Время ведьм

Демон может вызывать столь правдоподобные представления, что невольно рождается уверенность в действительности их, в соответствии их телесным, внележащим предметам. Примером такого разительного подобия игры воображения действительности могут служить галлюцинации страдающих болезнью мозга и других помешанных. Но здесь дело может происходить и без участия дьявола.

© Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм»

      Луна просто не могла выносить этого, и после окончания суда спряталась за типографией, в старом заброшенном саду, который когда-то принадлежал первому поселенцу. За поваленной изгородью стояли несколько одичавших яблонь. Было тихо — только ветер свистел в кронах и где-то вдалеке стучал топор.       Сев на замшелый валун, она прикрыла глаза и опустила ладони на холодный мох, покрывавший камень — глубоко под этим валуном и под корнями яблонь текло что-то древнее и равнодушное к человеческим судам. Земле было все равно, кто такая Ребекка Нёрс и кто такой судья Хаторн, и эта мысль приносила странное утешение.       Жизнь все равно упрямо продолжалась. У ног Луны из-под снега тянулся вверх первый росток подснежника — крошечный и почти прозрачный стебель с плотно сжатым бутоном. Высоко на ветке обледеневшей яблони запел дрозд. Где-то под слоем прелой листвы и остатками наста проснулся ручей. Рядом с ее ладонью медленно и неуклюже полз сонный муравей, одурманенный первым теплом… и всем им было абсолютно безразлично, кого заковали в цепи и кого могут после повесить просто потому, что на них указали сумасшедшие девки. Весна наступала несмотря ни на что, потому, что пришло ее время.       Плакать Луна не стала, но моргнула, прогоняя набежавшие на глаза слезы.       Невилл стоял у края сада, привалившись плечом к шершавому стволу, и боялся пошевелиться — он нашел ее по следам на подтаявшем снегу, но, увидев этот тонкий силуэт на камне, замер, не решаясь нарушить тишину, и просто смотрел.       На Луне было платье из грубого серого сукна, лишенное малейшего намека на изящество, — Пандора явно постаралась, чтобы дочь не выделялась в толпе. Белый чепец был накрахмален и завязан так строго и плотно, что не позволял ни одной пряди сияющих волос выбиться наружу, и без этого золотого ореола, который всегда окружал ее лицо, Луна казалась бледной тенью самой себя. Она выглядела как идеальная пуританская девица — покорная, тихая, стертая…       Вчера эта девушка выстраивала перед ним целые миры: рассказывала о диких лесах севера, о племенах, которые не знают границ и читают звезды, как открытую книгу, предлагала бежать — к абенакам, к квакерам, в Карибское море… ее разум метался по всей планете в поисках клочка земли, где знание не считалось бы преступлением, потому что здесь ее ум был ее приговором.       Глядя на этот строгий чепец, Невилл ощущал глухую ярость. Его Луна — та, что знает о движении планет и греческих тенях, — теперь вынуждена прятать свои мысли, как ворованное золото, вынуждена перестать улыбаться, читать молитвы и опускать глаза… потому что спасения не было. Потому что уже не помогала ни репутация, ни петиции, и даже решение присяжных оспаривалось. Потому что в тюрьму бросали даже четырехлетних девочек и семидесятилетних старух… и что им стоит стереть в порошок Луну? С ее странными речами, с ее прозрачными глазами, которые видят слишком много, с ее книгами на латыни…       Ему до боли захотелось сорвать с нее этот уродливый, давящий чепец, распустить волосы, чтобы они снова вспыхнули золотом под скудным мартовским солнцем, и унести прочь — туда, где ее ум будут называть даром, а не проклятием.       Но вместо этого он лишь крепче сжал кулаки, пряча руки в складках плаща.       — Луна, — позвал Невилл.       Она не обернулась.       — Луна, посмотри на меня.       Только тогда она медленно повернула голову. Под краем серой ткани чепца ее лицо показалось ему лицом святой с иконы — или мученицы.       — Согласно английскому общему праву, которое мы привезли из-за океана, — тихо заговорила Луна, — судья не имеет права диктовать присяжным вердикт. Nemo debet esse judex in propria causa. Они нарушили статью тридцать девятую. Свободный человек не может быть лишен имущества или свободы иначе как по законному приговору равных ему и по закону страны.       Невилл почти улыбнулся — даже в шаге от пропасти ее разум продолжал препарировать реальность, находить в ней изъяны и классифицировать несправедливость согласно древним хартиям.       «Ты даже Дьяволу, если он придет за тобой, начнешь цитировать пункты договора, указывая на неточности в формулировках», — чуть не сказал он, но вовремя спохватился. Пусть место вокруг казалось уединенным, сейчас опасность была везде.       Было так странно бояться назвать имя Дьявола из страха не перед ним, а перед людьми.       Ничего не сказав о английском праве, Невилл осторожно присел на край валуна и накрыл ее ладонь своей.       — Знаешь… я вчера был на дальнем участке, — тихо заговорил он. — Там, где ручей делает петлю у старых ив. Отец отдал мне это место.       Луна не пошевелилась, но он почувствовал, что она внимательно слушает.       — Там очень тихо, — продолжил Невилл, глядя в пустоту перед собой. — Городской колокол почти не слышен, только вода шумит по камням. У нас будет дом из крепкого дуба, с каменным фундаментом, чтобы никакой ветер не выстудил комнаты. Окна в главной комнате я сделаю большими, чтобы ты видела закат, когда сидишь с книгой.       Медленно Луна повернула голову к нему. Под краем серой ткани ее глаза казались двумя озерами, отражающими еще не взошедшие светила.       — Стеклянные окна стоят дорого, — прошептала она. — Магистрат скажет, что это гордыня.       — Пусть говорят, — спокойно отозвался он. — Я скажу, что это нужно для твоих глаз. Что ты должна видеть мир ясно. А за домом, ближе к лесу, я оставлю нетронутым кусок луга — пусть там растут твои травы и цветы… даже те, у которых нет названий в книгах отца.       Ее губы зашевелились почти беззвучно, и Невиллу пришлось склониться к ней, чтобы разобрать слова, вплетающиеся в шум ветра.       — Сон-трава… лунник, его серебряные стручки будут светиться в сумерках… Окопник для заживления ран… и вербену. А еще — кукушкины слезки и белую омелу на ивах… И чертополох у самого края.       Она говорила о цветах. Среди всего этого кошмара она говорила о цветах… Невилла захлестнула такая острая нежность, что он на мгновение зажмурился, и ему захотелось спрятать саму память о ее существовании от грязных мыслей горожан. Она была слишком прекрасной для них. Слишком… настоящей. Неземной, но настоящей.       — Мы посадим их все, — прошептал Невилл ей на ухо. — До единого. Я сам буду носить воду из ручья, чтобы твой лунник никогда не увядал.       Луна медленно кивнула и улыбнулась краем губ.       — Вода — это хорошо, но луннику, или Lunaria annua, этого мало. Нужно учесть его двухлетний цикл. В первый год он будет лишь розеткой листьев, и в это время его нельзя тревожить пересадками, у него очень ранимый стержневой корень. На второй год, когда он зацветет лиловым, ему понадобится много извести. В нашей почве слишком много кислых соков от хвойного леса, поэтому тебе придется принести старую штукатурку или истолочь ракушки. И никакого навоза, — добавила она строго, подняв на него глаза. — От него лунник становится жирным и ленивым, и хотя дает много зелени, его семена теряют прозрачность. Ему нужна бедная каменистая почва и полутень. Он должен немного страдать. Только через испытание холодом его плоды превращаются в лунное серебро.       Невилл смотрел на ее губы, пораженный тем, как быстро она перешла от поэзии к точным деталям, но от этого было легче. Страх, который еще десять минут назад казался неодолимым, отступил перед необходимостью искать ракушки и штукатурку, и он уже начал прикидывать, как это провернуть. Можно сходить к разрушенной ферме старого Томаса — там от дома остались одни стены, и известковый налет на камнях был именно тем, что нужно. За ракушками придется ехать к заливу, к рыбацким причалам, и это было рискованно — лишний раз показываться на людях сейчас не хотелось, но ради того, чтобы увидеть это серебряное свечение в их будущем саду, он был готов на что угодно.       — Я все достану. До последнего осколка, — твердо пообещал Невилл.       Холодный воздух пробирался под сукно куртки. Тени от яблонь вытянулись, превращаясь в причудливые черные пальцы на сером снегу. Луна сидела молча и смотрела в пустоту, и это ее молчание пугало — в голове то и дело снова звучал ее голос про кровь в Сейлеме и про то, что человеческая плоть превращается в пепел при четырехстах градусах.       — Нам пора идти, — тихо сказал он, не выдержав. — Совсем стемнело, холодает, и нельзя, чтобы наше отсутствие заметили. Идем, Пандора наверняка уже беспокоится.       — Да, — прошелестела Луна. — Идем.

