Время ведьм

Человек, посвятивший себя магии, должен быть не добр и не зол, как не добр и не зол наш Мир. И при этом чуток переменчив и пластичен, как сама жизнь. То есть, в идеале колдун должен быть всяким — одновременно.

© Макс Фрай «Тубурская игра»

      Невилл проснулся от привычного стука кухонной двери и звона ведра, но это пробуждение было непохожим на все предыдущие — словно вчерашний ожог на руке прожег дыру не только в коже, но и в пелене, закрывающей его зрение семнадцать лет.       Лежа на спине, он смотрел на низкие балки потолка, и понимал: мир не изменился, но он — изменился навсегда.       Когда Невилл спустился вниз, кухня встретила его запахом подгоревшей овсянки и кислых яблок. Бабушка Августа сидела у окна и читала Писание, и он замер на нижней ступеньке, глядя на ее тонкие узловатые пальцы, перелистывающие страницу.       Она ведьма.       От этой мысли по спине пробежал холод.       Вчера он видел бы в этом лишь старческое благочестие. Сегодня Невилл заметил, что губы Августы шевелятся, но то, что она говорила, не был похоже на слова псалма — это было нечто другое, непонятное и монотонное, и от этого дрожало пламя единственной свечи на столе.       Алиса стояла у печи — плечи опущены, чепец завязан туго и аккуратно, она выглядела как обычная фермерша, чьи мысли заняты только нехваткой соли и ценами на зерно, но Невилл заметил, как она на мгновение замерла, когда нож соскользнул с овоща, и капелька крови втянулась обратно в ранку прежде, чем успела упасть на доску.       — Доброе утро, Невилл, — сказала она, не оборачиваясь.       — Доброе утро, мама, — ответил он, и собственный голос показался ему фальшивым.       Фрэнк ел молча и сосредоточенно, и выглядел абсолютно обычным. В его широких ладонях, сжимавших кусок черствого хлеба, не было ничего сверхъестественного — только мозоли и въевшаяся грязь, но теперь Невилл знал, что эти руки могут заставить сухие ветви цвести.       Он смотрел на них троих и чувствовал себя чужим на этом пиру теней. Они вели сложнейшую игру, и каждое их движение было ложью, призванной обмануть соседей, магистрат и саму смерть… а он? Он был единственным в этой комнате, кто не играл роль. Он действительно был тем, кем они притворялись: испуганным мальчишкой, который боится виселицы.       Медленно Невилл опустился на свое место, и Алиса поставила перед ним миску с сероватой водянистой овсянкой и половинкой запеченной репы — Сейлем все еще держал строгий пост.       Если они были магами… мать могла бы превратить эту кашу в пир, а отец — сделать так, чтобы амбары лопались от зерна даже в самый неурожайный год, но они сидели здесь, послушно пережевывая безвкусную пищу, потому что излишество было равносильно признанию…       — Ешь, Невилл, — не поднимая глаз от Писания, произнесла Августа. — Тебе нужны силы. Сегодня на площади будут оглашать новые списки свидетелей и ты должен быть там.       — Да, бабушка, — машинально отозвался он, но, как только поднес ложку к губам, в дверь постучали.       В кухне воцарилась мертвая тишина. Алиса замерла с полотенцем в руках. Фрэнк медленно положил хлеб на стол. Августа сильнее сжала в пальцах край Писания.       — Войдите, — глухо произнес Фрэнк.       Дверь отворилась, впуская струю сырого утреннего тумана и высокого худощавого человека в черном кафтане. Маленькие глаза Томаса Патнэма мгновенно обежали комнату, задерживаясь на каждой крошке.       — Доброго утра, — скрипуче проговорил он. — Простите, что беспокою в час молитвы и поста.       — Проходите, мистер Патнэм, — поднялся Фрэнк. — Что привело вас к нам в такой ранний час?       — О, совсем пустяковое дело, — Патнэм прошел вглубь комнаты, не снимая шляпы, и остановился прямо за спиной Невилла. — Моя Анна говорит, что ваши овцы вчера забрели на наш западный склон. Я пришел напомнить, что в эти смутные времена порядок в стаде — это порядок в душе. Порядок и границы, установленные законом и Богом.       По спине Невилла потекла холодная струйка пота. Овцы никуда не забредали — забор был крепким. Патнэм просто искал повод зайти и посмотреть им в глаза.       — Мы проверим забор, Томас, — ровно ответила Августа, не оборачиваясь. — Благодарим за бдительность.       Патнэм не ушел.       — А, юный Невилл… — костлявая рука легла ему на плечо. Невилл заставил себя не вздрогнуть. — Слышал, ты вчера был в суде? Видел, как бедные девочки страдали от козней Нёрс? Твоя мать сидела рядом с ними. Скажи мне, парень, ты видел черного человека, который шептал Ребекке на ухо?       В кухне стало так тихо, что было слышно, как в камине трещит уголек. Это была ловушка. Если он скажет «нет» — он защищает ведьму. Если «да» — лжет перед лицом фанатика.       Невилл поднял глаза на гостя.       — Я видел только страдания, мистер Патнэм, и слышал молитвы. Мой разум был занят тем, чтобы не впасть в грех уныния от вида такого зла в нашем городе.       Патнэм прищурился, пытаясь уловить в его голосе хоть тень иронии. Рука на плече Невилла сжалась чуть сильнее, а затем отпустила.       — Хороший ответ, — пробормотал сосед. — Верный. Уныние — это дверь для врага. Будьте осторожны, Лонгботтомы. Списки свидетелей растут. Город очищается огнем и верой.       Он коротко кивнул и вышел, не прощаясь.       Фрэнк медленно опустился на стул, глядя на свою миску с остывшей кашей так, словно в ней плавал яд.       — Он приходил не из-за овец, — произнесла Алиса, осторожно отодвинув край занавески и наблюдая, как черная фигура Патнэма растворяется в утренней серости.       — Разумеется, — Фрэнк потер лицо ладонями. — Ему нужны мы. Точнее, наши подписи под доносом.       Невилл нахмурился.       — Подписи? Но при чем тут мы? Ребекку уже судят.       — Суд — это для Пэрриса и толпы, — хмыкнул отец. — Патнэму нужна ее земля.       Молча Невилл уставился в свою миску. Все в округе знали об этой тяжбе — Патнэм годами судился с соседями, утверждая, что границы их надела вклиниваются в его собственные угодья и считая эти поля своими по праву первопоселенцев, но суды штата раз за разом подтверждали правоту Нёрсов.       Теперь же Патнэм нашел закон более гибкий, чем английское право.       Если Ребекку признают ведьмой, ее жизнь оборвется на виселице, а имущество будет конфисковано. Семья окажется в опале, огромный надел, который граничил с землями Лонгботтомов на западе — пойдет с молотка, и Патнэм, как самый рьяный защитник веры и пострадавший от соседства с ведьмой, заберет его за бесценок. Лонгботтомы же были нужны ему, так как были уважаемыми старыми фермерами, и их слово в общине весило не меньше фунта свинца. Если они подпишут бумагу о том, что видели странности на меже, дело Ребекки будет окончательно заколочено в гроб.       — Когда закон бессилен, он решил использовать дьявола, — проскрипела Августа.       — Он хочет, чтобы мы подтвердили порчу, — тихо сказал Невилл, поднимая глаза на отца. — Чтобы мы сказали, будто коровы дохли на западном склоне из-за ее взгляда, а межевые камни двигались сами собой по ночам.       — Именно, — кивнул Фрэнк. — Вчера вечером, пока ты был у Луны, Томас намекнул мне, что наше свидетельство будет ценным. Кроме того, он хочет, чтобы мы подтвердили, что земля на нашем общем западном склоне внезапно стала бесплодной, потому что Ребекка ее прокляла.       — Но это ложь, — вскипел Невилл. — Земля там прекрасная! Я сам помогал Фрэнсису чинить забор два года назад. Он честный человек.       — В Сейлеме больше нет честных людей, — отрезала Алиса. — Есть только живые и мертвые. Если мы не подпишем, Патнэм решит, что мы — сообщники ведьмы, и тогда завтра придет не за овцами, а за нами.       Невилл вспомнил Ребекку — глуховатую добрую старуху, которая когда-то давала ему лепешки с медом и когда-то лечила его от лихорадки отваром коры ивы… вспомнил Луну, которая вчера говорила о праве и справедливости…       Тут же перед глазами всплыл вчерашний серый чепец, стерший золото ее волос… ее тонкая шея, ее прозрачные глаза, в которых жил целый мир, не имеющий ничего общего с этой грязью и злобой… Луна была его будущей женой, и перед лицом магистрата и общины они уже были почти единым целым. Если на Фрэнка или Алису падет тень подозрения, она мгновенно накроет и Лавгудов.       В то время, как дар Луны проснулся. Она была действительно ведьмой.       Невилл представил, как костлявые пальцы, что только что лежали на его плече, тянутся к Луне. Как судья Хаторн требует от нее объяснений за каждое слово на латыни и за каждый корень, найденный в лесу… а она не умеет лгать так, как его мать.       Значит… значит, Невилл все это подпишет. Скажет, что видел дьявола в саду Нёрсов и подтвердит, что Ребекка шептала проклятия его овцам, и сделает из доброй старухи чудовище, лишь бы Луна могла и дальше смотреть на свои серебряные плоды, а не на петлю, раскачивающуюся на Галлоус-Хилл.       Ребекка Нёрс была стара и ее жизнь и так клонилась к закату.       Луна стоила тысячи жизней таких старух.       — Я пойду на склон, отец, — голос Невилла прозвучал на удивление ровно. — Посмотрю на межу. Если там… что-то не так с землей, я скажу об этом в суде.

***

      Утро было соткано из сырости и предчувствия беды. Сапоги по щиколотку увязали в полужидкой грязи, которая чавкала под ногами, словно пыталась удержать и не пустить дальше. Туман, пришедший с залива, цеплялся за голые ветви старых ив, свисая грязными лохмотьями.       Ферма Нёрсов — предмет зависти половины Сейлема — лежала в низине, притихшая и словно уменьшившаяся в размерах. Добротный большой дом с крепкими пристройками, которые Фрэнсис возводил десятилетиями, теперь выглядел брошенным. Ставни были плотно закрыты, из труб не поднималось ни струйки дыма, сады стояли черными и корявыми, и пустые загоны для скота зияли распахнутыми воротами, похожими на беззубые рты.       Невилл остановился у межи, услышав стук молота о дерево.       Сквозь мутную белизну тумана проступили фигуры трех мужчин в грубых куртках. Один из них, придерживая дубовый колышек, вбивал его в землю добрых в десяти ярдах вглубь территории.       — Сильнее бей, Илай, — донесся грубый голос. — Хозяин сказал, к полудню межа должна быть перенесена до самого ручья. Пока старик Нёрс обивает пороги в Бостоне, мы вернем то, что дьявол у нас украл через свою ведьму.       Мужчины коротко загоготали.       Невилл замер за стволом расщепленной ивы. Если он сейчас выйдет и прикажет им убираться, Патнэм узнает об этом через час и поймет, что Лонгботтомы не на его стороне, а значит, они — враги.       А значит, Луна — мишень.       Но смотреть, как нагло и буднично грабят людей, которые еще вчера были его добрыми соседями…       Один из рабочих замахнулся молотом прямо над тем местом, где, как знал Невилл, Ребекка сажала первоцветы.       — Эй! — крикнул другой, заметив тень у дерева. — Кто там прячется? А ну выходи на свет Божий, если ты не бес!       Невилл медленно вышел из-за ивы, стараясь вести себя бесстрастно. Если его мать сгорала от гнева, но сидела на суде, и никто бы не заподозрил в этой безупречной пуританке ту яростную ведьму, какой он увидел ее вчера… то как он, ее сын, мог быть менее сдержанным?       — А, это младший Лонгботтом, — сплюнул в грязь тот, кого звали Илаем. — Ты чего тут бродишь, парень? Уж не дух ли тебя привел на межу в такой час?       — Овец проверяю, — ровно ответил Невилл. — Отец сказал, межа прохудилась, скот может уйти на склон.       Намеренно игнорируя то, что рабочие Патнэма уже углубились на чужую территорию, он подошел ближе к поваленной жерди их собственного старого забора и наклонился, осматривая крепление, словно его ничего в мире не заботило, кроме сохранности лонгботтомского стада.       — Овцы — это дело доброе, — Илай прищурился, вглядываясь в его лицо. — Только межа теперь будет в другом месте. Твой отец, небось, уже знает.       — Мое дело — овцы, — повторил Невилл. — А межа — дело хозяев и магистрата. Кому пахать, тот и решит.       — Верно мыслишь, — одобрительно кивнул второй рабочий. — Смышленый малый. Не то что некоторые, кто за ведьм петиции подписывает.       Молча Невилл повернулся спиной к рабочим и не спеша пошел вдоль забора обратно к иве.

***

      Туман превратился в осязаемую завесу, которая стерла горизонт. Ратуша была похожа скорее на укрепленный амбар, чем на храм власти. У крыльца уже установили высокий помост, обнесенный перилами. В центре площади высились позорные столбы и пока пустующие колодки, и рядом с ними медленно прохаживались помощники шерифа.       Справа стояли мужчины — широкие поля фетровых шляп скрывали лица, руки многих были спрятаны в карманы или сложены на груди. Слева плечом к плечу, неподвижные, как тени, застыли женщины. Между ними оставался пустой коридор в несколько футов шириной, простреливаемый взглядами констеблей.       Перед помостом на скамьях сидела стайка молодых девиц. Энн Патнэм-младшая не шевелилась, судорожно впиваясь пальцами в складки юбки и глядя в туман так, словно видела там легионы врагов. Рядом с ней, сжимая друг друга за руки, замерли Марси Льюис и Эбигейл Уильямс.       Каждый шорох сапога по раскисшей колее и надсадный кашель в задних рядах заставлял людей вздрагивать и инстинктивно отодвигаться друг от друга. Невилл кожей чувствовал тяжелые и липкие взгляды, похожие на невидимые нити паутины. Стоящий справа от него старый мельник косился на руки соседа, словно выискивая на них отметины дьявола. Слева стоял парень, его ровесник, с которым они еще прошлым летом вместе таскали мешки на пристани — теперь он старался не соприкасаться с Невиллом даже краем плаща.       Казалось, стоит одному человеку в этой толпе вскрикнуть — и вся эта масса в черном и сером взорвется и кинется друг на друга, раздирая ногтями плоть в поисках ведьминских знаков.       Луна стояла в третьем ряду женской половины площади. Рядом с ней Пандора Лавгуд крепко сжимала ладонь дочери, словно пытаясь удержать в этой реальности.       Колокол ударил во второй раз, и на помост поднялся секретарь суда, держа длинный свиток пергамента, перевязанный черной лентой. Концы ленты трепетали на холодном ветру, как лапки дохлого паука.       — По делу Ребекки Нёрс, обвиняемой в нанесении вреда телу и душе добрых прихожан… — начал он. — Список свидетелей, призванных магистратом для подтверждения ее козней, а равно и для изобличения нечестивого союза, коим она связала себя с Врагом Рода Человеческого!       Пергамент с шелестом развернулся, качнувшись на ветру.       — Слушайте и трепещите, ибо Слово Божье требует чистоты, а закон короля — правды! Для подтверждения порчи скота, падежа овец на западных склонах и нечестивого перемещения межевых камней, кои свершались силою бесовскою в ночные часы, призываются пред очи магистрата почтенные соседи и верные чада церкви!       