Время ведьм

Ведьмы неспособны смириться с неволей. Ни я, и никто другой не станет неволить тебя. Отныне ты сама будешь принимать решения и сама нести за них ответ.

© Лада Лузина «Мертвая петля»

      Невилл стоял на краю косогора, кутаясь в шерстяной кафтан от пропитанного солью ветра. Перед ним расстилались владения Лонгботтомов.       Земля была черной и лоснилась от избытка влаги, словно была смазана жиром. Наемные рабочие казались маленькими фигурками в этом безбрежном море грязи. От лошадей поднимался пар и тут же растворялся в ледяном воздухе.       Туман не ушел с рассветом — лишь неохотно отступил к кромке леса, цепляясь рваными клочьями за верхушки старых елей. Лес казался стеной из темного стекла, и Невиллу чудилось, что деревья стали ближе к домам, будто медленно сдвигали кольцо вокруг поселения. Птиц не было слышно — лишь изредка со стороны болот доносился одинокий надрывный крик выпи, напоминающий человеческий стон.       Дел на сегодня было в избытке, и все они требовали его личного присмотра. Нужно было проверить, как идет вспашка южного склона — там земля всегда отходила дольше, оставаясь коварно ледяной в глубине. Потом заглянуть в амбар, пересчитать остатки посевного зерна и убедиться, что крысы не добрались до мешков. Еще Фрэнк просил съездить к мельнику — тот задолжал за прошлый месяц, а в нынешние времена долги прощали редко.       После полудня Невилл собирался зайти к Лавгудам — Пандора упоминала, что в их саду под тяжестью мокрого снега треснула старая яблоня, и он обещал помочь Ксенофилиусу стянуть ствол железными обручами, пока дерево окончательно не погибло. Заодно он мог увидеть Луну и убедиться, что она в порядке — тревога не отпускала; Невилл и так переживал, но когда услышал, что к Луне приближалась Энн, начал бояться сильнее. Если бы год назад ему сказали, что его будет пугать двенадцатилетняя девчонка, он бы рассмеялся на это в лицо, но теперь…       Невилл собирался окликнуть рабочих, но его взгляд зацепился за горизонт — там, где грязная лента дороги выныривала из-под пелены тумана, появились две черные точки, и он замер, невольно сжав пальцами ивовый прут. Всадники в такой час редко приносили добрые вести. Обычно это означало либо новые налоги, либо новые аресты.       Точки обрели очертания — два черных силуэта на лошадях, темные пятна на фоне желтовато-болезненного неба. Они ехали плечом к плечу, и ветер донес до Невилла приглушенный топот копыт по раскисшей колее.       Джон Хаторн сидел в седле так, словно проглотил судейский молоток. Рядом с ним ехал Томас Патнэм.       Невилл напрягся — они сворачивали к поместью Лонгботтомов.       — Отец! — негромко позвал он.       Стоявший у края борозды Фрэнк обернулся и медленно выпрямился, расправляя плечи.       Даже рабочие на поле замерли, опираясь на плуги и провожая всадников настороженными взглядами.       Лошади остановились у межи. Хаторн медленно осадил коня, и его взгляд остановился на лице Невилла.       Тишина стала почти осязаемой — даже ветер, казалось, перестал трепать полы плащей.       — Хорошая земля, Лонгботтом, — первым заговорил Патнэм. — Жирная… верный признак Божьего благословения над этим домом.       — Мы здесь не ради урожая, — оборвал его Хаторн. — Невилл, подойди ближе.       Невилл сделал два шага по вязкой грязи. Фрэнк не двигался.       — Городу нужны люди, — Хаторн расправил плечи. — Твой отец делом доказал свою преданность истине, и теперь черед за тобой. Констебль Уиллард не справляется.       