Время ведьм

Мы не должны прекратить инквизиции, если не хотим подвергнуть опасности спасение своих собственных душ.

© Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм»

      Апрель наступил предчувствием чего-то неотвратимого.       Снег сошел почти полностью, обнажив черную землю, покрытую прошлогодней прелой листвой, и то тут, то там из-под грязной корки проглядывали островки чахлой прошлогодней травы. Ветер с океана дул постоянно — сырой и пронизывающий, он гулял по пустым улицам, завывал в печных трубах, хлопал ставнями и нес с собой запах соли и гниющей рыбы. Иногда в этом ветре чудились голоса, словно где-то далеко плакали дети.       На старых вязах у церкви, где по весне обычно собирались грачи, теперь сидели лишь одинокие вороны; люди крестились, слыша их карканье, и торопливо проходили мимо, стараясь не смотреть на птиц. Дороги превратились в месиво — ноги по щиколотку увязали в грязи. Ставни в домах закрывались с заходом солнца, а порой и раньше, если туман наползал со стороны леса.       Туман приходил почти каждую ночь — стелился по земле, заполняя низины, обволакивая заборы и заглядывая в щели, и в этом тумане легко было увидеть фигуры — высокие, безликие, бредущие между домов, останавливающиеся у калиток и приникающие к окнам.       Церковный колокол звонил теперь чаще, чем прежде. К обычным воскресным службам добавились внеочередные молебны, и люди молились истово, с каким-то исступлением, иногда даже падая на колени прямо в грязь церковного двора. Кто-то плакал, кто-то бил поклоны до крови на лбу, кто-то просто стоял, вцепившись в плечо соседа, и смотрел в одну точку. По вечерам из домов доносилось лишь тихое монотонное пение псалмов и изредка — женский плач. Мужчины собирались у таверны, но пили молча, не глядя друг на друга, и расходились поскорее, боясь задерживаться на улице. Торговля на рынке замерла — кто решался выйти, делал покупки быстро, не торгуясь. Люди старались разговаривать как можно меньше, но пристально вглядывались в лица друг друга, ища признаки порчи — слишком яркий румянец или, наоборот, неестественную бледность, следили за тем, как кто ходит — чересчур быстро или медленнее обычного.       Животным это передавалось — собаки не лаяли по ночам, коровы давали меньше молока, куры неслись реже, лошади в стойлах беспокойно били копытами, косясь на темные углы. Кошка Лонгботтомов теперь не отходила от печи, свернувшись в клубок и вздрагивая от каждого стука.       На окраинах, там, где лес подступал почти к заборам, по ночам иногда вспыхивали то синеватые, то зеленоватые блуждающие огоньки. Кто-то говорил, что это души умерших без покаяния бродят между мирами, кто-то — что бесы зажигают свои факелы, выманивая заплутавших путников. В любом случае, никто не решался подходить к лесу даже днем. Слухи множились: кто-то видел в тумане женщину в белом, стоящую у виселицы, кто-то слышал детский плач из запертого амбара, кто-то находил на пороге клочья черной шерсти, похожей на собачью, хотя собак такой масти в округе не держали.       Магия в Невилле так и не просыпалась, и от этого он чувствовал себя предателем еще больше, чем когда подписал обвинение в сторону гуди Нёрс. Если бы дар проявился, Фрэнк тут же погрузил бы Алису и Августу в глубокий беспробудный сон, который со стороны выглядел бы как тяжелая лихорадка, и увез — якобы в Бостон к лекарю. Невилл, оставшись один, спустя время должен был надеть черную повязку и сообщить, что болезнь оказалась сильнее — мать и бабушка отошли к Господу, а отец, не вынеся горя, сгинул в море или в лесах по пути домой. Возвращаться они все равно не собирались, и Невилл жил бы в Сейлеме до февраля, уже женатый на Луне, а потом, после тринадцатого числа, они уехали бы в Нью-Порт, где после встретились бы с его семьей.       Но магии не было, и кроме вины, Невилл чувствовал досаду — его убеждали, что это нормально, что так бывает, но он был единственным среди всех обычным, и это было… унизительно. Как будто он находился в комнате, где все говорили на незнакомом языке, или среди тех, кто обсуждал нечто ему непонятное… и ему очень хотелось быть таким же, как родители, как бабушка, как Луна. Это было похоже на безумие — хотеть быть волшебником здесь и сейчас, но желание было таким острым, что покалывало в кончиках пальцев.       Несмотря на то, что родители утверждали — повлиять на это нельзя, он пытался. Иногда втайне от матери уходил в чащу леса за западным склоном, забирался на верхушки старых вязов и замирал на тонких ветках, заставляя себя смотреть вниз — вдруг смертельный испуг вытолкнет силу наружу? Иногда до боли сжимал в кулаке колючие ветки шиповника, надеясь, что через острую вспышку боли прорвется хоть искра — но кровь оставалась просто кровью — красной, теплой и совершенно обычной. Иногда часами сидел неподвижно на чердаке, уставившись на пылинки, танцующие в луче света, и старался увидеть что-то за пределами видимого мира. Он шептал слова молитв задом наперед, прислушивался к шуму ветра в трубе, пытаясь разобрать в нем голоса или приказы, ложился лицом в свежевспаханную борозду, замирал перед камином, вглядываясь в угли, чертил на ладонях углем странные знаки, которые видел в записях Пандоры — и ничего не помогало.

