Время ведьм

Бог попускает околдование невиновных также и для того, чтобы возбуждалась этим взаимопомощь в человеческом обществе и чтобы его члены больше заботились об уменьшении греха в своей среде.

© Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм»

      — Внимайте, братья и сестры! — провозгласил преподобный Пэррис. — Сим я в третий и последний раз объявляю о намерении вступить в святой брак между Невиллом Лонгботтомом и Луной Лавгуд. Если кто-то из присутствующих знает законное препятствие сему союзу…       Луна стояла рядом с Невиллом в нескольких шагах от кафедры. Вытянувшись по струнке, он смотрел прямо перед собой, и она в который раз задумалась, стоит ли им заходить так далеко; если арестовали гуди Кори, то под подозрением может оказаться кто угодно, а Луна еще и… даже мысленно теперь она боялась это произнести. Что, если Невилл однажды узнает? Он говорил, что ему все равно, но он говорил это, уверенный, что о Луне и ее матери всего лишь распускают слухи, понятия не имея, что она… настоящая.       — Если кто из присутствующих, — продолжил Пэррис, — ведает о законном препятствии к сему союзу, будь то невыполненное обещание, кровное родство или иная скверна, да призовет он совесть свою и объявит о том немедля. В противном случае грех сокрытия падет на его голову.       Луне захотелось закусить губу, но преподобный заметил бы, и она просто опустила глаза, рассматривая пол. В свете солнца кружились пылинки. Черный муравей тащил чешуйку от сосновой шишки. К ее кожаной туфельке прицепилась хвоинка.       Сейчас кто-то скажет, что они с Невиллом не могут пожениться, потому что… Луна почти слышала чей-то визгливый голос: «…потому что гуди Лавгуд собирает травы на могилах, а дочь видит то, чего не должны видеть люди!» — и тогда их с матерью прямо из церкви уведут в тюрьму… и отца тоже… Она попробовала молиться, но слова «Отче наш» путались в мыслях — зато хорошо складывались другие.       «Пусть никто не встанет. Пусть муравей доберется до своего дома. Пусть Невилл все еще будет смотреть на меня, когда я подниму глаза. Не дай им забрать меня».       Так Богу не молились, но Луна обращалась к Богу.       Все молчали.       — Понеже оглашение сие свершилось трижды и в полноте своей, — наконец заговорил пастор, — и никто из Собрания не представил законного препятствия сему союзу, я объявляю о заключении сего брачного намерения. Что Господь сопрягает в законе Своем, того человек да не дерзнет расторгнуть. Отныне вы, Невилл Лонгботтом и Луна Лавгуд, признаны обрученными пред очами сего святого Собрания и Всевышнего Судии. Да пребудет над вами Его десница, дабы шли вы путями смирения и не уклонились в сторону тьмы.       Невилл посмотрел на Луну, и она в свою очередь подняла глаза, пытливо ища в его выражении лица что-то похожее на страх или осуждение, но если страх и был, то не перед ней… или Луне хотелось в это верить.       Он ничего не знает, напомнила она себе. Болтают дурные вещи даже о его бабушке. Обо всех сейчас болтают.       В доме собраний воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется о стекло муха. Невилл в последний раз сжал пальцы Луны и, подчиняясь негласному правилу, отступил назад, направляясь к мужской половине скамей. Луна, чувствуя на себе сотни взглядов — любопытных, завистливых и пустых, — медленно пошла к Пандоре.       Пэррис с силой захлопнул тяжелую Библию, и пыль, вылетевшая из-под кожаного переплета, на мгновение зависла в солнечном луче золотистым облаком.       — Но обратимся к закону, — заговорил он шепотом, — данному нам через пророка Моисея на горе Синай, ибо радость земная — лишь краткий миг перед лицом вечного правосудия, — палец с пожелтевшим ногтем лег на страницу Исхода. — Если кто украдет вола или овцу, и заколет или продаст, то пять волов заплатит за вола и четыре овцы за овцу!       Ханна Макмиллан, сидевшая чуть поодаль, вся сжалась, пытаясь спрятать свой живот под складками тяжелой шерсти, словно боялась, что само упоминание закона Исхода может коснуться ребенка. Эрни, застывший на мужской стороне напротив нее, неотрывно смотрел на пастора. Мать Мари Эджком что-то шептала ей на ухо, и когда Мари увидела, что Луна смотрит на нее — быстро отвернулась, хотя считалась ее подругой. Дальше по ряду Молли Уизли то и дело оборачивалась назад, проверяя, на месте ли Джинни, и впиваясь взглядом в затылки своих сыновей на мужской половине. Артур Уизли через проход выглядел постаревшим на десятилетие. Лили Поттер сидела неподвижно, прижимая к себе маленького Гарри, и Джеймс так сильно сжимал руку жены через разделяющий их поручень, что ее пальцы стали белыми, как мел. Гуди Браун смотрела на пастора с фанатичным рвением.       — Ворожеи не оставляй в живых! — голос Пэрриса прозвучал громче. — Приносящий жертву богам, кроме одного Господа, да будет истреблен!       Луну бросило в дрожь — это звучало, как приговор. Разве это было правильно? Одна из десяти заповедей гласила «не убий»… или это не относилось к ворожеям? На войне можно было убивать врагов, ибо «кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека»… возможно, ведьм тоже можно было уничтожать именно поэтому? Потому, что они слуги дьявола, а дьявол — враг Бога?       Но они же не слуги дьявола…       Дальше в словах Исхода говорилось, что Бог запрещает притеснять пришельцев, вдов и сирот, что за это Он разгневается и сам убьет обидчика мечом, но пастор не стал упоминать этого, сразу перейдя к запрету злословить на судей и поносить начальника.