Что?..       Хаторн полез в седельную сумку и вытащил кожаный пояс. На стальном кольце висел железный ключ.       — Это от северных камер. Сегодня на закате ты заступаешь на пост.       Невилл замер, глядя на ключ. Железо было старым, побитым ржавчиной, и в утреннем тумане казалось серым и мертвым.       Не взять — и его арестуют. И его, и отца, и мать с бабушкой, и Лавгудов всех разом. Взять…       Одно дело — рассказать красивую сказку, из-за которой старуху отправят в тюрьму, и совсем другое — видеть ее в той самой тюрьме, зная, что причастен к ее страданиям.       Но если он будет там… Тогда он первым узнает, на кого Энн укажет в следующий раз. Он сможет предупредить Луну. Он сможет встать между своей матерью и теми, кто придет за ней с кандалами… и он не будет издеваться над заключенными, как мог бы кто-то другой из этого города. Помогать им открыто нельзя, это самоубийство, за это обвинят сразу, но можно, например… оставить кружку воды у края решетки, чтобы узница могла дотянуться, и сделать вид, что просто забыл ее там по неосторожности. Если кто-то увидит — виноват, господин констебль, зазевался. Никто не осудит за глупость. Можно будет прикрыть дверь в камеру не до конца, шепнуть слово утешения, когда не будет лишних ушей… А если Энн или Эбигейл попытаются подбросить кому-то под матрас куклу, пучок перьев или кость, чтобы утяжелить вину — он найдет это первым и просто выметет вместе с сором раньше, чем эту дрянь найдут судьи.       Невилл медленно протянул руку и взял пояс. Ключ был таким ледяным, словно его только что вытащили из проруби.       — Я принимаю это поручение, господин магистрат, — голос прозвучал на удивление твердо. — Моя семья всегда стояла на страже порядка. Я не подведу.       Хаторн удовлетворенно кивнул.       — Добро, — коротко бросил он. — Уиллард ждет тебя на закате.       — Умный парень, Фрэнк, — обратился Патнэм к отцу Невилла. — Весь в тебя. С такой молодежью Сейлем скоро очистится от скверны.       Всадники развернули лошадей. Грязь полетела из-под копыт, пачкая и без того темные полы их плащей.       На плечо легла тяжелая рука отца.       — Ты поступил единственно верно, — тихо произнес Фрэнк.       Невилл посмотрел на отца — в уголках его глаз залегли новые тени, которых не было еще месяц назад.       — Ты думаешь, это спасет нас? Хаторн смотрит на меня так, будто примеряет шею к петле.       — Спасет или нет, но поможет, — Фрэнк наконец отпустил его плечо и повернулся к рабочим, которые на другом конце поля вернулись к плугам, стараясь выглядеть занятыми. — Если ты держишь ключ, ты решаешь, кто войдет в камеру, а кто останется снаружи. Будь надежным, молчаливым и исполнительным. Чем больше они будут тебе доверять, тем меньше будут смотреть в сторону нашего дома и дома твоей невесты.       Невилл медленно обернул кожу вокруг талии. Пряжка застегнулась с сухим щелчком, и тяжелое железное кольцо с ключом сразу потянуло одежду вниз, креня его на левый бок.       Внутри шевельнулся липкий страх — он вдруг понял, что боится идти к Луне. Дело было не в том, что она могла его не понять — напротив, она понимала слишком хорошо, и разумом Невилл понимал, что практичная Луна скорее одобрит это, но все же… она была соткана из солнечного света и шелеста трав, а он теперь должен был поворачивать засовы в пахнущих плесенью подземельях.       Как бы он это ни оправдывал про себя — он надел ошейник.