***

      Небо, затянутое тучами, быстро наливалось свинцовой чернотой, съедая последние остатки сумерек. Снег подтаял и превратился в серую грязь, хлюпающую под башмаками, но под этой грязью все еще прятался лед. Ветер, налетевший с океана, забирался под воротник, словно пытаясь выстудить саму душу.       Проводив Луну до типографии и передав в руки отца, Невилл посильнее натянул шляпу и поспешил прочь.       Окна домов были плотно занавешены, и сквозь щели виднелось рваное мерцание сальных свечей. Из-за занавесок доносились приглушенные шепотки и порой — тихие рыдания. Собаки, обычно лаявшие на прохожих, забились под крыльца, скуля и прижав уши.       Каждый скрип старого дерева и шелест ветра в голых ветвях казался шепотом обвинения. Невилл невольно ускорил шаг, переходя на бег — вдруг почудилось, что если он задержится здесь еще хоть на минуту, серые сумерки Сейлема поглотят его и растворят в этой липкой паутине страха.       Ворвавшись в дом, он захлопнул за собой тяжелую дверь. В прихожей царил полумрак, разгоняемый лишь одной-единственной свечой в медном подсвечнике на столике у зеркала, и было слишком тихо, и… холодно. Обычно в этот час на кухне гудел огонь, пахло наваристой похлебкой с розмарином, свежевыпеченным хлебом… хотя в последнее время из-за строгого поста — только пустой овсянкой, вареной репой или горьковатым луковым отваром. Но все же это были живые запахи, а сейчас вокруг было так холодно, словно очаг не разжигали с самого утра.       Даже старая кошка, которая всегда встречала его у порога, не выбежала навстречу. Тишина стала почти осязаемой. Невилл сделал шаг в сторону гостиной, и половица под его сапогом скрипнула так громко, что он невольно вздрогнул.       — …превратили город в скотобойню!       Невилл снова дернулся — этот голос он узнал и не узнал одновременно. В нем не было ничего от той мягкой кротости, с которой мать обычно читала псалмы или перебирала сушеную мяту.       — Алиса, тише, — раздался в ответ низкий предостерегающий рокот Фрэнка.       — Пусть слушают! — Алиса, судя по звуку, с силой ударила ладонью по столу, и оловянные кубки на полках жалобно звякнули. — Она лечила их детей сорок лет! И теперь Хаторн, этот напыщенный индюк, смеет ее судить?       — Алиса, ради всего святого, — голос Фрэнка стал еще тише. — Ты хочешь, чтобы завтра у наших ворот стоял констебль с ордером, потому что кому-то на дороге показалось, что в доме Лонгботтомов кричат слишком громко?       Невилл почти видел, как мать стоит напротив отца, сжимая края стола.       — Там я молчала, — голос Алисы сорвался на свистящий шепот. — Весь день я сидела на этой проклятой скамье, сложив руки на коленях, и не издала ни звука, когда Патнэм корчилась в своих лживых судорогах. Я была образцом пуританского смирения! Но здесь, в моем собственном доме, я имею право на правду! Или ты хочешь, чтобы мы и в постели шептали молитвы Пэррису?       К его щекам прилил румянец — мать говорила… слишком откровенно.       — Если хотя бы один слух доползет до Хаторна…       — Довольно! — резко перебила его Алиса, и Невилл услышал, как она шагнула в сторону мужа. — Меня тошнит от этой осторожности! Мы вынуждены прятаться в тени, словно крысы, в то время как эти безумцы называют себя судьями! Ты слышал, что они шепчут об Августе? А бедный Ксено? Он вбивает их ложь в бумагу, чтобы его жену и дочь не потащили на допрос!       — Алиса…       Фрэнк сделал шаг к ней, и Невилл услышал шуршание ткани: отец, должно быть, попытался обнять ее за плечи, чтобы унять лихорадочную дрожь, и следом раздались глухие надрывные рыдания.       — Мы даже уехать не можем! — отчаянно всхлипнула она. — Господи, Фрэнк, когда же у Невилла наконец проснется дар?       Дар?..       Невиллу показалось, что земля уходит из-под ног.       Какой дар? О чем она говорит?       — Магия обязательно в нем проснется, — уверенно заговорил Фрэнк. — Нужно лишь набраться терпения.       Магия?..       Невилл прижался затылком к холодной стене, чувствуя, как в висках начинает стучать. Магия. Это слово, за которое на площади Сейлема забивали в колодки, в устах отца прозвучало так же естественно, как разговор о погоде или севе.       — Просто у него это случится чуть позже, — продолжил Фрэнк. — У каждого свой срок. Я был старше Невилла, когда впервые заставил сухие ветки в камине зацвести. Мать уже собиралась отправить меня в мореходку. А у Луны способности проявились раньше, и это тоже нормально.       У Луны?       Способности? Магия? Цветущие ветки?       Невилл зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна.       Может, он просто сошел с ума от страха?       Резким движением он прижал ладонь к раскаленному медному подсвечнику, стоявшему на столике в коридоре. Боль была настоящей — он даже закусил губу, чтобы не вскрикнуть, и отдернул руку, чувствуя, как на коже расплывается красное пятно ожога.       …а если это колдовство?       Невилл лихорадочно огляделся, и его взгляд упал на на связку ключей от амбаров и погребов. Схватив связку с крючка, он сжал ее, и холод металла мгновенно передался пальцам, остужая обожженную ладонь.       — Именем Господа… — прошептал он, ожидая, что сейчас голоса за дверью превратятся в змеиное шипение, а стены дома рассыплются серой пылью — но ничего не произошло. Стены остались стоять, как стояли. Алиса всхлипывала и говорила что-то неразборчивое.       Если он не сошел с ума и не был заколдован, то…       …то это… правда?       Сделав шаг вперед, Невилл толкнул дверь кабинета.       Отец крепко обнимал мать за плечи, но, услышав его, они оба вздрогнули и мгновенно отпрянули друг от друга, словно их застали за совершением преступления.       — Невилл? — Фрэнк попытался выпрямиться и принять свой обычный облик невозмутимого главы дома. — Сын, ты… ты давно здесь?       — Достаточно долго, чтобы услышать о ветках в камине, — собственный голос показался ему чужим. — И о том, что у Луны есть способности. И что вы… что вы ждете чего-то от меня.       — Ох, дорогой… — увидев ожог на его руке, Алиса шагнула к сыну, но Фрэнк мягко коснулся ее локтя, останавливая. Посмотрел на жену, встретил ее испуганный, но согласный взгляд и снова повернулся к сыну, указывая ему на стул.       Невилл не хотел садиться, но ноги подкосились сами.       Фрэнк подошел к камину и заговорил, наблюдая, как огонь пожирает поленья:       — То, что ты слышал… это правда. Мы — маги. Твоя мать, я, бабушка Августа… и Лавгуды тоже. Это не сделка с дьяволом, как вопит с кафедры Пэррис. Это то, с чем мы родились. Это часть нас, как цвет глаз или форма носа. Наша кровь помнит времена, когда в старой Англии это называли даром, а не проклятием. Мы не летаем на метлах и не портим соседский скот — мы храним знания о земле, о небе, о силе, которая течет сквозь все живое…       — Это… — Невилл моргнул.       