***

      Утро выдалось серым и сырым, словно небо было выстирано в щелоке. Туман наползал с болот, размывая очертания домов и превращая фигуры в неясные тени. Под ногами хлюпала холодная грязь.       Обычно перед молитвой люди обменивались парой слов о погоде или ценах на скот, но теперь все молча проскальзывали в двери молитвенного дома, поджимая губы и пряча руки в складках плащей.       Невилл занял свое место на скамье слева от Фрэнка. Мать и бабушка сидели на женской половине, и он видел только прямые спины и туго затянутые узлы их чепцов. Луну нашел сразу — ее волосы снова были скрыты, но ее легко было угадать по изящной осанке.       Энн Патнэм-младшая и Эбигейл Уильямс застыли в оцепенении, уставившись в пустоту перед собой. Взгляд Томаса Патнэма оценивающе скользил по рядам. Вокруг Нёрсов и их родственников было пусто — никто не решался приблизиться, словно боясь заразиться опалой. Женщины проверяли, не развязались ли у соседок тесемки на чепцах. Мужчины следили, не слишком ли часто Самуэль оглядывается на дверь. Каждый шорох мыши под половицами заставлял людей оборачиваться.       Раздался резкий скрип двери — весь зал вздрогнул и кто-то на задних рядах судорожно прошептал: «Господи, помилуй…», хотя это был всего лишь опоздавший фермер,       — Сын, — едва слышно прошептал Фрэнк, не поворачивая головы. — Смотри только на кафедру. Не оглядывайся. Что бы ни произошло — не оглядывайся.       Невилл посмотрел на свои ладони, нервно думая, что если он сейчас случайно уронит Псалтирь, девчонки закричат, что книгу толкнул дух его матери.       Пэррис положил руки на Библию.       — Дьявол здесь, — низко прорычал он. — Дьявол смотрит вам в затылок и ест за вашим столом…       В камине у дальней стены треснуло полено, и Марси Льюис вздрогнула, как от удара молнии.       — Вспомните слова Иоанна! Разве не двенадцать вас избрал Я? Но один из вас — диавол! Вы думали, что он придет с рогами и копытами? — Пэррис подался вперед, нависая над кафедрой. — Нет! Он приходит в чепце вашей соседки. Он приходит в доброй улыбке той, что вчера пекла вам хлеб. Он сидит в этой церкви прямо сейчас, прикрывая глаза молитвенником, но в душе его — черное варево из ненависти и гордыни!       По залу пронесся судорожный шепот. Мужчина, сидящий справа от Невилла, медленно отодвинулся на дюйм.       — Враг среди нас! Один из двенадцати! Среди тех, кто делит с вами хлеб! Среди тех, кто клянется в верности этой общине! Диавол не прячется в лесах, он надел маску добродетели и сел по правую руку от вас! — голос Пэрриса сорвался на фальцет. — Господь открыл глаза этим чистым девам, чтобы они видели то, что скрыто от ваших грешных взоров. Смотрите на них!       Все головы, как по команде, повернулись к девочкам. Эбигейл Уильямс медленно подняла руку, указывая куда-то в пустоту под балками потолка.       — Он там… Черный человек в высоком колпаке… он шепчет ей… он дает ей книгу!       Люди заерзали на скамьях, оглядываясь через плечо. Женщины вцепились в свои шали. Энн Патнэм-старшая закрыла глаза и начала беззвучно раскачиваться.       — Кто это, Эбигейл?! Назови ее! — взревел Пэррис.       — Она кусает меня! — вдруг взвизгнула Энн-младшая, хватаясь за предплечье. — Она щиплет меня за ноги под скамьей! Перестань! Именем Христа, оставь меня, ведьма!       Толпа зашумела. Кто-то вскочил, опрокинув скамью.       — Тишина! — вскричал секретарь суда, ударив посохом.       Пэррис ударил кулаком по Библии так, что пыль взметнулась над страницами.       — Есть ли среди вас те, кто сомневается? Есть ли те, кто думает, что кровь этих невинных — ложь? Тот, кто сочувствует ведьме, сам пьет из чаши дьявола! Тот, кто молчит, когда видит скверну, — соучастник убийства душ!       