***

      Дом Лавгудов встретил Невилла стрекотом печатного станка. Ксенофилиус работал много; закатывать рукава и пачкаться в чернилах ему приходилось теперь ежедневно, так как магистратура требовала все новых и новых копий улик, протоколов допросов и воззваний к чистоте помыслов.       Невилл вошел во двор, стараясь прижимать локтем ключ на поясе, но железо все равно предательски звякнуло о пряжку.       Ксенофилиус показался в дверях мастерской, вытирая руки о передник, настолько залитый черными пятнами, что это казалось камуфляжем. На его носу красовался мазок сажи.       — О, наш юный страж порядка! — отец Луны картинно всплеснул руками, и капли чернил разлетелись по сторонам, как мелкая дробь. — Магистрат Хаторн прислал весточку, что ты теперь их верное плечо. Поздравляю! Я печатаю ложь, а ты запираешь тех, кто в нее не верит. Идеальное разделение труда. Если так пойдет и дальше, к лету мы вдвоем станем самыми влиятельными людьми в Сейлеме: у одного — ключи, у другого — право расставлять запятые в смертных приговорах.       — Это не смешно, господин Лавгуд, — хрипло сказал Невилл, чувствуя, как краснеет шея.       — О, это бесконечно смешно, мой мальчик! — Ксенофилиус вдруг стал серьезным. — Когда вокруг безумие, только смех позволяет не потерять разум. Я печатаю трактаты о том, как распознать дьявола по форме колена или по тому, как часто человек моргает во время молитвы, и люди будут читать это, искать у себя эти признаки и, не найдя их, бежать доносить на соседа, у которого колено подозрительно левое. А ты читал «О превосходстве страха над любовью как единственном способе спасения души»? Самуэль Пэррис пишет о милосердии так, будто это рецепт приготовления жаркого из ближнего своего.       Невольно Невилл издал смешок — звучало это действительно забавно.       — А где Луна? — спросил он, ища взглядом золотые пряди.       — В саду, — Ксенофилиус посмотрел в ту сторону. — Пытается уговорить яблоню не кончать жизнь самоубийством. Иди к ней, а я к станку — дьяволу нужно больше бумаги, иначе не на чем будет писать наши имена.       Похлопав Невилла по плечу и оставив на сукне отчетливый черный отпечаток ладони, старший Лавгуд исчез в мастерской.

***

      Сад здесь не был садом в привычном понимании — никаких строгих грядок и ровных кустов. Просто клочок земли, окруженный покосившимся плетнем, где росли старые яблони и кое-что из того, что принято сажать возле дома. Невилл узнал лук, который Пандора сажала под зиму — тонкие перья уже тянулись вверх из земли. Рядом виднелись листья хрена. Чуть дальше у забора зеленела мята. На пригорке росли кусты смородины и крыжовника — их ветви темнели на фоне серого неба, и кое-где уже набухали почки. Под деревом валялась перевернутая лейка.       Луна стояла у треснувшей яблони, и не обернулась на его шаги, хотя Невилл шел тяжело, и пояс звенел на каждом шагу, как кандалы.       Остановившись в паре шагов от нее, он замер, накрывая ключ ладонью и чувствуя себя так, будто оказался голым на морозе. Захотелось сорвать с себя этот пояс и зашвырнуть в колючие кусты шиповника, но…       «Пожалуйста, не смотри»       — Это Malus domestica, — негромко произнесла Луна. — Она очень старая. Отец говорит, что ее привезли из Англии еще до моего рождения. Удивительно, как древесина сопротивляется расширению льда в сердцевине. Согласно законам природы, волокна должны были лопнуть окончательно еще в февральские заморозки. Коэффициент натяжения здесь критический.       Ветви над ними тихо шумели, роняя на землю редкие капли осевшего тумана. Где-то в глубине сада зашевелилась птица — дрозд или малиновка, — и осторожно запела.       «Пожалуйста, смотри на меня, а не на это…»       — Я принес инструменты, — сказал Невилл, не убирая руку с пояса. — И железные обручи. Если стяну ствол, она сможет продержаться до тепла.       Наконец Луна обернулась. Зря он мысленно умолял ее не смотреть — взгляд у нее всегда был такой, что ему казалось, будто она видит душу, и сейчас она будто увидела все сразу, каждый страх и каждое сомнение, лишь окинув глазами сверху вниз и обратно.       И если ее отец уже все знал… конечно же, она знала тоже.       — Надеюсь, сможет, — Луна снова глянула в сторону дерева. — Она дает вкусные яблоки. Пожалуйста, попробуй ей помочь.       Невилл опустился на колени в грязь и разложил инструменты — молот, зубило и кованые железные полосы. Ключ мешал, упираясь в бедро, и он перетянул пояс за спину. Железо глухо звякнуло.       Луна присела напротив, глядя на трещину в коре так, будто видела течение сока внутри.       — Зима была слишком долгой, — тихо сказала она, коснувшись пальцами рваного края древесины. — Дерево хотело расти, а мир вокруг был слишком холодным.       Невилл сосредоточенно приложил первую железную полосу к стволу.       — Придержи здесь, — попросил он. — Нужно стянуть как можно сильнее, иначе обруч соскользнет.       Луна послушно прижала ладони к металлу, и ее пальцы оказались совсем рядом с его.       Совсем недавно он целовал ее, помнил мягкость ее губ и то, как мир на секунду перестал быть враждебным… тогда он чувствовал себя защитником, а сейчас боялся даже случайно коснуться…       — Ты нервничаешь?       Луна склонила голову, и прядь ее волос задела его тыльную сторону ладони. Невилл вздрогнул, как от удара.       — Я просто… я боюсь сорвать резьбу, — соврал он, и с силой навалился на рычаг, затягивая болт.       — Ты нервничаешь, — сказала она уже без тени вопроса. — Думаешь, я тебя осуждаю?       Металл обруча жалобно скрипнул, принимая на себя вес дерева. Невилл не поднимал головы, глядя на грязные и содранные в кровь костяшки пальцев.       — А разве нет? Я надел этот пояс… Я взял этот ключ. Завтра я буду запирать двери за людьми, которых мы знали всю жизнь, — наконец он поднял на нее взгляд одновременно с отчаянием и вызовом. — Как я могу касаться тебя теми же руками, которыми буду греметь засовами в тюрьме?       — Мой отец печатает для них, — напомнила Луна. — Протоколы, списки свидетелей, и… — она явно попыталась подобрать синоним слову «бред», — …изыскания Пэрриса. Если придется, он будет печатать смертные приговоры. Иногда я ему помогаю, и почему-то не хочу спрятаться от тебя на чердаке.       — Но ты… — он запнулся, глядя на ее тонкие пальцы. — Ты просто буквы на бумаге. А я буду видеть их лица. Я буду слышать, как они плачут за стеной.       — Да, — сказала Луна, — будешь. Это ужасно, но что еще сделать? Помнишь… — она на секунду задумалась, — …я говорила про те наблюдения врача во время чумы? Когда заболевал кто-то один из семьи, в доме запирали всех. Умирали сотни. Зараза таилась в каждом. Представь, что ты врач, и перед тобой много больных — на кроватях или просто на полу… и ты их знаешь, потому что город маленький. Среди них есть твои соседи и друзья. И ты знаешь, что умрут все, потому что болезнь неизлечима. Единственный способ остановить ее — не пустить дальше. И все, больше ты ничего не можешь сделать для этих умирающих, только облегчить страдания, да и то не всегда, потому что в последней стадии для этого нет ни единого средства. Им больно, они кричат и плачут, но ты знаешь, что они уже мертвы, просто пока не остыли — и при этом знаешь и то, что есть те, кто жив и не заражен. Понимаешь?       Невилл медленно выпрямился, чувствуя, как затекшая спина отзывается тупой болью, а тяжелый пояс снова тянет влево. Эти речи Луны, как всегда, немного пугали, но становилось легче — и от ее спокойствия, и от того, как разумно все это звучит, и от того, что она, вопреки его страхам, не отшатнулась, не скривилась с презрением и не стала его жалеть.       — Значит, я — как врач в лазарете?       — По сути… это похоже, — Луна склонила голову немного набок. — Мне кажется, удачная метафора. Уж точно лучше, чем опухоли на теле общины, которые нужно выжигать каленым железом — так Пэррис называет грешников. А веру он сравнивает с чистым кристаллом, который разбивается от одного неверного взгляда. Папа сегодня полчаса хохотал над этим пассажем.       В душе Невилла что-то окончательно щелкнуло и встало на место. Она смеялась над ними. Она, как и ее отец, была выше этого бреда про опухоли и кристаллы, она была свободна в своей голове, даже если весь Сейлем сойдет с ума… и он почувствовал к ней такую нежность, что это было почти больно.       Обнять Луну он не решился, но протянул руку и очень осторожно, боясь оставить след от древесного сока, заправил выбившуюся золотистую прядь ей за ухо. Луна прижала его ладонь к своей щеке.       — А еще, — сказала она, — этот пояс тебе идет.       — Идет? — изумленно переспросил Невилл.       — Ну да. Ты как страж границ в старых балладах. Не знаю, как объяснить, но это красиво.       — Знаешь, — тихо сказал он, качая головой. — Я даже не знаю, чему удивлен больше. Тому ли, что в этом железном клейме ты умудрилась разглядеть красоту… или тому, что ты — та самая Луна Лавгуд, которая знает все о движении планет, температуре плавления свинца и латинских хартиях — вдруг признаешься, что не знаешь, как что-то объяснить.       Луна смущенно порозовела, отводя глаза.       — Н-некоторые вещи не поддаются объяснениям и даже логике.       Это прозвучало так искренне, что Невилл впервые за день почувствовал себя живым, любимым и — черт возьми — чертовски привлекательным в этой своей новой роли, и по телу прошла горячая волна. Если его невесте нравится этот «страж границ», если этот тяжелый кожаный ремень и блеск железа заставляют ее смущенно отводить глаза — значит, он все делает правильно.       — Тогда я буду носить этот пояс так, чтобы ты ни разу не пожалела о том, чье имя примешь, — тихо сказал Невилл.       Луна молча кивнула, все еще краснея.