Ладно Лавгуды, они всегда казались ему волшебными, но его собственные родители? Бабушка?.. Они никогда не вели себя… странно. Алиса не собирала травы и не готовила никаких особенных блюд. Августа заставляла его часами переписывать псалмы и следила, чтобы он не пропускал ни единой воскресной службы. Во Фрэнке тем более не было ничего таинственного, его магия заключалась лишь в том, чтобы вовремя починить забор или рассудить спорщиков на рыночной площади… и вдруг отец говорит такие вещи?       — Нет, — прошептал Невилл. — Мы… вы не можете быть… ими. Вы же самые обычные. Мы обычные. Мы ходим в церковь Пэрриса. Мы платим налоги магистрату. Мы… мы боимся тех же вещей, что и все остальные!       — Ты прав, — Фрэнк подошел к окну и отодвинул занавеску, всматриваясь в темноту Сейлема. — Мы боимся того же, чего и все в этой проклятой деревне. Мы боимся, что нас повесят.       — Думаешь, мне нравится стоять в очереди за солью и улыбаться этой гадине Патнэм? — Алиса хищно оскалилась. — Да если бы я дала волю своей сути, этот магистрат превратился бы в пепел за одну минуту, Хаторн ослеп бы раньше, чем успел бы выговорить слово «приговор», а его язык прирос бы к гортани черной плесенью!       У Невилла по спине пробежали мурашки.       — Но как мы… как вы… почему…       — Откуда это у нас? — она эхом повторила его невысказанный вопрос и горько усмехнулась. — Не думай, мы не скакали на метлах и не вызывали дьявола, как говорят эти одержимые дуры. То, что они называют ведьмовством — просто грязные сказки для запугивания паствы. Настоящая магия не нуждается в дьяволе. Мы родились такими. Мы — чистокровные волшебники, и в наших жилах течет то, что древнее этой колонии и их королей.       — Чистокровные… — повторил Невилл, будто пробуя это слово на вкус. — А… Лавгуды… они тоже?       — О, кровь Лавгудов чистая, как слеза, — подтвердил Фрэнк. — Они из тех родов, что помнят старые холмы Альбиона еще до того, как их перепахали христианские плуги.       — Тогда… почему этого нет во мне? — вырвалось у Невилла. — Если должно быть?       Фрэнк и Алиса переглянулись.       — Если ты слышал, я говорил, что это не просыпается строго в определенное время, — сказал отец. — Обычно это происходит, когда магу исполняется семнадцать. Иногда раньше, иногда позже. Луне шестнадцать, и ее дар уже проснулся. Ты… еще ждешь своего часа, но это должно произойти скоро.       И Луна ему ничего не сказала?       …хотя как она могла сказать сейчас, когда все сходят с ума и ищут ведьм в каждой тени? Если ему не говорили даже его собственные родители, было глупо обижаться на Луну за скрытность.       — Лучше как можно скорее, — как-то умоляюще сказала Алиса. — Я понимаю, это никак нельзя приблизить… но лучше поторопиться.       — Почему? — снова растерялся Невилл. — Сейчас же… мне кажется, наоборот лучше было бы не спешить.       — Потому что мы в ловушке, — Фрэнк подошел к столу и тяжело оперся на него ладонями. — Ты думаешь, почему мы до сих пор здесь? Почему не погрузили пожитки на телегу и не уехали в Бостон или дальше на юг, к Вирджинии?       Невилл молчал, во все глаза глядя на отца — этот вопрос мучил его весь вечер, как и тот, почему не уехала семья Луны.       — Пока твой дар не проснулся, ты привязан к этой земле невидимой пуповиной, — отчеканил Фрэнк. — Сейлем — это место силы, и ты родился именно здесь. Пока искра внутри тебя спит, она питается энергией этих лесов и холмов. Если ты покинешь Сейлем до того, как дар выйдет наружу — связь оборвется. Твоя магия застрянет внутри, как запертый в тесном сосуде пар, будет расти, искать выход… и однажды взорвется.       — Именно поэтому ты никогда не уезжал дальше межи соседних ферм или городского рынка, — добавила Алиса. — Мы не могли рискнуть даже часом лишней дороги. Мы заперты в этом кругу.       — А Луна? — Невилл посмотрел куда-то туда, где должна была находиться ее типография. — Если ее… дар проснулся, почему Лавгуды все еще в Сейлеме?       Алиса коротко рассмеялась.       — О, поверь мне, если бы все было так просто, Ксено уже мчал бы свою Пандору и дочь прочь отсюда хоть на край света, хоть на те дикие земли за Гудзоном, где только волки да индейцы. Ты же знаешь Ксено, ему наплевать на приличия и общину. Он не посмотрел бы даже, жених ты ей или законный муж — просто подхватил бы Луну на руки и бежал, не оглядываясь… но ей еще не исполнилось семнадцать, и пока она магически несовершеннолетняя, на нее распространяются те же законы, что и на тебя. Если она отдалится от этого проклятого места, в конечном итоге от девочки не останется даже пепла.       «…при четырехстах — превращается в пепел всего за несколько минут…»       Невилла пробрала дрожь.       — Значит, мы просто… ждем? — прошептал он. — Пока моя магия не соизволит проснуться?       — Мы ждем этого, — подытожила Алиса, — а Лавгуды — февраля.       Она хотела сказать что-то еще, но в тишине коридора раздался требовательный стук костяшек по дереву.       — Алиса! — донесся до них голос Августы. — Поди сюда. Старая Готэм прислала девку с мазью, и она болтает лишнее на кухне. Уйми ее, пока она не разнесла по Сейлему, что у Лонгботтомов в кабинете по ночам горят свечи ярче, чем в церкви.       Алиса вздрогнула, поправила чепец, бросила на сына быстрый предостерегающий взгляд и, не сказав больше ни слова, выскользнула из комнаты. Дверь за ней закрылась почти бесшумно.       — Значит, до февраля, — повторил Невилл, поднимая глаза на Фрэнка. — Послушай меня, отец.       Фрэнк замер, удивленный переменой в тоне сына.       — Если во мне… если это проснется раньше… вы не будете ждать Лавгудов.       — Невилл, мы…       — Вы заберете маму. Вы заберете бабушку. И вы уедете из Сейлема в ту же ночь, как только я смогу переступить черту, — перебил его Невилл. — Я не оставлю Луну здесь одну. Она — моя забота, и в опасности прежде всего женщины. Ты видел, на кого указывают эти девчонки в суде. Мама… она только что говорила, как ведьма. Она ненавидит их всех, и эта ненависть ее выдаст, а бабушка слишком горда, чтобы кланяться Хаторну вечно.       — Алиса никогда не пойдет на это, — Фрэнк покачал головой. — Ты плохо знаешь свою мать. Она скорее сожжет этот город до основания своими руками, чем оставит тебя здесь одного.       — Значит, ты сделаешь так, чтобы она не могла спорить, — отрезал Невилл. — Усыпи ее. Одурмань. Ты же сам сказал — ты маг. Сделай что угодно, свяжи ее заклятием, погрузи в глубокий сон, но увези отсюда.       Фрэнк долго смотрел на него. В тишине кабинета было слышно только, как оседает пепел в камине.       — Она убьет меня за это, — наконец глухо произнес отец. — Когда она проснется за много миль от Сейлема и поймет, что я сделал… она никогда мне этого не простит. Но ты прав. На мужчин указывают редко — магистрату нужны крепкие руки, чтобы пахать землю и платить налоги. Нас считают слишком приземленными для тонких козней врага. Но женщины… — Фрэнк помрачнел. — Женщины всегда под прицелом. Их мудрость называют шепотом дьявола, их красоту — соблазном, их гнев — одержимостью… Хорошо. Если твоя искра вспыхнет до февраля — я сразу же увезу их. Даю слово.       Невилл пожал протянутую руку отца, думая, что вряд ли это случится так рано, если вообще случится. Он должен был предусмотреть все, но даже представить пока не мог, что способен на какую-то магию.