Время ведьм

Магия подпитывается любовью, а не ненавистью. Ненависть — лишь ножницы в руках, она не способна плести нити симпатии, посредством которой ум и дух действительно приводят в движение материю.

© Джон Апдайк «Иствикские ведьмы»

      Кивнув Энн на прощание, Луна решительно свернула к дому Лонгботтомов — как раз было по пути, а Невилл должен был узнать обо всем как можно скорее, чтобы завтра все обошлось без сцен. В его умении держать себя в руках она не сомневалась, но все же кто угодно мог бы сорваться, увидев свою невесту среди диких зверей, и она бы оскорбилась, если бы он остался равнодушен.       А если он ее осудит?       Мысль мелькнула на периферии сознания и тут же погасла. Даже если так — пусть осудит. У него небольшой выбор. Либо мертвая любимая девушка, либо живая, но среди одержимых; и, как бы сильно Луна его ни любила, жизнь она любила еще больше. Мужчины пока рисковали только осиротеть и овдоветь, а женщины рисковали всем.       Невилл как раз закрывал за собой калитку, когда она приблизилась, и вздрогнул, увидев ее рядом — туман скрадывал шаги.       — Луна? Что ты здесь… — он шагнул к ней, привычно потянувшись к ее плечам.       — Ты говорил, чтобы я сказала сразу, если ко мне снова подойдет Энн Патнэм, — быстро выпалила Луна. — Так вот, она подошла, и завтра в молитвенном доме ты увидишь меня на скамье для пострадавших слева от нее.       Невилл замер, глядя на нее сверху вниз. Пальцы в грубых перчатках судорожно сжались в воздухе и опустились, тяжело ударив по новой коже ремня. Металлический ключ на боку отозвался коротким издевательским лязгом.       — Ты… ты пойдешь к ним? К Эбигейл, к Марси, к этой…       — Да, пойду, — отрезала Луна. — И Пэррис будет смотреть на меня, как на чудо Господне. Скажи всем своим, предупреди, ладно?       — Ты не можешь! — он сорвался на хриплый полушепот, все же схватив ее за плечи. — Я взял это проклятое железо, чтобы защищать тебя от них! Чтобы ты никогда, слышишь, никогда не оказывалась рядом с этой мелкой тварью! А ты сейчас говоришь мне, что сама добровольно шагнешь в этот капкан? Оттуда нет выхода! Как только ты сядешь на ту скамью, ты станешь частью их своры, и весь город будет смотреть на тебя и видеть не мою Луну, а одну из бесноватых девок Патнэма!       — Да мне плевать, — прошипела она. — Неужели ты все еще не понял? Пусть видят во мне хоть Богородицу, хоть блудницу вавилонскую, хоть Медузу Горгону! Я пойду туда, я сяду с ними, я выдам им такое представление, что Патнэм разрыдается, и никто в этом проклятом городе — ты слышишь? — никто не посмеет больше ткнуть пальцем в меня или мою мать! Можешь говорить что угодно, а мы в клетке, я заперта здесь до февраля, я не могу сбежать, я не могу их сжечь, и поэтому я буду среди них, и мне абсолютно безразлично, что обо мне подумают! Отпусти, мне пора домой!       Не слушая возражений, Луна вырвалась у него из рук и зашагала прочь — быстро, но не переходя на бег.       Невилл дернулся бежать за ней, но кольцо с ключом на поясе со звоном ударило по бедру, отрезвляя, и он замер, глядя ей в спину.       Нельзя было ее догонять. Он больше не вольный фермер, который может бегать за невестой по сумеркам. Он — констебль, заступивший на пост. У него есть приказ, есть время явки к Уилларду, и любая задержка сейчас может поставить ее под удар. Да и что он ей скажет? Запрещать ей или умолять не делать этого — значит, предлагать смерть. Отказаться она не могла. Если бы отказалась, ее бы моментально бросили в те камеры, которые ему предстояло охранять, и, конечно, она все это понимала и поэтому согласилась.       И, конечно, она сядет с Энн и другими бесноватыми, и…       Кроме страха, внутри Невилла вдруг вспыхнула холодная гордость.       О да… Луна устроит им симфонию.       Если она решила лгать, она сделает это так, что сама реальность прогнется под ее словами. Она опишет им ад так подробно, что судьи почувствуют запах серы у себя под ногами. Она выстроит такую безупречную и научно обоснованную систему улик, что болтовня Энн покажется лепетом младенца. Она даст этому безумию структуру, которую нельзя будет оспорить, потому что у магистратов просто не хватит ума, чтобы найти изъян в ее построениях.       Они хотели ведьму? Они ее получат, только никогда в жизни об этом не догадаются.       Ключ перестал казаться ошейником. Невилла охватила твердая решимость — если Луна станет одной из пророчиц, он будет самым верным стражем этой пророчицы, он без единого колебания будет открывать двери тем, на кого укажет ее палец, и проследит, чтобы никто, абсолютно никто не подошел к ней достаточно близко, чтобы заметить искру насмешки в ее глазах.       Развернувшись, Невилл зашагал к тюрьме, чеканя шаг.

