Время ведьм

Вещи, которые нужно найти, имеют тенденцию проявляться. Особенно когда рядом ведьмы.

© Уоллис Кинни «Самайн у ведьмы пограничья»

      Двери молитвенного дома захлопнулись.       Внутри пространство было забито рядами людей в темном сукне. Под низкими балками потолка висел запах немытых тел, сырой шерсти и дешевого свечного сала. На первой скамье сидел Томас Патнэм, и когда Лонгботтомы прошли мимо, слегка наклонил голову.       Слева бледная Энн Патнэм-младшая медленно раскачивалась взад-вперед, и ее губы беззвучно шевелились. Рядом с ней Эбигейл Уильямс так судорожно вцепилась в край сиденья, что на дереве оставались следы от ногтей.       Среди женщин в дальнем углу Невилл заметил Луну — она сидела идеально ровно, сложив руки на коленях, и в отличие от остальных прихожанок, которые то и дело озирались или шептались, прикрывая рты ладонями, смотрела прямо перед собой — туда, где за дубовым столом уже устраивались судьи Данфорт и Хаторн. Проклятый чепец скрывал ее волосы так, что не было видно ни одной пряди. Рядом неподвижно застыла Пандора.       Раздался резкий скрежет засова боковой двери, и констебли ввели Ребекку Нёрс.       Она казалась еще меньше и суше, чем на суде. Запястье обвивали железные цепи, глухо звякая при каждом шаге. Старуха споткнулась, и Илай Хаббард, стоявший в проходе, демонстративно отшатнулся, словно боялся, что подол ее грязной юбки чем-то его заразит.       Судья Хаторн оправил черную мантию и положил перед собой раскрытую Библию.       — Тишина в доме Божьем! — выкрикнул секретарь, и гул в зале мгновенно смолк.       — Ребекка Нёрс, — произнес судья. — Вы предстали здесь, чтобы ответить на обвинения в союзе с Врагом. Свидетели готовы говорить.       Секретарь развернул свиток.       — Вызывается Илай Хаббард, работник общины!       Илай с шумом прочистил горло и шагнул к судейскому столу, сминая в кулаках засаленную шляпу.       — Говори, Илай, — велел судья. — Что ты видел на западном склоне в ночь на прошлый вторник?       Облизав губы, Илай выпрямился.       — Видел я мерзость, ваша милость. Шел я от ручья, засиделся у соседа по делу о дележе сена. Луна была полной, как блюдо, и светлой, и вот я вижу — у самых камней, что делят землю почтенного мистера Патнэма и… этой женщины, — он ткнул коротким пальцем в сторону Ребекки, — стоит тень. Высокая, черная и без лица.       В зале пронесся шелест. Энн Патнэм резко дернулась, неестественно откинув голову назад.       — Тень эта шептала, — продолжил Илай. — Но слов было не разобрать. Рядом с ней стояла гуди Нёрс — в одной сорочке, босиком, и держала в руках книгу. Черную книгу, огромную. Она макала перо в чернильницу, которую держал тот… гость, и ставила знаки на межевых камнях.       — Какие знаки? — прищурился Хаторн.       — Кровавые, ваша милость! — почти выкрикнул Илай. — Я видел, как камни под ее пальцами начали дымиться. А потом… потом они двинулись. Сами собой, как живые гады, поползли вглубь земель мистера Патнэма! Я хотел крикнуть, воззвать к Господу, но язык мой прирос к гортани, словно его прибили гвоздем.       — Он здесь! — вдруг завизжала Энн, указывая пальцем в пустое пространство. — Черный человек! Он держит ее за руку! Она щиплет меня! Ребекка, перестань!       Девочки на скамье мгновенно подхватили крик. Марси Льюис повалилась на пол, извиваясь и колотя пятками по доскам. Эбигейл Уильямс вцепилась себе в волосы, вырывая клочья.       Ребекка Нёрс сомкнула веки.       Невилл смотрел, как Марси бьется в пыли, выгибаясь дугой так, что суставы должны были вот-вот лопнуть, и это казалось ему каким-то жутким сном — эти корчи девчонок, неподвижная закованная старуха и жадные взгляды горожан, которые были похожи на псов, загоняющих раненого оленя. Патнэм спокойно наблюдал, как его дочь извивается на скамье, и от этого его спокойствия у Невилла по спине тоже пробежали мурашки — он не пытался подхватить дочь, не звал на помощь, не прижимал ее к себе. Просто смотрел и все. Будто ему было все равно.       