У Невилла подкосились ноги, хотя он сидел. Люди вокруг начали переглядываться с подозрением, глядя на складки чужих платьев так, словно искали там скрытых бесов.       — Молитесь! — прокричал Пэррис. — Молитесь так, будто это ваша последняя минута, ибо Враг уже протянул к вам свои костлявые пальцы!       Рядом кто-то начал всхлипывать.       Луна сидела неподвижно, и это спокойствие в охваченном безумием зале выглядело почти вызывающе.       Вдруг Эбигейл Уильямс резким рывком повернула голову в сторону Невилла, и он похолодел, увидев ее взгляд — злобный и какой-то бесконечно голодный. Она смотрела не на него, а сквозь, туда, где за его плечом должен был стоять некто невидимый, и ее губы растянулись в почти сочувствующей улыбке.       Воздух вокруг стал ледяным.       Только не матушка, мысленно взмолился Невилл. Только не она.       Эбигейл медленно подняла руку.       Невилл застыл.       Палец девочки двинулся мимо его уха, мимо затылка Фрэнка, и замер, целясь в женскую половину зала, где в окружении теней сидела Сара Клойс — сестра арестованной Ребекки.       — Она! — голос Эбигейл надломился, переходя в стон. — Глядите, как она кусает губы! Она посылает свою тень к преподобному!       В зале поднялся вопль ужаса. Пэррис схватился за горло.       Вдруг Сара с громким хлопком закрыла свой Псалтирь, поднимаясь на ноги.       Невилл подумал, что она либо побежит, либо жаждущая крови толпа бросится на нее, но все замерли.       — Будь ты проклят со своей ложью, Самуэль Пэррис! — вскричала Сара. — Ты ищешь дьявола? Так обернись и посмотри в зеркало!       — Замолчи! — наконец Пэррис обрел дар речи. — Молчи, сосуд скверны!       — Не замолчу! — Сара шагнула в проход, и люди по обе стороны от нее отпрянули. — Вы созываете нас на молитву, а сами подносите нам яд в чаше Господней! Разве это Бог велел вам мучить детей и травить соседей? Нет, Пэррис, ты служишь не Ему. Ты служишь своей жажде крови!       Эбигейл зашлась в неестественно-лающем смехе.       Сара развернулась и зашагала к выходу. Перед ней расступались, как перед зачумленной.       Дверь молитвенного дома захлопнулась с такой силой, что свечи на кафедре разом погасли.       Тишина не продлилась и секунды.       Эбигейл пронзительно завизжала и рухнула со скамьи на пол, извиваясь так, будто ее позвоночник превратился в раскаленную стальную пружину.       За ней посыпались остальные.       Марси Льюис забилась в углу, колотя затылком о дубовую панель. На губах пузырилась белая пена, пальцы скрючились, превратившись в жесткие когти — она яростно скребла ими по доскам, ломая ногти в кровь.       — Она здесь! Она вернулась! — завыла Энн Патнэм-младшая, выгибаясь дугой. По ее животу пробежали странные волны, словно под кожей перекатывались живые существа, и внезапно она начала хрипло лаять.       Прихожане в панике повскакивали с мест. Кто-то лез на скамьи, кто-то прижимался к стенам, выставляя перед собой Библии как щиты.       — Смотрите! Метки! — закричал Томас Патнэм, указывая на обнажившееся предплечье Эбигейл.       На бледной коже девочки прямо на глазах у толпы проступали пунцовые пятна, похожие на следы зубов. Она крутилась волчком, сбивая с ног пытавшихся помочь ей мужчин, выкрикивала бессвязные проклятия, перемешивая святые имена с грязными ругательствами, глаза закатились так, что видны были только белки.       Пэррис на кафедре воздел дрожащие руки к потолку.       — Видите, что она сделала? Хлопок этой двери был приказом легиону! Она оставила бесов терзать невинных ягнят!       — Я вижу желтую птицу! — закричала Элизабет Хаббард, до того сидевшая неподвижно. — Она клюет глаза преподобного!       Вскочив, девочка с нечеловеческой силой вцепилась в волосы сидящей впереди женщины.       — Сара подносит мне чашу с вином! — закричала Эбигейл. — Это вино пахнет серой!       