Время ведьм

Можно также сказать, что все наказания налагаются на нас за нашу вину, по крайней мере, унаследованную, с которой мы родились.

© Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм»

      Талая вода в придорожных канавах застыла, подернутая тонкой, хрупкой коркой льда, которая ломалась под подошвами ее туфель. Воздух пах гарью — кто-то на окраине жег старое тряпье или солому, потому что в городе пополз слух, что вещи ведьм могут заразить дом. Окна были плотно задернуты тяжелыми шторами или даже заколочены досками. В некоторых дрожал слабый свет лучины — у порога или на подоконнике, чтобы освятить вход. За каждой щелью в шторе и за каждым дверным косяком таилась пара глаз — люди лихорадочно считали ее шаги, оценивали цвет платья и искали признаки порчи в походке.       Луне стало почти смешно от мысли, что они ищут ведьму и, сами того не зная, видят прямо сейчас. Смотрят, шепчутся, обсуждают — она почти слышала их голоса.       «Гляди, гляди, Мэри… Видишь, как ее подол колышется не по ветру? Будто под тканью прячутся жабы…»       «Ты видел ее глаза на проповеди? В них нет страха Божия…»       «Она идет слишком легко для честной девицы. Честная девица склонила бы голову под тяжестью грехов города, а эта…»       «Они ирландцы, а значит, семя антихриста у них в крови…»       «Вы видели, как она смотрела на Невилла? Она оплетает его разум волосами, как силками, и высасывает из него силу, чтобы ферма засохла к июню…»       Луна была почти уверена, что дома отец уже собирает вещи. В конце концов, это было единственным разумным решением: если Ребекку Нёрс везут в тюрьму, то для Лавгудов приговор уже подписан. Те, у кого была капля здравого смысла и немного золота, уже покинули Сейлем. Старый голландец, живший на самом краю поселения, исчез еще два дня назад — его лавка стояла закрытой, а соседи шептались, что ночью видели, как к его причалу подошел бесшумный ялик. Двое французских гугенотов, чьи акценты и без того кололи слух пуритан, не стали дожидаться, пока одержимые девочки вспомнят их имена — просто не вышли на работу, оставив недостроенный амбар и несобранные инструменты.       Им стоило уехать так же, у них были деньги — золото, честно заработанное отцом на заказах из Бостона и Лондона. У них были связи. Они могли бы нанять самую быструю повозку, долететь до порта и исчезнуть в соленом тумане Атлантики еще до того, как Пэррис допьет свой утренний эль, и Луну расстраивало лишь то, что в таком случае она расстанется с Невиллом, но… жизнь была дороже.       Она любила его, а он ее, но мертвая возлюбленная — плохой утешитель. В книгах, которые она читала, были истории о жертве ради любви — например, о Антигоне, которая пошла на смерть ради долга перед братом. Мать рассказывала о таких жертвах в ирландских легендах. Там это было красиво и имело какой-то смысл, а здесь? Умереть на эшафоте просто потому, что Томасу Патнэму нужна земля Лонгботтомов, а Эбигейл Уильямс скучно по вечерам?       Ни за что.       Луна решительно раскрыла дверь, ожидая увидеть перевернутые ящики со шрифтами, рассыпанный свинец и набитые тюки с атласами отца и сменным бельем, но дом встретил ее тишиной.       Лишь со стороны кухни доносились приглушенные голоса.       — …Ксено, опомнись! О каких абенаках может идти речь? Ты хочешь увести дочь в леса к дикарям? В марте? Ты видел, сколько снега еще в низинах? Мы не пройдем и десяти миль!       — Пандора, ты не понимаешь, — голос отца звучал глухо. — Я смотрел карты Кеннебека. У них есть стоянки, которые не замерзают!       Луна снова чуть не издала нервный смешок — Ксенофилиус тоже собирался бежать к индейцам. В целом, она все еще считала это достаточно разумным, но мать тоже была права. Когда она успокоилась, то поняла, что снега в лесу правда все еще много, что там есть волки, и что абенаки могут не обрадоваться белым гостям.       — Даже на час нельзя отойти! — рявкнула Пандора. — Ты забыл, где мы?       — О чем вы? — спросила Луна, заглядывая на кухню.       