Энн Патнэм-старшая тоже не шевелилась; проследив за ее взглядом, Невилл понял, что и она следит не за дочерью, а за Ребеккой — с такой ненавистью, что он чуть не поежился. Дети и внуки гуди Нёрс были здоровы, а жена Патнэма потеряла семерых во младенчестве, и Алиса говорила — да и все знали — что именно поэтому Энн терпеть не может соседку.       В отличие от спокойных Патнэмов, Льюисы были искренне напуганы; мать Марси беззвучно всхлипывала, кусая край платка, а отец судорожно комкал в руках шляпу.       Пэррис, вцепившись пальцами в кафедру, смотрел на свою племянницу с фанатичным восторгом.       Если бы девчонки что-то себе сломали в этих конвульсиях, Невилл подозревал, что Патнэмы и преподобный остались бы так же равнодушны. Или, что вероятнее, набросились бы на Ребекку, обвиняя ту, что она покалечила их дитя — пока само покалеченное дитя корчилось в пыли.       В то же время Невилл прекрасно помнил, что когда Луна в детстве разбивала коленку, Ксенофилиус бросал свои печатные станки, бежал к ней и в его глазах была такая острая физическая боль, будто это его собственная кожа была содрана. Если бы Луна хотя бы закричала — просто закричала, не забилась — он бы уже слетел с места, забыв о приличиях, разделении паствы на женщин и мужчин, и о присутствии судей.       Ступни Марси в очередном спазме вывернулись пятками наружу, выбивая дробь по доскам.       — Довольно! — Хаторн ударил ладонью по столу, перекрывая визг Эбигейл. — Илай Хаббард, твои слова приняты и занесены в анналы как свидетельство верного сына церкви. Ступай.       — Фрэнк Лонгботтом! — выкрикнул секретарь.       Отец Невилла медленно поднялся, прошел к судейскому столу и положил руку на Библию. Толпа притихла, и даже девчонки стали тише, лишь невнятно поскуливая.       — Вы человек почтенный, — заговорил судья Данфорт. — Ваши земли граничат с наделами Нёрсов на западе. Скажите, замечали ли вы за последний месяц падеж скота или иные знамения, кои нельзя объяснить волей природы или нерадивостью пастуха?       Помолчав, Фрэнк глянул на Ребекку. Старуха приоткрыла полные слез глаза.       — Я видел… — ровно произнес отец. — Я видел, как во вторник ночью мои овцы, обычно смирные, сбились в кучу у забора, который отделяет нас от Нёрсов, и кричали так, словно видели волка, но волка там не было.       — А камни? — не выдержал Хаторн. — Что вы скажете о межевых камнях, о коих поминал Хаббард?       — Я осмотрел межу на рассвете, — отчеканил Фрэнк. — Камни сдвинуты вглубь земель соседа Патнэма. Земля вокруг них взрыта, но следов лошадей или волов я не нашел.       По залу пронесся гул — это было все, что нужно суду. Фрэнк не сказал, что видел, как Ребекка толкала их плечом, или что там был дьявол — он просто подтвердил результат.       — И вы приписываете это силе нечистой? — вкрадчиво спросил Данфорт.       Фрэнк посмотрел прямо в глаза судье.       — Я приписываю это силе, которой нет места среди честных фермеров, ваша милость. Мои овцы подохли бы от страха, останься они там дольше.       Отец не лгал — овцы действительно могли пугаться шума, который производили люди Патнэма, перетаскивая валуны в темноте…       Энн Патнэм-старшая вдруг издала сухой смешок, и тут же прикрыла рот платком.       — Невилл Лонгботтом! — выкрикнул секретарь.       Фрэнк слегка отступил, освобождая сыну дорогу к барьеру.       Невилл шагнул по проходу, и ему показалось, что доски прогибаются под ногами, как палуба тонущего корабля. Мимо проплыл безумный расширенный зрачок Марси Льюис — девчонка затихла, пуская слюну на грязный пол. Луна не отводила глаз.       Библия под его ладонью была ледяной.       — Ты был на меже после отца, — глаза Хаторна блеснули, как у голодной крысы. — Скажи, видел ли ты знаки присутствия Врага? Видел ли ты порчу, которую гуди Нёрс наложила на твою землю?       Невилл поднял глаза на Ребекку — она была так близко, что он видел сеточку вен на ее висках и то, как мелко дрожит ее нижняя челюсть.       «Ребекка Нёрс уже мертва».       «Это не вопрос злобы или доброты».       — Я видел… — собственный голос донесся будто издалека. — Я видел черную слизь на травах у межи, ваша милость. И я видел, как мои овцы, коснувшись этой земли, начинали биться в падучей, точно так же, как эти бедные девицы.       Ложь лилась неожиданно легко; он добавлял детали, которые Хаторн любил: запах серы, исходящий от земли, неестественный холод, от которого не спасала шерстяная куртка, птицы, падающие замертво с ветвей яблонь…       Глянув в сторону Луны, Невилл наткнулся на взгляд Пандоры — ожидал печали или осуждения, но гуди Лавгуд казалась такой довольной, что его опять пробрала дрожь.       Следом за дрожью пришло другое — упрямая злость. Он должен врать. Он обещал врать. Значит, он будет врать так, что ни одна ищейка в этом не усомнится.       — Она шептала что-то, — добавил Невилл, глядя прямо в выцветшие глаза Ребекки, — глядя на наше поле. И на следующее утро лучший мой ягненок издох, изойдя пеной.       Зал взорвался. Энн Патнэм-младшая снова зашлась в крике:       — Видите! Видите! Она и его мучает! Смотрите на его руки!       Невилл не опустил головы, чувствуя, как внутри него что-то умирает.       — Свидетельство принято! — выкрикнул Хаторн. — Ребекка Нёрс, у вас есть что сказать против слов этого юноши?       В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как о стекло бьется крупная муха.       — У меня нет слов против этого мальчика, — слабый голос гуди Нёрс прозвучал неожиданно отчетливо. — Я помню его младенцем. Я помню, как его мать приносила его ко мне, когда у него резались зубы, и я давала ему корень алтея…       — К колдовству взывали! — выкрикнул преподобный Пэррис. — К корням и зельям вместо молитвы!       — Я не делала ничего, кроме того, что делали наши матери и бабки, — Ребекка медленно перевела печальный взгляд с судей на Невилла. — Если Господь судил мне стать жертвой, я принимаю Его волю, но души тех, кто лжет сегодня, Он взвесит на иных весах.       — Довольно! — Хаторн с силой опустил ладонь на Библию. — Мы слышали достаточно оправданий!       С задних скамей поднялся багровеющий от гнева Самуэль.       — Ваша милость! Моя мать — честная прихожанка! Она семьдесят лет жила в этом городе, и никто не слышал от нее дурного слова! Все эти свидетельства… о слизи, о камнях… Это же бредни! Илай Хаббард задолжал моему отцу пять фунтов за зерно, а Патнэм…       — Сядьте, мистер Нёрс! — взвизгнул секретарь суда.       — …а Патнэм просто хочет наши поля! — выкрикнул Самуэль, не обращая внимания на констеблей. — Невилл, как ты можешь?! Твой отец всегда был справедлив к нам! Неужели земля на западном склоне стоит твоей чести?       Стоявший рядом с сыном Фрэнк даже не обернулся.       — Избавьте нас от этого богохульства! — проревел Хаторн. — Констебли, выведите возмутителя спокойствия! Семья обвиняемой ослеплена кровным родством и не видит язвы, что разъедает их дом!       Самуэля грубо схватили под руки. Его жена, стоявшая рядом, вцепилась в рукав его кафтана, беззвучно плача и качая головой.       Пандора смотрела на Невилла так, словно он только что успешно сдал сложнейший экзамен.       — Завтра на рассвете будет оглашен окончательный вердикт, — объявил Данфорт, вставая. — Обвиняемая возвращается в тюрьму. Свидетели свободны до утренней молитвы.       Зал пришел в движение. Люди начали вставать, переговариваясь и бросая жадные взгляды на Ребекку, которую констебли потянули к боковому выходу. Ее кандалы снова заскрежетали по полу.       Невилл стоял, вцепившись в барьер, пока отец не положил тяжелую ладонь ему на плечо.       — Идем, сын, — негромко сказал Фрэнк. — Дело сделано.       Когда они выходили, Томас Патнэм придержал дверь, пропуская их вперед, и его маленькие глаза светились почти дружелюбно.       — Хорошая работа, Невилл, — проскрипел он. — Верный глаз и твердое слово. Город этого не забудет.       Невилл ему не ответил.