Августа сидела, выпрямившись так, словно проглотила стальную спицу, и часто кивала, имитируя испуг. Алиса рядом с ней закрыла лицо руками, и со стороны казалось, что она рыдает от ужаса, но когда она на секунду раздвинула пальцы, Невилл увидел, что в глазах матери полыхает чистое бешенство. Ксенофилиус подался вперед, наблюдая за корчами Элизабет с исследовательским любопытством, будто перед ним был редкий экземпляр насекомого.       Луна смотрела в пустоту над кафедрой, и в ее огромных прозрачных глазах плескался настоящий страх — Невилл никогда не видел ее такой. Пандора схватила дочь в объятия и прижала к себе, пряча ее голову на груди. Плечи Луны мелко задрожали, и Невилла тоже пробрала дрожь.       — Вон! — рявкнул Пэррис. — Вон из дома Господнего! Идите по домам своим, заприте двери и молитесь, пока колени ваши не превратятся в камень!       Толпа хлынула к выходу — люди толкались, наступали друг другу на полы плащей, исступленно крестились и оглядывались на корчащихся девочек, которых констебли пытались удержать на полу.       Невилл бросился к Луне и оказался рядом с ней одновременно с Ксенофилиусом. Старший Лавгуд тут же отодвинул его плечом, даже не заметив — казалось, он вообще не видит никого и ничего вокруг, кроме своей дочери.       — Скорее, Луна, скорее… — запричитал он, дрожащими руками пытаясь накинуть на ее плечи упавшую шаль. — Мы уходим…       Невилл замер с протянутой рукой, не решаясь коснуться ее.       Лихорадочно поправив на Луне чепец, Ксенофилиус потащил ее к боковому выходу, крепко прижимая к себе, словно боялся, что дочь вырвут у него из рук. Луна шла за ним послушно, как тень. Пандора дернула краем губ в нервной улыбке и бросила в сторону Невилла виноватый взгляд, устремляясь за ними.       Он сорвался с места следом, выскочил на крыльцо, но нагнал Лавгудов только у поваленного вяза — отец Луны бежал так, словно за ними гнались все гончие ада.       — Ксено, стой! — Пандора схватила мужа за плечо. — Остановись. Здесь никого нет, кроме деревьев.       Ксенофилиус замер. Посмотрел на жену, на Луну, потом перевел взгляд на Невилла, который стоял в паре шагов.       — Мы уже не в церкви, — нарочито спокойно проговорила Пандора. — Пэррис остался там. Все остались там. Здесь их нет. Посмотри, — она указала на невзрачное растение, притаившееся в корнях старого вяза. — Несмотря на такой холодный апрель, оно уже проснулось.       Ксенофилиус моргнул, присматриваясь к зубчатым листьям.       — Это… О, это же Asarum canadense. Канадский имбирь.       — Копытень, — уточнила Луна, наконец подав голос. — Удивительное растение. Его опыляют не пчелы, а мухи и жуки, и поэтому его цветы всегда прячутся под листьями.       Ксено вздрогнул, услышав ее, и тут же успокоился окончательно.       — Корневище обладает сильным ароматом, напоминающим настоящий имбирь, но использовать его нужно с величайшей осторожностью, — продолжила Луна, осторожно отстраняясь от отца. — В малых дозах — это лекарство от кашля и лихорадки, в больших…       — В больших оно вызывает сильнейшую тошноту и ожоги, — договорил Ксенофилиус.       — Ну вот, — сказала Пандора. — Все хорошо?       Луна посмотрела в сторону оставшегося позади молитвенного дома.       — Я просто… не знаю. Они так кричали… они всегда кричат, но…       — Это истерия, — брезгливо проговорил Ксенофилиус. — Самая обыкновенная, вульгарная медицинская истерия. Групповое помешательство. Стоит одной глупой девчонке взвизгнуть, как у десятка других отключается разум.       — О, — наконец Луна заметила Невилла. — Ты тоже здесь?       — Да, — Невилл замялся, не зная, куда деть руки и чувствуя себя неуместным. — Я… я не мог иначе. Прости.       Ксенофилиус посмотрел на него так, будто только сейчас окончательно осознал его присутствие.       — Ксено, идем, — Пандора мягко взяла мужа под руку. — Тебе нужно проверить, не отсырела ли бумага для завтрашнего выпуска.       — Да… да, бумага. Конечно, — он бросил взгляд на Невилла и Луну. — Не задерживайтесь.       — Луна, когда колокол пробьет шесть, ты должна быть в доме, — добавила Пандора. — Ужин не будет ждать, а двери сегодня закроются раньше обычного. Невилл, проводи ее до калитки.       Не став дожидаться ответа, она увела Ксенофилиуса вперед.       — Это было жутко, — сказала Луна. — Ты ее слышал? Энн. Она гавкала. Как настоящая собака.       Расстегнув фибулу, Невилл набросил ей на плечи свой плащ — он был велик и волочился по мокрой траве. Луна плотнее запахнула полы, словно пытаясь спрятаться.       — Она знает, что стоит залаять, и Пэррис укажет пальцем на любого, кого она захочет уничтожить, — Невилл осторожно поправил край плаща у ее горла, чтобы холодный туман не пробирался под одежду.       — Теперь гуди Клойс точно уничтожат, — Луна опустила глаза. — Им даже не нужно будет ничего придумывать.       — Сегодня Сара, завтра кто-то другой… — Невилл развернул ее к себе, удерживая за плечи. — Послушай меня внимательно. Если они когда-нибудь… если кто-то из них хотя бы посмотрит в твою сторону дольше обычного — ты должна сразу сказать мне.       Луна закусила губу, пару секунд поколебавшись.       — Примерно неделю назад Энн пыталась говорить со мной у колодца. Как обычно, в ее манере.       Невилл похолодел. Перед глазами тут же всплыло лицо Энн Патнэм: искаженное судорогой, с вываленным языком и глазами, полными безумного торжества. От мысли о том, что это существо стояло рядом с Луной у колодца, нашептывая ей что-то в своей манере, внутри все переворачивалось.       — Что она сказала? — он придвинулся ближе, закрывая ее собой от пустой дороги, хотя вокруг был только туман. — Каждое слово. Это важно. Она угрожала тебе?       — Она всем угрожает, — Луна невесело усмехнулась. — Но обошлось без прямых угроз. Только, — она опустила глаза на свою ладонь, сжав и разжав пальцы, — сказала, чтобы я, когда буду молиться, посмотрела на свои руки. Вдруг под ногтями будет серая пыль от птичьих крыльев… с прямым намеком на то, что ты говорил о птицах, умирающих на участке Нёрсов. А я сказала, что ее, наверное, ждут дома к ужину. Вроде бы обошлось.       — Обошлось… — эхом отозвался Невилл, видя не лицо Луны, а бесноватую лающую девчонку.       Ничего не обошлось. Если Энн заговорила с ней, значит, Луна стала целью. Эта девчонка, как голодный клещ, впилась в случайную фразу Невилла о дохлых птицах, и теперь могла выплюнуть как обвинение, когда ей станет скучно.       Сознание затопила глухая, тяжелая и совершенно не христианская ярость — захотелось пойти к Патнэмам прямо сейчас, схватить Томаса за воротник, заглянуть в глаза этой мелкой твари Энн и заставить их захлебнуться собственной желчью… но вместо этого он лишь сильнее запахнул плащ на плечах Луны.       — Если она еще раз… хоть раз окажется рядом с тобой на расстоянии вытянутой руки… я не знаю, что я сделаю.       — Да, — печально сказала Луна. — Это не самое приятное общество.       — Почему они все еще живы? — вырвалось у Невилла злым шепотом. — Почему Патнэм до сих пор ходит по этой земле и распоряжается чужими жизнями? Почему Энн безнаказанно лает в доме Господнем, а Ребекка Нёрс гниет в кандалах? Если у вас есть эта сила… почему вы позволяете им это?       Луна придвинулась к нему и заговорила еще тише:       — Потому что есть те, кто следит за порядком. Те, кто живет в тени королевских дворов Европы и в больших городах. Они называют это Статутом о Секретности. Если в захолустном Сейлеме вдруг взорвется здание суда или магистраты превратятся в кусты, они явятся сюда, и это не пуритане с их жалкими молитвами.       