Все ощутимо напряглись — стать свидетелем обвинения означало войти в клетку вместе с хищником. Если ты выйдешь к барьеру и скажешь: «Я ничего не видел, Ребекка — добрая женщина», ты перестанешь быть свидетелем и сам станешь обвиняемым. Грань между тем, кто стоит на помосте, и тем, кто болтается в петле, стерлась окончательно.       — Энн Патнэм-младшая!       Когда она сделала шаг к помосту, толпа качнулась назад, освобождая ей дорогу.       — Илай Хаббард! — выкрикнул секретарь следом.       Из мужских рядом выступил рабочий, с которым Невилл столкнулся утром на меже.       Луна на той стороне площади впилась пальцами в ладонь матери так сильно, что побелели костяшки.       — Фрэнк Лонгботтом!       Фрэнк вышел вперед размеренным шагом. Соседи, еще вчера просившие у него совета по посеву, провожали его взглядами, полными жадного ожидания.       — Невилл Лонгботтом!       Мир вокруг Невилла на мгновение потерял краски, и он сделал шаг. Энн чуть повернула голову, и ее бледные губы шевельнулись в беззвучном слове, будто она пробовала его имя на вкус.       — Все поименованные! — секретарь обвел площадь тяжелым взглядом. — Явитесь завтра к утренней сессии суда в молитвенный дом под страхом обвинения в сокрытии дьявольских козней. Горе тому, кто умолчит, ибо молчание есть сообщничество!       Свиток захлопнулся.       Толпа начала медленно приходить в движение. Мужчины и женщины потянулись к выходам с площади, но никто не решался заговорить — в тишине слышался только скрип колес телег где-то на окраине.       Илай Хаббард остановился рядом с Фрэнком, сплюнул под ноги желтый табачный сок и ухмыльнулся, обнажая гнилые зубы.       — Ну что, соседи? — прохрипел он так, чтобы слышали те, кто еще не успел уйти. — Завтра скажем правду-матку о том, как камни на склоне пляшут под дудку старухи Нёрс? Хозяин говорит, правосудие должно быть скорым.       — Мы скажем то, что видели, Хаббард, — отчеканил Фрэнк. — Не больше и не меньше.       — То-то же, — Илай похлопал по рукояти заткнутого за пояс молота. — Видеть — это ведь вопрос желания, верно, парень?       Подмигнув, он двинулся к таверне, насвистывая какой-то богохульный мотивчик.       Больше всего Невиллу хотелось сорвать с себя плащ, сорвать чепец с Луны и бежать, бежать до самого океана, но он только крепче сжал кулаки.

***

      Типография Лавгудов была одним из тех редких зданий Сейлема, которые не казались застывшими в вечном покаянии. Оно стояло на небольшом возвышении, окруженное старыми яблонями, и снаружи казалось воплощением надежности — массивный фундамент из речного камня, широкая крыша с низким скатом — дом словно врастал в землю, отказываясь поддаваться ветрам, дующим с залива. В отличие от серых и выбеленных известью ферм, стены здесь были сложены из темного кедра, и во дворе не пахло навозом или застоявшейся в колодцах водой.       У входа покачивалась деревянная вывеска с изображением печатного пресса, издавая убаюкивающий скрип. Над дверью теплился фонарь — неяркий, но достаточный, чтобы осветить чисто выметенный порог.       Невилл помедлил у двери, глядя на мягкий свет из щелей ставней и думая о том, что этот свет может иметь совсем иную природу, чем горение воска или масла. Что скрывается за этим уютным запахом сосновой щепы? Какие слова шепчет Ксенофилиус, когда затягивает рычаг печатного пресса? Что видит Пандора в отражении медных тазов на кухне?       А Луна…       Раньше он списывал все, что она говорила, на девичью фантазию и на странный нрав книжников, но… знала ли она больше, чем говорила? Дар в ней проснулся только что, но было ли это для нее неожиданностью?       А если только он один не осознавал, кем является и кто на самом деле люди вокруг него?       