***

      Фрэнк ушел вперед, обсуждая что-то вполголоса с Пандорой и преподобным Пэррисом, а Невилл же намеренно отстал и остановился у коновязи, глядя на раскисшие колеи.       Луна вышла из молитвенного дома последней.       — Ты слышала, что я сказал? — спросил Невилл, когда она подошла ближе, но смотрел не на нее, а на собственные сапоги.       — Это было убедительно, — спокойно отозвалась она.       — Я убил ее, — Невилл все же поднял глаза. — Тридцать лет Ребекка приносила моей матери семена и травы, а мой отец помогал им чинить крышу после шторма. А сегодня…       — Ее убил не ты, — Луна понизила голос. — Ее убили… ты знаешь, кто. Представь, что было бы, если бы ты сказал там, что ничего этого не было? Что она — обычная добрая старушка? Тебе жаль ее, и мне тоже, но если бы там была я… — она невесело усмехнулась. — О, я бы рассказала столько всего, что сам Патнэм забился бы в судорогах от восторга. Ты же знаешь, что свидетели под прицелом.       Ветер донес со стороны тюрьмы резкий металлический лязг — закрывали тяжелые засовы. Черные голые ветви яблони у забора на фоне белесого неба выглядели как скрюченные пальцы покойника. Ни одной живой птицы вокруг не было — словно природа сама подыгрывала его лжи.       — Значит, мы просто выбрали, чья шея останется целой, — наконец произнес он. — Ты, мама, бабушка Августа… Пандора.       Глаза Луны отражали серую хмарь неба, отчего она казалась похожей на одно из тех существ, о которых рассказывал Ксенофилиус.       — Если цена вашей жизни — сказка о дохлых птицах и ягнятах, то пусть Хаторн захлебнется этой ложью, — Невилл рывком поправил перевязь и шагнул к ней. — Идем, я провожу тебя до дома.       — Хочешь пообедать с нами? — невозмутимо предложила Луна.       Он молча кивнул, шагая рядом с ней. Все происходящее до сих пор казалось каким-то сном — эти суды, допросы и крики безумных девчонок.       Окна дома плотника были распахнуты настежь, ловя редкое весеннее солнце. Изнутри доносился резкий голос, и Невилл чуть не споткнулся.       — …если уж у Лонгботтомов скот валится замертво, то нам и вовсе ложиться в саван пора! Фрэнк — человек богобоязненный, если дьявол дотянулся до него, значит, Господь точно отвернулся от Сейлема!       — Тише ты! — шикнула женщина, высунувшись из окна, чтобы вытряхнуть тряпку. — Мальчишка видел черную слизь…       Увидев Невилла с Луной, она осеклась и коротко кивнула, тут же захлопывая ставни.