***

      К концу марта зима ушла почти полностью. С крыш стекали ручьи талой воды, снег растаял, обнажив черную землю, и из-под прошлогодней листвы робко потянулись к солнцу первые ростки крапивы и мать-и-мачехи. Стало теплее, в лесу налились соком и покраснели ветви ив, по утрам громко и ликующе щебетали птицы.       Подготовка к свадьбе должна была радовать Луну, но больше пугала. Сейлем гудел растревоженным ульем: если аресты Титубы, Осборн и Гуд просто встревожили и разволновали, то арест Марты Кори приводил всех в ужас: ведьма могла войти в церковь и принять причастие.       По ночам в окнах домов, где раньше берегли каждую лучину, теперь до рассвета дрожали огни — люди боялись темноты, в которой, по словам девочек, летали призраки добродетельных соседок. Улицы стали безмолвными — если раньше встречные обменивались новостями о ценах на зерно или здоровье скота, то теперь лишь коротко кивали, опуская глаза. В тишине слышался лишь скрип флюгеров, напоминавший стон виселицы, и резкое карканье воронья, которое теперь принимали за перекличку бесов. Все выискивали в привычных чертах друзей признаки порчи и прислушивались к звукам за стеной: не шепчет ли вдова молитву задом наперед? Не слишком ли быстро затянулась царапина на руке кузнеца? Не слишком ли пристально кто-то смотрит на чужого ребенка?       Платье Луны должно было состоять из добротной коричневой шерсти, но умеющая работать с красителями Пандора добилась такого глубокого и теплого оттенка, что ткань на свету отливала мягким медным сиянием. Алиса готовила для будущей невестки чепец и манжеты, вышивая узоры на льняном полотне. Пока они работали, Луна сидела рядом и слушала их наставления, почти не слыша: они говорили то, что было необходимо. Как угодить мужу, как вести хозяйство, как воспитывать детей.       Еще месяц назад Луна была бы счастлива, а теперь думала только о том, что будет, если — и дальше думать боялась. Невилл стал смотреть на нее оценивающе-изучающе, будто искал в ней что-то и просил ее не ходить в лес одной, и, хотя он заботился о ней, Луна еле сдерживалась, чтобы не сказать что-то ядовитое.       Если он сомневается, то зачем женится? Из-за долга? Он же сомневался, она видела.       Или ей казалось, потому что она тоже смотрела на него и искала сомнения.