Пытаясь унять дрожь в пальцах, он трижды постучал в дверь.       Луна открыла почти сразу, словно стояла в прихожей, ожидая стука. Вместо того уродливого чепца на ней был домашний, и волосы не прятались целиком — наружу выбивались золотистые пряди. В руках она держала небольшую масляную лампу, и пламя внутри тонкого стекла дрогнуло от ворвавшегося с улицы сырого воздуха, но не погасло.       — Ты волнуешься, — сказала Луна вместо приветствия.       — В Сейлеме сейчас не волнуются только покойники, — усмехнулся Невилл. — И те, кажется, ворочаются от шепота на площади.       Из кухни доносился уютный звон посуды — Пандора накрывала на стол, и этот звук, такой мирный и привычный, показался ему почти святотатством.       — Луна, — Невилл понизил голос и сделал шаг вперед, почти переступая порог, но не заходя внутрь. — Можем мы… поговорить? У тебя в типографии или за домом. Мне нужно сказать тебе кое-что до того, как мы сядем ужинать с твоими родителями.       — Мама, — не оборачиваясь, крикнула она вглубь коридора. — Я покажу Невиллу новые шрифты в мастерской, мы скоро придем!       Ответа Пандоры они не дождались.       Луна прикрыла входную дверь и потянула Невилла за собой в печатный цех.       Мастерская была огромной, холодной и погруженной в тени. Печатные станки в темноте походили на затаившихся зверей. Свет лампы, поставленной на верстак, озарил разложенные листы бумаги, усыпанные ровными рядами букв.       — О чем ты хотел поговорить?       Невиллу было неловко начинать, но под ее внимательным ожидающим взглядом он не выдержал.       — Отец мне все рассказал. Моя семья… мы такие же, как вы, Бабушка, отец… и я. Оказывается, это в нашей крови столько же поколений, сколько мы возделываем эту землю. Все это время мы жили рядом, ходили в одну церковь, собирались пожениться… и я был единственным дураком, который не понимал, почему мой отец так держится за твоего.       — О, — Луна мягко улыбнулась. — Ты не единственный. Я тоже ничего не знала до тех пор, пока… это не проснулось. Я ужасно испугалась, но вовремя появилась мама. И хорошо, что это было дома, и меня видела только Бинки.       Невольно Невилл тоже улыбнулся краем губ.       — Слава Богу, что коровы не умеют давать показания в суде, а то сейчас и ее заставили бы присягнуть на Библии, если бы она увидела что-то не то.       — Бинки бы меня не выдала, — совершенно серьезно сказала Луна. — Она умная, верная и умеет молчать.       Невилл кивнул — в это время даже верность коровы казалась более надежным оплотом, чем клятвы старых соседей.       — Сегодня на площади… — перешел он к другому, — ты слышала. Мы с отцом в списках.       — Да, — печально кивнула Луна. — Неудивительно. Будешь рассказывать… не знаю… как из печных труб гуди Нёрс по ночам вылетают искры и превращаются в кусачих шмелей. Или как ее козы начинают говорить на латыни, когда никто не слышит.       — Ты же сама плакала, когда ее уводили, — удивленно напомнил Невилл. — Ты ведь любишь гуди Нёрс. Она приносила тебе сушеные ягоды из леса, и ты говорила, что она — самая добрая душа в этом проклятом приходе.       Луна медленно кивнула.       — А еще я плакала прошлой зимой, когда умерла гуди Боунс. Ты не понимаешь? Ребекка Нёрс уже мертва. Знаешь, как ведут себя животные, когда лес охватывает пожар? У них остается только голый инстинкт самосохранения. Если бы природа не заложила в нас это свойство, жизнь на земле пресеклась бы после первой же засухи.       В который раз Невилл поразился тому, как спокойно она рассуждает о таких вещах.       — Это не вопрос злобы или доброты, — Луна провела пальцем по краю верстака, собирая мелкую свинцовую пыль. — Если ты не пожертвуешь той, чья биологическая ценность для общины уже объявлена нулевой, то нарушишь закон равновесия, и тогда система поглотит тебя, чтобы восстановить баланс.       — Я знаю, — глухо отозвался он. — Я думал об этом сегодня.       — Хорошо, — кивнула она. — Тогда у нас больше шансов, если все всё понимают.       Невилл молча смотрел на нее.       — Если вы уедете раньше, — продолжила Луна, — ищи нас в Нью-Порте. Там в портовом районе есть книжная лавка «У старого маяка». Владелец — человек, который задолжал отцу услугу за печать определенных… памфлетов. Мы будем там к марту следующего года.       Она что, всерьез считала, что он ее оставит?..       — О чем ты говоришь? — Невилл схватил ее за руки. — Как ты вообще могла такое подумать? Если я… если дар проснется, отец заберет мать и бабушку, но я никуда не поеду. Ты моя жена перед Богом и перед этим городом, даже если обряд еще не завершен. Неужели ты думаешь, что я брошу тебя здесь ждать февраля, пока сам буду отсиживаться в безопасности? Я останусь в Сейлеме, буду пахать землю, ходить в их церковь и лгать им в лицо каждое воскресенье, если придется!       Луна широко улыбнулась.       — Это очень мило с твоей стороны.       Невилл замер, глядя на нее — в дрожащем свете масляной лампы Луна казалась почти нереальной. Тонкие точеные черты, напоминающие нежные первоцветы, мягкие губы, чуть вздернутый нос, огромные светлые глаза… выбившиеся из-под чепца золотистые пряди сияли, словно сотканные из солнечного света… Если бы кто-то из пуританских соседей заглянул сейчас в окно, он наверняка назвал бы ее искушением, но для него она была воплощением чистоты.       Пуританское воспитание всегда сковывало: приличия, сдержанность, страх перед греховной близостью до венчания — все это вдалбливалось в него с колыбели, но сейчас, зная, что они оба принадлежат к иному миру, Невилл почувствовал, как эти оковы ослабли.       Если завтра он выйдет и осквернит свою душу ложью ради нее, то какая разница, нарушит ли он скромный обычай сегодня?       Не отпуская ее рук, Невилл слегка потянул на себя. Луна не сопротивлялась — смотрела на него снизу вверх с почти научным интересом, словно ожидая, какой химический процесс произойдет дальше.       Медленно он наклонился, касаясь губами ее губ — осторожно, легко, только пробуя, и она так же осторожно подалась вперед, отвечая.       На несколько секунд мастерская с холодными станками и запахом свинца перестала существовать — не было ни Патнэма, ни виселиц, ни списков.       — Я не оставлю тебя, — повторил Невилл в ее приоткрытый рот.       Луна открыла глаза и поправила воротник его куртки, розовея от смущения.       — Да… это… очень… — она восторженно моргнула и быстро глянула в сторону кухни. — И-идем к столу, а то отец начнет подозревать, что мы здесь печатаем листовки против магистрата. Хотя, — с ее губ слетел смешок, — у него действительно была такая идея. Среди прочих. Вчера вечером он всерьез предлагал напечатать пятьсот прокламаций о том, что Томас Патнэм — это переодетый козел из свиты Астарота, и разбросать их над городом с помощью… ну, определенных воздушных потоков.       Невольно Невилл тоже тихо рассмеялся.       — Еще он думал о том, чтобы уехать на скалистый остров, где живут только тупики и нет ни одного магистрата в радиусе ста миль, — продолжила Луна. — Или просто взорвать здание суда вместе со всеми списками. А мама предлагала просто превратить всех причастных в кусты можжевельника — это очень полезное растение для почек, и от них наконец-то был бы какой-то прок общине. Но в итоге решили остановиться на Нью-Порте. Это более энергоэффективно.       Он только головой покачал, следуя за ней на кухню.