***

      Сумерки наступали как-то неохотно — день и ночь застыли в равновесии, и в этом было что-то неестественное.       Белесый туман, отступивший было к лесу, снова потянулся к домам, сочась из низин, из болот и из-под каждой коряги. В нем терялись очертания заборов, и кусты смородины казались присевшими на корточки людьми.       Улицы опустели задолго до темноты. В окнах, выходивших на дорогу, не зажигали свеч — боялись, что свет привлечет внимание тех, кто бродит в тумане. Церковный колокол молчал; после инцидента с Сарой Клойс звонить в него было нельзя — Пэррис сказал, что дьявол может войти в священную медь и отравить звон.       Сару уже увезли в оковах, но ее отсутствие ощущалось острее, чем присутствие — люди шептались по углам, подозрительно оглядывая собственные тени.       Луна переложила корзинку из правой руки в левую, поправляя съехавший с плеча платок, и печально глянула на купленное. Сейлем все еще держал строжайший пост, так что там почти ничего не было: краюха ржаного хлеба с отрубями, обернутый в тряпицу небольшой кусок соленой трески — такой, что перед готовкой ее надо было вымачивать чуть ли не сутки, луковица и две морковки. И заодно сверток с крахмалом — Пандора строго следила за тем, чтобы их чепцы и воротнички всегда оставались ослепительно белыми и жесткими, ибо мятое полотно считалось признаком лености и морального разложения.       Ее шаги звучали эхом, будто кто-то шел следом, и Луна на всякий случай оглянулась — никого. Только туман клубился за спиной. Где-то корова, привязанная в сарае, беспокойно переступала с ноги на ногу, шурша соломой. Где-то завыла собака, но сразу затихла. Где-то в конце улицы хлопнула ставня — раз, другой, третий, и никто не вышел, чтобы ее прибить.       У дома мельника на дорогу выползла серая крыса с длинным голым хвостом, замерла, глядя на Луну черными бусинками глаз, и словно нехотя отползла в подворотню, волоча брюхо по грязи. В сером небе прокричала сова, но крик резко оборвался, будто птицу кто-то схватил на лету.       Шагая вперед, Луна пыталась думать, как однажды все это опишет — все эти аресты, подозрения, допросы, суды и всеобщий страх, но в голову упрямо лезло другое — Невилл и этот пояс с ключами. Через месяц они должны были пожениться, и, хотя из-за всего происходящего она об этом почти забыла, теперь вспомнила, и это разливалось внутри странным теплом.       Если они поженятся, они же… дальше Луна не додумала, и, чтобы снова не покраснеть, попыталась вспомнить что-то скучное. Очень скучное. Самое скучное, что только можно.       Таблица удельного веса минералов.       Свинец — 11,34 грамма на кубический сантиметр. Медь — 8,92. Цинк — 7,14. Железо — 7,87. Олово — 7,31. Серебро — 10,49. Золото — 19,30.       Свинец напомнил о тяжести его взгляда. Не помогло.       Луна закусила губу и обратилась к самому монотонному, что только могла извлечь из памяти: трактату об особенностях просушки овечьей шерсти в условиях повышенной влажности Массачусетса, начиная мысленно цитировать параграф о различии между чесаной шерстью и сырцом.       «При избытке влаги в четыре процента волокно теряет эластичность, что приводит к неравномерному натяжению нити на веретене. Оптимальная влажность для хранения сырца составляет двенадцать-тринадцать процентов, но при этом необходимо учитывать сезонные колебания…»       Луна представила себе овцу. Потом много овец. Потом целое стадо овец, сбившееся в кучу. Потом Невилла, пасущего этих овец. Потом Невилла без рубашки, потому что жарко, а овцы такие пушистые, что от них идет пар, и ему приходится раздеться, чтобы не вспотеть…       …черт.       «…если температура в помещении опускается ниже сорока градусов по Фаренгейту, ланолин густеет, затрудняя процесс очистки…»       …и ей совсем не было интересно, как он выглядит без рубашки… точнее, было, ей все было интересно, но — теоретически. Просто как факт.       …как он держал обруч, стягивая яблоню, как напрягались мышцы на предплечьях…       Что с ней не так? О чем она думает? Кругом люди сходят с ума, а она…       Краем глаза Луна заметила тень у амбара, и из головы мгновенно вылетел и Невилл, и овцы, и минералы.       Энн Патнэм-младшая стояла неподвижно, прислонившись к стене, и смотрела на нее с таким выражением, будто видела некое божество. Это было что-то новое, и Луна внутренне напряглась.       — Ты идешь так, будто под ногами не земля, а стекло, — негромко произнесла Энн. — Матушка говорит, что когда мир рушится, только чистые душой могут ходить, не издавая звука.       Она скучная, напомнила себе Луна. Она скучная, серьезная, занудная пуританка. Она идет домой молиться. Она не игнорирует хищника и не спорит. Она просто делает работу.       — Здравствуй, Энн. Я просто стараюсь не поскользнуться, — спокойно ответила она. — Апрельская грязь бывает коварной.       Энн подошла ближе, наклонила голову набок и вдруг тепло улыбнулась — эта улыбка была настолько неуместной, что по затылку Луны пробежал холод.       — Какая ты славная, — пропела девочка без тени прежней хрипоты. — Матушка сегодня весь день ставила тебя мне в пример. Говорила: «Посмотри на Луну Лавгуд, она никогда не тратит слов попусту, она вся в трудах».       — Гуди Патнэм слишком добра в своих суждениях, — бесцветно произнесла Луна, вспоминая самые удачные обороты Пэрриса и пытаясь подражать структуре. — Мое молчание — не добродетель, а лишь способ не отвлекаться от счета нитей. Праздные разговоры портят пряжу.       — Ох, это крахмал? — не слушая ее, Энн заглянула в сверток. — Ты будешь готовить воротнички к венчанию? Я так за вас рада! Мы с девочками сегодня шептались, что Невилл — самый удачливый мужчина в колонии. Ему досталась такая мудрая невеста. И такая… спокойная.       Что же она задумала? Луна насторожилась еще сильнее, хотя казалось, дальше некуда.       Энн почти нежно коснулась ее локтя, и она чудом не отпрыгнула в сторону. Нельзя делать резких движений. Если побежать — хищник бросится. Если махнуть рукой — вцепится. Эта улыбчивая девочка совсем недавно лаяла, как бешеная собака, шептала угрозы и выкрикивала имена ведьм.       — Крахмал — это прежде всего защита ткани от износа, — монотонным голосом произнесла Луна. — Если волокно не укреплено, оно перетирается о кожу, и воротник приходится латать уже через месяц. К венчанию это не имеет прямого отношения, это лишь вопрос бережливости.       — Конечно, бережливость — это сестра благочестия, — легко согласилась Энн, сжимая ее локоть крепче. — Послушай, приходи завтра на собрание пораньше? Не стой у дверей вместе с чернью и зеваками. Сядь с нами. На скамью для тех, кого коснулась Тьма.       Что?..       По спине Луны пробежал холодок — это была не угроза, наоборот… ее что, приглашали стать одной из них?       Если она откажется — ее тут же нарекут ведьмой. Если согласится…       …тогда ее никто не тронет. Ни ее, ни ее родителей, ни ее мужа. Она станет неприкосновенной. Никто не посмеет даже заикнуться про то, какие травы и где собирала Пандора, какие книги хранил Ксенофилиус и о чем иногда рассуждала Луна во всеуслышание, когда это еще не стало опасным.       О, она не будет корчиться. Она покажет этому городу другое. Она выдаст такие показания, что Пэррис сам забьется в судорогах.       Как говорил Макиавелли: не можешь уничтожить — возглавь.       — Хорошо, — тем же ровным голосом сказала Луна. — Я приду.       — Вот и славно, — Энн легко коснулась ее пальцев своими. — До завтра, сестра.