Ксенофилиус вздрогнул так, словно над его ухом выстрелили из мушкета, и медная пластина, которую он до этого вертел в руках, с жалобным звоном полетела на пол.       — Луна! Ты… ты уже вернулась. Мы просто… мы обсуждали картографию. Дикие земли, понимаешь? Специфику северных маршрутов…       — Твой отец в панике, — перебила его Пандора, продолжая размеренно нарезать хлеб. — Он вообразил, что мы можем переиграть зиму и законы этой земли на одной лишь надежде и паре старых атласов.       — Карибы! — не слушая ее, вдохновенно воскликнул Ксенофилиус. — Тортуга! Мы найдем судно в Бостоне, проскользнем мимо патрулей…       Луна моргнула. Обычно она всегда считала себя копией матери, но вдруг увидела в отце собственное отражение.       — Какая к черту Тортуга, Ксено? — Пандора наконец отложила нож. — Ты хочешь везти дочь в гнездо пиратов и головорезов?       — У моего отца были связи среди квакеров в Бостоне! — не сдавался Ксенофилиус. — Они люди мирные, они помогут сесть на корабль. Квакеры не смотрят на то, как ты крестишься, они ценят честное слово и… и добрый свинец! Мы найдем капитана, который не задает вопросов. Там тепло, там нет этих серых стен и этих серых душ…       — Там нет Места Силы, — Пандора устало потерла переносицу.       Ксенофилиус застыл с полуоткрытым ртом, все еще сжимая в воображении штурвал корабля, идущего на Тортугу.       — Пей чай, Ксено, — скомандовала она, пододвинув к нему кружку. — Просто пей свой чай. И ты, Луна, садись и пей.       Луна послушно опустилась на скамью. Лица коснулся горячий пар отвара из чабреца и полыни.       — Какое Место Силы? — спросила она.       Пандора медленно опустилась напротив дочери.       — Сейлем — это и есть Место Силы, — тихо начала она. — Это разлом. Узел. Место, где магия просачивается сквозь почву, как туман. Ирландцы всегда чуяли такие места, и твой прадед привез семью сюда не за дешевой землей, а за этим… и в первые годы дар юного мага пускает корни глубоко в землю того места, где ты растешь. Ты пьешь из этого колодца. Сейчас твой дар проснулся, но еще не отделился от земли. Он держится за Сейлем невидимой пуповиной, и если мы оборвем ее сейчас — если ты уедешь за черту округа до февраля, когда тебе исполнится семнадцать и твоя магия станет отдельной… — Пандора сделала паузу, подбирая слова. — Сила внутри тебя лишится привычного ритма и начнет искать выход. И однажды… она просто взорвется и ты сгоришь изнутри, не успев даже понять, что произошло.       Ксенофилиус издал жалобный стон и уткнулся лицом в кружку.       — То есть… — Луна похолодела, — мы не можем убраться отсюда до следующего года?       — Нет, но мы можем затаиться. Слушай меня внимательно, — Пандора наклонилась ближе, накрыв руку дочери своей. Пальцы у нее были сухие и горячие, как в лихорадке. — С этого момента ты — самая скучная девица в колонии Массачусетс. Ты будешь ходить в собрание, опускать глаза и шептать псалмы так усердно, будто от этого зависит спасение твоей души. Я стану образцовой пуританской женой. Мы будем первыми приходить в церковь и последними уходить, и будем кивать каждой глупости, сказанной на проповеди. С завтрашнего дня наша типография будет выпускать только официальные указы судей и проповеди Пэрриса, чтобы они увидели, что Лавгуды работают на благо Господа.       Луна медленно кивнула.       — Если кто-то спросит — а они спросят, взглядами или словами — почему мы вдруг стали так рьяно цитировать Писание, — продолжила мать, — ответ один: страх Господень открыл нам глаза. Мы осознали греховность своего прежнего любопытства, напуганы разгулом зла так же, как и они, и ищем спасения в Боге.       Ксенофилиус печально скривил губы.       — Это будет мой личный вклад в искусство изысканной пытки. Раньше я бы не доверил рукописям Пэрриса даже роль растопки для печи, чтобы не оскорблять огонь.       Не удержавшись, Луна все-таки хихикнула, но тут же осеклась, низко опустила голову, так что края чепца скрыли лицо, сжала губы, и, взяв лежащую на краю стола Библию, прижала к груди, начав быстрым шепотом бормотать слова покаянного псалма.       — Вот так, — удовлетворенно сказала Пандора. — Так себя и веди.