***

      За окном в предгрозовой мгле угасала последняя полоса багрового света. Со свечи в медном подсвечнике стекал воск. Алиса втачивала рукав, Пандора подшивала подол, Луна, сидя между ними, придерживала ткань.       — Мое платье было серым, как пепел, — заговорила Алиса. — Матушка Августа сочла этот цвет наиболее практичным и благочестивым, но я тайком вышила на подоле изнанки цветок незабудки. Фрэнк дарил мне незабудки… Он стоял у алтаря такой бледный, как полотно, но когда взял меня за руку, его ладонь была теплой. И он прошептал мне не «аминь», а «не бойся».       Луна очень живо представила это — молодого взволнованного Фрэнка и Алису в церкви. Фрэнк в ее воображении стоял прямо, совсем как Невилл, а Алиса нежно улыбалась.       — Мое платье тоже было серым, — заулыбалась Пандора. — Но моя мать приколола к нему бутоны белого вереска на удачу. Священник был старый и читал службу на латыни. Ксено так волновался, что когда священник попросил подать кольца, вытащил из кармана вместо них два старых ключа от своей первой общей мастерской в Дублине. Покраснел, как маков цвет, а священник сказал, что эти ключи отпирают дверь к совместной жизни.       Алиса тихо рассмеялась.              — Потом Ксено сказал, что вынул ключи не случайно, а потому, что хотел сначала отдать мне все, что у него было. Даже эту старую мастерскую, — Пандора покачала головой, и в ее глазах отразилась бесконечная нежность.       Луна знала, что ее родители до сих пор влюблены. Обычно рассеянный Ксенофилиус смотрел на Пандору внимательно, и иногда Луне казалось, что он видит только ее. Пандора всегда замечала, если с ним что-то не так, даже когда он пытался скрывать, что устал или у него болит голова. Они шутили друг с другом и вели научные дебаты о форме облаков, и Луна всегда была уверена, что они на одной стороне, что бы ни случилось.       Внезапно тишину разрезал резкий скрип входной двери. В прихожей раздались торопливые шаги, и в дверном проеме гостиной возникли Фрэнк и Ксенофилиус. Алиса уже открыла рот, чтобы что-то спросить, но увидела лицо мужа и закрыла.       — Что случилось? — вместо нее спросила Пандора.       — Мы только что видели Джозайю Эбботта… — ответил Фрэнк. — Он сказал, что арестовали гуди Нёрс.       — Что? — ахнула Алиса.       Ребекка Нёрс была тихой и почтенной семидесятилетней женщиной, и набожность ее граничила с кротостью ангелов. Все в Сейлеме любили ее, и то, что она могла быть ведьмой, звучало так же абсурдно, как обвинение в адрес четырехлетней Дороти — если дьявол смог пробраться в ее душу, значит, здесь не осталось ни одного безопасного порога.       — Это конец, — едва слышно произнесла Пандора. — Если Ребекка — ведьма, то само слово «добродетель» больше ничего не значит.       Луну пробрала дрожь.       — Девочки сказали, что к ним является ее призрак. Колет иголками, пугает собаками, в общем, как обычно, — устало сказал Ксенофилиус, опускаясь на стул.       — Весь город сошел с ума, — глухо заговорил Фрэнк. — Люди на улицах напуганы, но и… они рады. Они торжествуют. Будто, поймав Ребекку, они доказали, что никто не лучше их. Джозайя сказал, что девочки кричали в один голос, описывая, как призрак гуди Нёрс заставляет их подписывать книгу дьявола кровью. И судьи… судьи им поверили. Без единого сомнения.       Побледнев, Алиса медленно поднялась.       — Если они забрали Ребекку… значит, завтра могут прийти за любой из нас.       Больше просто не в силах здесь находиться, Луна вскочила на ноги, пробормотала неразборчивые извинения и почти выбежала из гостиной, на ходу схватив свою шерстяную накидку — ей нужно было срочно найти Невилла.

