландии дети на Пасху искали во дворе спрятанные крашеные яйца — их прятали там родители, но дети верили, что их приносит кролик. Кролики не несут яиц, однако это был особенный кролик, потому яйца и были разноцветными. Ее мать, бабушка Луны, пекла вкуснейшие сладкие булочки с крестом и делала клюквенный соус. Они собирались за столом, ели, кроме булочек, еще и запеченную с травами баранью ногу, и жаркое из молочного ягненка, и суп из зеленого лука — тоже с мясом, и жареную индейку; в день Пасхи также отмечались «похороны сельди» — на улицах собиралась толпа молодежи, которая несла подвешенную на палку рыбью тушку к реке и топила там. Взамен на палку подвешивали ягненка, украшая его цветами и лентами, и процессию, несущую ягненка обратно, сопровождали музыканты и танцоры. Церковь украшали пурпурными флагами и зажигали специальные пасхальные свечи, устраивали танцевальные соревнования, где победитель получал пирог…       Это наверняка было весело.       Пуритане любили веселье, ибо их радости Богу более приятны, чем их горести, а сатана желает убедить человека, что в Царстве Божием нет ничего, кроме стонов и вздохов, поста и молитвы, тогда как в действительности в доме Его женятся и выходят замуж, пируют и радуются. Если бы они не отказывались от всех якобы языческих ритуалов, их жизнь стала бы намного лучше.       — Завтра, кроме прочего, преподобный Пэррис объявит на проповеди о вашей помолвке, — заговорила Августа.       Уже второй раз. До того, как провести таинство бракосочетания, о намерении пары пожениться трижды сообщали во время месс — дабы кто-то, кто может быть против союза, мог высказаться, и заодно чтобы сами молодые люди задумались над своим желанием вступить в брак более серьезно. Еще неделя, и их повенчают, и Луну будут называть «гуди Лонгботтом», и она будет жить с Невиллом в его доме, а после — в их отдельном собственном доме.       Это было волнующе и странно. Луна посмотрела на Невилла — растрепанный и покрасневший, он выглядел очень забавно, мило и уютно, и вдруг она ощутила себя так спокойно, словно всю жизнь лежала в постели с ним рядом. Если бы не доска между ними, она бы взяла его за руку, но прикасаться друг к другу было нельзя.       — Спи, малыш, под жужжание красных пчел… — запела Пандора.       Августа вскинула бровь, но промолчала.       — Спускаются тихие сумерки и ночь спускается со своего утеса, чтобы укутать мир теплым серым одеялом…       Луна закрыла глаза. Пандора искусно избегала в песне истинных слов, похоже, не рискуя повторять их в присутствии Лонгботтомов, но она знала, о чем мать поет на самом деле — о Аойбхинн Прекрасной, королеве северных фей, о Зеленом Человеке, который приносит ужасные несчастья, если увидеть его ночью, о том, как феи плывут в своих лодках по Звездному Болоту…       Перед внутренним взором раскинулись бескрайние изумрудные сумерки Ирландии. Королева фей стояла на вершине серого утеса, ее волосы струились золотым водопадом, и в них запутывались первые ночные звезды. В ее руках был серебряный кубок, и каждый глоток из него заставлял мир расцветать даже посреди зимы. Лицо Зеленого Человека было сплетено из листьев дуба и плюща, он ступал по сухой листве, и там, где его босая нога касалась земли, мгновенно прорастали первоцветы. За его спиной тянулся холодный туман, и тот, кто посмотрит бы ему в глаза, похожие на два глубоких лесных озера, больше не сможет вернуться к привычной жизни у очага — душа навсегда останется в лесах. Лодки, вырезанные из скорлупы огромных орехов, скользили по зеркальной глади Звездного Болота, которая была небом. Феи со стрекозиными крыльями гребли веслами из чистого хрусталя, и от каждого всплеска по воде расходились круги из чистого света... и Луна была частью этого мира, свободного, просторного и полного запахов диких трав.       Тихая ночь баюкала дом в ладонях — будто за порогом не было ни ведьм, ни дьявола, ни закованных в кандалы женщин.