***

      Серый свет мартовского утра едва просачивался сквозь неровные стекла окон Дома Собраний. На возвышении застыли пустые судейские кресла, бросая на трибуну длинные уродливые тени на трибуну. На скамьях для свидетелей уже сидели одержимые девочки, и их бледные лица в полумраке казались восковыми масками. Вдоль стен, разделенные проходом, теснились горожане. Тишину нарушал лишь редкий скрип половиц под ногами констеблей.       Луна стояла рядом с матерью и думала, что хочет оказаться подальше отсюда — у индейцев или на той самой Тортуге, где угодно.       Это было не первое ее утро в этом зале — каждый член общины был обязан присутствовать, и она посещала суды над другими женщинами. Она видела, как дрожала Сара Гуд, кутаясь в лохмотья, как Титуба плела свои страшные сказки, и была здесь три дня назад, когда судили Марту Кори, и все это было ужасно, но то, что это будет происходить с гуди Нёрс, казалось еще ужаснее.       Гуди Нёрс нравилась Луне — она часто заходила в типографию Лавгудов за бумагой для своих писем или за свежими альманахами, знала толк в травах и садах, была доброй спокойной старушкой, и чем-то напоминала ее собственную бабушку, и было противно даже представить, что ее будут судить.       — Смотри на судей, — прошептала Пандора на ухо дочери. — Только на них.       Послушно она перевела взгляд на возвышение, где в креслах восседали судьи Хаторн и Корвин. Уильям Стоутон, верховный судья, возвышался над остальными, облаченный в тяжелую черную мантию. Джон Хаторн перебирал бумаги тонкими пальцами, и в каждом его движении виднелось нетерпение. На столе между ними лежала огромная раскрытая Библия и тяжелая чернильница.       Краем глаза Луна все равно видела, как вводят гуди Нёрс. Та выглядела еще более хрупкой, чем обычно — белое покрывало слегка сбилось, руки мелко дрожали, сжимая край шали. Ее провели к центру перед судейским возвышением, где стоял одинокий деревянный табурет, и она села с таким смиренным достоинством, что в зале на секунду стало тише. Прямо за ее спиной, всего в паре ярдов, сидели Энн Патнэм и Эбигейл Уильямс — так близко, что могли бы дотянуться.       Судья Хаторн выждал, пока тишина станет окончательно невыносимой, и медленно взял со стола лист с обвинением.       — Ребекка Нёрс, — его голос ударил в своды зала, — вы стоите перед этим собранием, обвиняемая в тяжких преступлениях против Бога и человека.       Ребекка слегка подняла голову, глядя куда-то на темные балки потолка.       — Вам вменяются в вину акты колдовства, совершенные против Энн Патнэм-младшей и Эбигейл Уильямс, — продолжил Хаторн. — Что вы скажете на эти обвинения?       — Я невиновна перед Богом, — еле слышно ответила Ребекка. — Я не имею к этому никакого отношения.       — Как же вы можете это утверждать? — Хаторн резко подался вперед. — Разве вы не видите, как они страдают в вашем присутствии?       Как только он произнес это, Энн, словно по команде, издала гортанный хрип, повалилась на бок и ритмично забилась головой о скамью.       — О, она бьет меня! Она бьет меня железным прутом! — вскричала Эбигейл, указывая на гуди Нёрс дрожащим пальцем.       В зале поднялся ропот.       — Гуди Нёрс, — продолжал Хаторн, перекрикивая визги девочек, — почему вы не раскаетесь? Разве вы не видите, что Дьявол использует ваш образ, чтобы терзать этих невинных созданий?       — Я не могу признаться в том, чего не совершала, — тихо ответила Ребекка. — Я старая женщина, и готова предстать перед судом Божьим.       — Вы стоите перед судом земным! — отрезал судья. — И этот суд видит ваши дела. Когда вы поправляете свою шаль, эти дети стонут от боли!       Ребекка в замешательстве подняла руку к лицу, и в ту же секунду все девочки на скамье синхронно вскрикнули, хватаясь за шеи.       — К барьеру! — распорядился Хаторн, указывая на скамью свидетелей. — Пусть подсудимая подойдет и коснется их. Если Дьявол черпает силы в ее взгляде, пусть он вернется в нее через плоть.       Пошатываясь, Ребекка Нёрс медленно поднялась с табурета. Два констебля взяли ее под локти, как ведут опасного зверя, и подвели к забившимся в корчах девочкам — шея Энн вывернулась под неестественным углом, и изо рта вырывался хриплый нечеловеческий лай.       — Касайтесь! — приказал Хаторн.       Дрожащая рука Ребекки медленно опустилась на плечо девочки, и как только кончики пальцев коснулись ткани платья девочки, Энн внезапно обмякла. Хрип оборвался, и она открыла глаза, выглядя совершенно спокойной, словно только что проснулась. Следом Ребекка коснулась Эбигейл — и та, за мгновение до этого бившаяся лбом о перила, мгновенно затихла, рухнув на руки Марси Льюис.       — Чудо! — ахнул кто-то в толпе,.       — Видите? — Хаторн торжествующе обвел взглядом зал. — Яд вернулся к своему источнику. Только ведьма может забрать муку, которую сама же и наслала.       Луна почувствовала, как рука Пандоры на ее плече сжалась до боли — мать смотрела прямо перед собой и беззвучно шевелила губами, повторяя какой-то псалом. Невольно глянула в сторону Невилла — тот стоял, вцепившись в перила, бледный, как полотно.       — Я не делала этого… — в ужасе прошелестела Ребекка. — Я лишь пожалела их.       — Пожалели? — Хаторн подался вперед, почти ложась на судейский стол. — Вы признаете, что имеете власть над их страданиями! Отвечайте, гуди Нёрс: если вы не ведьма, то какой силой вы приказали Дьяволу отступить от этих детей в момент вашего касания?       — У меня нет такой силы, господин судья. Только у Господа…       — Не смейте поминать Его имя! — взревел Стоутон, вскакивая с места. — Вы утверждаете, что Бог потакает вашему колдовству? Вы стоите здесь, и мы все видели, как ваши движения управляют ими. Если вы сейчас посмотрите на балкон — они закричат? Если вы скрестите пальцы — они будут корчиться?       Хаторн перехватил инициативу, зачитывая показания с листа:       — Здесь сказано, что когда вас вели к Дому Собраний, вы посмотрели на тюрьму, и в тот же миг Энн Патнэм почувствовала, будто ее кости ломают невидимые тиски. Зачем вы это сделали? Зачем вы мучаете дитя?       — Я просто смотрела на здание… — голос Ребекки надломился. — Я молилась за тех, кто внутри.       — Ваша молитва — это проклятие! — выкрикнул кто-то из толпы, и этот выкрик подхватили десятки голосов.       Ребекка задрожала всем телом.       — Посмотрите на них снова! — приказал Хаторн. — Взгляните на Энн!       Ребекка непроизвольно повернула голову, и в ту же секунду сидевшая до этого спокойно Энн внезапно издала резкий лающий звук, и ее голова дернулась в ту же сторону с такой силой, что послышался отчетливый хруст шейных позвонков.       — Она ломает мне шею! — заверещала девочка, не открывая глаз.       — Ваша честь! Позвольте!       Из толпы выступил Сэмюэл Нёрс, старший сын Ребекки. За его спиной поднялись Израиль Портер и Даниэль Эндрю.       В зале повисла недоуменная тишина.       — Сэр, — Сэмюэл подошел к судейскому столу. — Мы принесли петицию. Здесь тридцать девять подписей наших соседей, прихожан этой церкви, тех, кто жил бок о бок с моей матерью сорок лет.       Луна почувствовала, как по залу прошла волна сомнения. Присяжные переглянулись — имена Портеров и Эндрю весили в Сейлеме немало.       Сэмюэл развернул пергамент перед Хаторном, и судья посмотрел на список имен так, словно это был ядовитый гад.       — Вы приносите это сейчас, мастер Нёрс? — вкрадчиво спросил он. — Когда дети бьются в конвульсиях от одного взгляда вашей матери? Вы ставите свидетельство мирских людей выше очевидных знамений Дьявола?       — Я ставлю сорок лет честной жизни выше десяти минут странных корчей, — отрезал Сэмюэл.       Толпа ахнула.       — Взгляните на подписи, сэр! Здесь люди, которые видели, как она молится, как она помогает роженицам, как она делит последний хлеб с бедными… Если она — ведьма, то в ком из нас тогда остался Бог?       Судья Стоутон медленно поднялся.       — Вы опасны в своем заблуждении, мастер Нёрс, — произнес он ледяным тоном. — Любовь к матери ослепила вас. Дьявол часто выбирает самое чистое обличье, чтобы вернее обмануть праведников. Ваша петиция лишь доказывает, как глубоко просочилась зараза.       Энн Патнэм издала истошный вопль:       — Птица! Желтая птица бьет Сэмюэла по лицу! Она не дает ему видеть правду!       Девочки на скамье завыли в унисон, и Сэмюэл непроизвольно отшатнулся, оглядываясь. Хаторн со злостью скомкал петицию и швырнул на край стола.       — Уведите его! — приказал он констеблям. — Суд не примет во внимание бумагу, написанную под диктовку призраков!       Констебли грубо схватили Сэмюэла за плечи. Ребекка, до этого хранившая молчание, протянула к сыну руки.       — Сэмми, иди… Не надо… не губи себя ради меня.       Луна смотрела, как пергамент медленно сползает со стола в грязь под ногами судей.       Это был какой-то чудовищный фарс. Просто ужасный балаган. Это не могло быть правдой; если бы она верила в Дьявола, то скорее бы сочла, что Дьявол вселился во всех, кто обвинял Ребекку, или в тех мерзких девчонок, но без участия какой-либо ведьмы.       После двенадцать присяжных удалились для совещания.       Луне казалось, что время тянется бесконечно долго, вытянувшись змеей и кусая себя за хвост.       Чтобы не смотреть на гуди Нёрс и судей, и вообще ни на кого, она опустила глаза, беззвучно шевеля губами, хотя на самом деле не произносила молитву, просто глядя на широкую иссохшую половицу перед своими носками. В глубокой трещине между двумя досками застряла крошечная ржавая игла, выпавшая, должно быть, из чьего-то чепца или манжеты. Рядом — тонкая чешуйка сосновой коры.       Между иглой и щепкой запутался завиток серой шерстяной нити, вздрагивая от каждого тяжелого шага констебля или судорожного движения одержимых. Луна следила за его колебаниями, загадывая: если нить шевельнется влево — Ребекка будет жить. Вправо — нет.       Нить просто дрожала, не двигаясь с места.       