***

      Небо очистилось от туч, и в нем загорались первые звезды. На западе тлела узкая полоса заката. Размокшая земля липла к ботинкам, сковывая шаги. Голые ветви деревьев тянулись к Луне костлявыми пальцами.       Когда она достигла старого вяза на развилке дороги, увидела Невилла — он почти бежал к дому Лавгудов, и они столкнулись у самого подножия дерева. Не думая о приличиях, Невилл схватил ее за руки.       — Гуди Нёрс, — выговорила Луна, крепко сжимая его ладони.       — Это неправда, — твердо сказал Невилл. — Она не ведьма. Она не может быть ведьмой. Это… это потому, что ее семья в споре с Патнэмами из-за фермы.       — И что это меняет? — тихо спросила Луна. — Ее обвинили, ее арестовали, может, у них все-таки заберут ферму… Как она докажет, что не ведьма, если ее обвиняет Энн Патнэм?       — Она не должна доказывать! — вырвалось у Невилла почти яростно. — Это они должны доказать! Пусть покажут эту дьявольскую книгу, где она подписывалась! Пусть приведут свидетелей, которые видели, как она летает на помеле!       — Они приведут и покажут! — Луна выпустила его руки. — А даже если нет, они уже сказали «ведьма», и этого, как видишь, достаточно, даже чтобы арестовать ребенка!       — Но этого не может быть достаточно! — в его глазах сверкало отчаяние. — Судьи увидят, что нет никаких улик…       — Их слова — уже улики! — она отступила на шаг, ударившись спиной о шершавый ствол вяза. — Невилл… может… может, нам просто уйти? Сейчас? Прямо в лес?       — О чем ты? — вздрогнул он. — Куда — в лес? На ночь глядя? Без коней, без припасов?       — Да! — выкрикнула Луна непривычно резко, и Невилл невольно втянул голову в плечи. — К индейцам, к дикарям, к черту на рога — куда угодно, где не читают Исход!       — Луна, опомнись, — он осторожно перехватил ее запястья. — Конец марта. В лесах еще лежит снег по колено. Если мы уйдем вот так, без ничего, мы не доживем до рассвета. Нас съедят волки или добьет лихорадка. И что скажут в городе? Что мы сбежали на шабаш?       — К абенакам, — она его будто не слышала. — Или дальше, к реке Кеннебек. Отец читал записи капитана Смита и тех, кто торговал с ними мехом… Они называют себя людьми рассвета. Ты ведь знаешь, что отец видел их карты? Они не чертят границы на земле, они читают тропы по звездам и мхам. У них женщины — сахемы, они могут вести за собой и принимать решения, и никто не обвиняет их в сговоре с тьмой за то, что они знают голос леса. Они лечат раны корой ивы и верят, что у каждого камня есть дух… Разве это хуже, чем то, что делает Пэррис? Разве верить в живой лес преступнее, чем верить в Бога, который требует вешать старух? — шагнув к Невиллу, она схватила его за руки. — Мы можем дойти до их стоянок. Они не выдадут нас англичанам — они сами бегут от наших пуль. Ты умеешь растить жизнь из земли, ты знаешь повадки зверей лучше любого охотника, ты там не пропадешь!       Невилл изумленно уставился на нее — она говорила так, словно уже видела скрытые в тумане у реки вигвамы и чувствовала запах дыма от их костров. К ее уму он привык — с детства слушал ее пространные рассказы о движении планет, о строении пчелиного крыла и о древних греках, которые измеряли землю по теням. Она знала теологию лучше многих выпускников Гарварда, могла рассуждать о трудах по ботанике или цитировать латинских поэтов, которых Ксенофилиус выписывал из-за океана, и, так как в семье Лонгботтомов женщины тоже не были простушками, ее образованность Невилла не пугала. Напротив, он гордился тем, какая она… особенная.       Но сейчас эта ее особенность обернулась против нее же. Это не были сказки о звездах. Это был детальный план спасения, выстроенный на знаниях, которые в Сейлеме приравняли бы к пособничеству врагу. Пока другие девушки ее возраста обсуждали узоры для вышивки или сплетничали о батраках, Луна Лавгуд изучала структуру управления племен абенаков и навигацию по мхам.       — Луна, опомнись, — взмолился Невилл. — Если мы уйдем к красным дьяволам, нас проклянут в десяти коленах. Наших родителей обвинят в том, что они вырастили перевертышей!       — Тогда они пойдут с нами! — она встряхнула его за воротник. — Ты не понимаешь, что надо бежать? Не к абенакам, так в Бостон! У отца есть связи среди квакеров, они помогут нам сесть на корабль… Не в Англию, нет, там нас найдет закон короля… мы поплывем на юг, в голландские колонии, или еще дальше, в Карибское море, к Тортуге!       В ее глазах плескался такой ужас, что Невиллу тоже стало страшно. Снова вспомнилось то ее лесное пророчество про кровь в Сейлеме, и на секунду захотелось самому схватить ее и утащить в лес к этим абенакам, к квакерам, куда угодно — но это все равно звучало, как безумие.       — Луна, тише, — он прижал ее руки к своей груди, пытаясь унять эту мелкую лихорадочную дрожь. — Успокойся. Посмотри на меня. Никуда мы не поплывем. Ты просто устала. Ты слишком много слушала Пэрриса и этих кликуш в собрании. Мир не рухнул. Над Сейлемом все еще встает солнце. Мой отец все еще пашет землю, а твой — печатает книги…       Она опустила голову ему на плечо и заговорила уже тише, без панических ноток.       — Солнце… Чтобы оно встало над Сейлемом, Земля должна совершить полный оборот вокруг своей оси. Один градус каждые четыре минуты. Лучи проходят через атмосферу и преломляются, создавая иллюзию золотого света, хотя на самом деле это просто спектр… семь цветов, слитых воедино. Гутенберг использовал сплав свинца, олова и сурьмы. Сурьма расширяется при охлаждении, поэтому литеры получаются такими четкими. Если сплав правильный, шрифт не сотрется десятилетиями…       Невилл гладил ее по волосам, не до конца понимая смысл слов о сурьме и спектрах, но радуясь тому, что ее голос перестал дрожать.       — Вот видишь, — мягко сказал он, целуя ее в висок. — Все идет своим чередом. Пойдем домой.       Луна кивнула, не поднимая глаз, и прошелестела как-то почти безжизненно:       — Свинец плавится при температуре в триста двадцать семь градусов. Человеческая плоть начинает обугливаться уже при шестидесяти градусах, а при четырехстах — превращается в пепел всего за несколько минут.       Что?..       — Луна… — Невилл вздрогнул так, как будто она его ударила. — Зачем ты… Зачем ты говоришь такие вещи?       Она подняла на него прозрачные глаза, и на мгновение ему показалось, что она смотрит не на него, а сквозь.       — О, не бойся, это о папской инквизиции в Испании. Там любили огонь.       — Луна, послушай…       Луна медленно высвободила руки из его ослабевшей хватки и поправила чепец.       — Не переживай, в Сейлеме чтут английское право и не тратят дрова на еретиков. Здесь обойдутся виселицей.