***

      Грязно-оранжевый закат казался незаживающей раной. Ветер с океана принес пронизывающую сырость, мгновенно пропитывая шерстяные шали и мужские кафтаны. Голые ветви вязов на фоне затухающего света выглядели трещинами на старом фарфоре. Из низких труб домов валил густой сероватый дым — топки забивали сырым деревом, и его горький запах смешивался с ароматом прелой морской травы и сосновой смолы. В каждом окне дрожали огни одиноких свечей.       Где-то на окраине протяжно и тоскливо завыла собака.       Луна шла к колодцу, стараясь не поднимать головы и намеренно сгорбив плечи. Пустое деревянное ведро мерно постукивало по бедру.       У колодца было пусто — лишь одна фигура маячила у края сруба, неподвижная, как брошенное пугало.       Энн Патнэм-младшая стояла, привалившись спиной к деревянному столбу, и с аппетитом жевала черствую корку хлеба. Увидев Луну, девочка не шелохнулась, но слишком яркие на бледном лице глаза проследили за каждым ее движением.       Невольно Луна ощутила дрожь — Энн выглядела жутко, и Энн была опасной. Хотя Лавгуды ничего не сделали Патнэмам, а сейчас были, кроме того, полезны — все равно, кто знает, что может прийти ей в голову? Гуди Нёрс обвинили из-за фермы, но Титуба, гуди Гуд и гуди Осборн ничего ей не сделали… или же Луне так казалось       В любом случае, просто повернуть обратно или пройти мимо было еще хуже, и Луна направилась к колодцу, стараясь шагать так же степенно.       На обледенелый край сруба молча опустилась одинокая ворона, тяжело хлопая крыльями.       Энн проглотила последний кусок корки и облизала пальцы.       — Ты ходишь так тихо, будто боишься разбудить тех, кто спит под землей, — сипло сказала девочка и качнулась вперед, отлипая от столба. — Матушка говорит, что те, кто притворяется слишком скромным, прячут в своих сундуках черные куклы.       Луна напомнила себе, что это всего лишь ребенок. Да, она опасна. Но она ребенок.       …может, она именно поэтому и опасна — дети бывают жестокими. Взрослые тоже, но взрослых сдерживает закон, воспитание, страх… что угодно, а Энн ничего не сдерживало и она распробовала кровь.       Стараясь смотреть не в глаза девочки, а на воротник, Луна бесцветно сказала:       — Матушка гуди Патнэм мудра, но в моих сундуках нет ничего, кроме шерсти для пряжи и старой Псалтири. Дьяволу нечего делать там, где все время занято трудом.       Повернувшись спиной к девочке, она взялась за обледенелую рукоять ворота и плавно высвободила железный стопор. Ржавая цепь с визгливым скрежетом поползла вниз, и из глубины колодца донеслось глухое бульканье.       Энн подошла ближе, протянула руку и коснулась цепи кончиками пальцев.       — Матушка говорит, что дьявол не забирается в сундуки. Он забирается в глаза, которые читают Псалтирь, но видят не буквы, а черных птиц. Сегодня ночью, когда будешь молиться, посмотри на свои руки — вдруг под ногтями у тебя окажется серая пыль от птичьих крыльев, о которых рассказывал твой Невилл?       Она ребенок, снова повторила себе Луна, и тут же ее озарило — конечно же…       — Разве тебя не ждут дома? — таким же бесцветным тоном спросила она, не поднимая глаз и продолжая вертеть ворот, поднимая ведро. — Скоро стемнеет. Нехорошо, если гуди Патнэм застанет тебя здесь в такой час.       Девочка резко отдернула руку от цепи, словно та внезапно раскалилась, и на ее лице отразилось замешательство. Упоминание матушки подействовало отрезвляюще — дисциплина Патнэмов была не менее суровой, чем вера.       — Матушка знает, где я, — огрызнулась Энн, но уже не сипло, а обычно, капризно и по-детски. — Она знает, что Господь водит меня за руку.       Ведро с глухим стуком встало на обледенелый край сруба, расплескав воду на серые камни.       — Конечно, — мягко согласилась Луна. — Но Господь любит и порядок в доме.       Энн сделала шаг назад, кутаясь в шаль.       Луна отцепила ведро и пошла прочь по подмерзшей колее, чувствуя затылком немигающий взгляд.       Если завтра девчонке вздумается увидеть ее призрак — будет плохо, но если бы Луна игнорировала ее или спорила — было бы еще хуже. Тогда вероятность призрака была выше. Сейчас же Луна не делала ничего предосудительного — просто вежливо упомянула, что Энн ждут к ужину. Это было правдой. Энн это знала и знала, что за опоздание ее отругают или накажут, и видение тяжелой руки отца могло затмить вероятных соседских призраков.       Наверное, отстраненно подумала Луна, примерно так чувствует себя человек, поворачиваясь спиной к хищнику, который может броситься или убежать.       Раз… два… три…       На счет «семь» позади раздался быстрый топот — хищник выбрал успеть к вечерней молитве.       Вода в ведре качнулась, отразив бледный серп полумесяца.