Пять минут. Десять. Двадцать. Чем дольше не было присяжных, тем громче становился шепот в толпе. Патнэмы начали беспокоиться.       Наконец, дверь открылась.       Присяжные вышли один за другим. Старший из них, Томас Фиск, встал перед судейским столом и поднял голову.       — Мы пришли к согласию, — твердо сказал он. — Мы, двенадцать свободных людей Сейлема, не находим в действиях Ребекки Нёрс ничего, что неоспоримо свидетельствовало бы о связи с Дьяволом. Наш вердикт: невиновна.       В Доме Собраний словно взорвался пороховой погреб — радостный вскрик Ребекки, облегченный стон Ксенофилиуса — все голоса утонули в яростном реве одержимых. Энн Патнэм упала со скамьи, забившись в страшных конвульсиях,.       — Нет! — завизжала она. — Она мучает меня! Она торжествует!       Судья Стоутон вскочил, опрокинув кресло.       — Мистер Фиск! — закричал он, перекрывая гвалт. — Вы лишились рассудка или ослепли? Мы все видели — и вы в том числе — как яд колдовства, терзавший дитя, вернулся в тело подсудимой от одного ее прикосновения! Если вы не находите в ней вины, то как объясните это мгновенное исцеление? Вы хотите сказать, что дети лгут, а их муки — лишь морок? Подумайте хорошо, присяжные. Если вы отпустите ту, на кого указывает перст Божий, кровь следующей жертвы будет на ваших порогах.       Шерстяная нить закачалась влево-вправо…       — Я не могу принять вердикт, который идет вразрез с доказательствами, — отрезал Стоутон. — Удалитесь. Молитесь о прозрении, и не возвращайтесь, пока не принесете вердикт, достойный христианского правосудия.       Когда присяжные понуро скрылись за дверью во второй раз, Луна увидела, как Невилл медленно опустил голову, закрывая лицо рукой.       На этот раз им не потребовалось сорока минут.       Голос Фиска, еще недавно твердый, теперь звучал тускло и надломленно.       — Мы… мы пересмотрели наше решение, ваша честь. Принимая во внимание неоспоримость знамений и муки невинных детей… мы находим подозрения в колдовстве обоснованными.       Хаторн удовлетворенно кивнул.       — Глас народа подтвердил волю Божью, — произнес он, беря со стола чистый лист пергамента и обмакивая перо в чернильницу. — На основании вашего вердикта я выношу постановление. Ребекка Нёрс, вы признаетесь опасной для общины и будете содержаться в Сейлемской тюрьме без права выхода под залог до созыва Верховного суда.       Тюрьма… Луна никогда там не была, но слышала об этом месте, и живо представила низкий каменный подвал без окон, ледяную влагу на стенах, охапку гнилой соломы и цепи, которыми арестованных женщин приковывали к стенам или к балкам, чтобы их призраки не могли покинуть тело и мучить детей. И там окажется гуди Нёрс?..       Маршал Херрик шагнул вперед.       Луна закрыла глаза — она просто не могла это видеть. Присутствующие должны были думать, что она молится. Что она взывает к Богу и просит о спасении души.       «Прекрати это, пожалуйста»       Сэмюэл Нёрс попытался прорваться к матери, но его оттеснили плечами крепкие мужчины из охраны.       От стен эхом отразился тяжелый лязг кандалов.       Один. Второй.       «Прекрати это, Ты же это видишь!»       Конечно же, ничего не прекращалось, и, когда шаги констебля и гуди Нёрс удалились, Луна заставила себя посмотреть на зал снова.       Энн Патнэм-младшая провожала арестованную взглядом, и в глазах девочки горело хищное торжество.