Невилл нахмурился, пытаясь осознать масштаб.       — Охотники на своих? — хрипло переспросил он.       — Каратели, — уточнила Луна. — Если мы привлечем внимание своей силой, они просто сотрут Сейлем с карты вместе с нами, чтобы обычные люди не узнали правду. Один удар молнии в Пэрриса — и через месяц здесь будут Инквизиторы Совета. Поэтому мы терпим.       — Но они же далеко, — хрипло возразил он. — Океан огромен. Пока весть дойдет до Бостона, пока корабль пересечет Атлантику… Мы могли бы покончить с Патнэмами и скрыться в лесах…       Луна грустно покачала головой.       — У них есть приборы, есть заклинания… они чуют всплески силы. Можно, например, лечить корову шепотом или заставлять чернила сохнуть быстрее — это тихая магия и не рвет ткань мира на глазах у простецов. Но если ты обрушишь небо на голову Пэрриса или превратишь судью в дерево на глазах у сотни прихожан — это обязательно учуют. Представляешь, какая ирония? — усмехнулась она. — Весь город бьется в падучей и ищет ведьм в каждой тени, пока настоящие стоят рядом и сгорают от желания стереть это осиное гнездо с лица земли… но не могут, потому за ними следят другие ведьмы. Забавно, правда?       — Да… очень, — фыркнул Невилл. — Очень забавно. Мы в клетке. Вокруг бесноватые соседи, которые завтра могут решить, что твой шепот у коровы — это призыв легиона. Снаружи — инквизиторы. Если отойдем хоть на шаг — взорвемся. И нам здесь быть еще год.       — Попробуй посмотреть на это с другой стороны, — вдруг сказала Луна. — Что, если мы находимся в эпицентре важного исторического события?       — Что? — моргнул Невилл.       — Может, это войдет в историю, — ее голос приобрел странно звучащие на фоне происходящего вдохновенные нотки. — Может, мы… свидетели. Помнишь ту тетрадь, которую папа привез из Лондона? Записки аптекаря из времен Большой Чумы шестидесятых. А то, что осталось в памяти о войнах? О стихийных бедствиях? Все, что происходит вокруг, немного похоже и на чуму, и на войну — скрытую — и на нечто вроде… урагана. Или потопа… когда людям надо где-то прятаться.       — И ты тоже пишешь? — напрягся Невилл; записи могли стать уликой.       — Не переживай, это не заметно, — улыбнулась Луна. — Я делаю короткие записки и это выглядит как молитвы. Никто не придерется. Кому какая разница, какие буквы в словах Писания совсем немножко четче других?       Невилл хотел возразить или попросить, чтобы она была осторожна, но не успел ничего сказать.       Тишину прорезал надрывный лай собак. В тумане грязно-оранжевыми пятнами колыхнулись отсветы факелов.       Инстинктивно сделав шаг вперед, Невилл закрыл Луну собой.       Толпа вывалилась на дорогу. Впереди, окруженная констеблями, высоко подняв голову, шла Сара Клойс — ее платье было разорвано на плече, а на лице виднелась темная полоса грязи или крови. Сзади волочилась орава прихожан.       — Ведьма! Сестра ведьмы! В воду ее! В колодец!       Луна замерла, судорожно вцепившись в его рукав.       — Не смотри, — шепнул Невилл, хотя сам не мог отвести глаз.       Факелы проплывали мимо, озаряя то перекошенное лицо соседа, то занесенный кулак, то безумный оскал, и они казались скопищем теней, вырвавшихся из преисподней.       — Ее убьют, — прошелестела Луна.       — Не сегодня, — отозвался Невилл. — Сначала будет суд. Сначала они должны насладиться процедурой. Они любят, когда все по закону. Им нужно, чтобы она сама признала, что подписывала Черную Книгу.       — Может, на очередном таком допросе Энн увлечется и сломает шею, — с искренней надеждой проговорила Луна. — Она так гнется, я все жду, когда же…       — Такие не ломаются, — мрачно сказал он, провожая взглядом дергающиеся тени на дороге. — В ней нет костей. Идем. Тебе пора домой. Ксенофилиус наверняка места себе не находит от этого воя.