***

      Утро выдалось болезненно-бледным.       Туман нехотя сползал с крыш молитвенного дома, оставляя на стенах блестящий налет, похожий на пот от лихорадки. Тишина стояла противоестественная — исчезли даже вороны, обычно собиравшиеся у позорного столба. Слышно было лишь, как капли срываются с карнизов и с глухим стуком бьют в раскисшую землю, словно кто-то невидимый отсчитывал последние секунды перед тем, как ловушка захлопнется.       Луна сидела на скамье рядом с Энн, и, пока девочки дергались и бормотали, не шевелилась, просто осматриваясь вокруг. Чужие взгляды скользили по ней жгучими бликами, но до сих пор было плевать — пусть смотрят. Пусть ненавидят, пусть проклинают, какая разница?       Ей было настолько все равно, что хотелось смеяться — это было облегчение сродни тому, какое она испытывала бы, если бы чувствовала невыносимую боль, и боль прошла. И даже если бы Невилл от нее отвернулся… было бы обидно, но не так, чтобы это ее уничтожило.       Луна устала бояться за свою жизнь и оглядываться по сторонам, устала притворяться благочестивой, устала вздрагивать от каждого шороха; с самого февраля она не могла свободно мыслить, запертая в рамки страха, а сейчас наконец получила возможность развернуться.       Пэррис ударил ладонью по трибуне.       — Начнем? — прошептала Энн ей на ухо, дрожа от возбуждения.       Молча Луна кивнула, поправив воротничок.       — Сейлем болен, — начал преподобный так тихо, что люди в задних рядах подались вперед. — Но это не та болезнь, что лечится припарками или молитвой. Это гангрена. Мы пустили врага в наши дома, мы позволили ему спать в наших постелях и есть с нашего стола…       Луна слушала его, как слушают шум дождя — не вникая в смысл. Пэррис говорил о грехе, о черных лесах, о дьяволе, который кружит вокруг их града на холме, говорил, в целом, то же самое, что и всегда, только другими словами, и люди испуганно втягивали головы в плечи, косясь на соседей с подозрением.       — Вы думаете, стены ваших домов защитят вас? — голос преподобного сорвался на визг. — Вы думаете, что ваше молчание — это щит? Нет! Молчание — это почва, на которой растут когти легиона!       Какой очаровательно-идиотский пассаж… Луна даже зажмурилась от удовольствия.       Энн начала мелко вибрировать, чуя кровь и готовясь кричать, кусая свои руки.       Ксенофилиус едва заметно подмигнул дочери с такой радостью, что Луне стало тепло. У родителей не возникло ни единого сомнения и ни тени опасений, их не пришлось ни уговаривать, ни утешать — услышав, где она будет, с кем и зачем, они лишь переглянулись и чуть не в один голос сказали «Покажи им».       Это Луна и собиралась сделать.       — Враг не прячется в лесах! Он здесь! В этом зале! Он смотрит на нас глазами ваших друзей! И только чистые души, не запятнанные взрослой ложью, способны сорвать с него маску! — Пэррис резко повернулся к скамье девочек. — Девица Лавгуд! Вы, чья чистота доселе была скрыта от нас под маской молчания! Вы видите его? Вы чувствуете зверя?       Все взгляды устремились к ней, ожидая, что она тоже забьется в судорогах, но вместо этого Луна плавно поднялась с места.       — Я вижу его присутствие везде, — певуче начала она. — В этом полу. В этих стенах. В крыше этого дома. В тенях… Здесь слишком много теней, которые не принадлежат людям. Хотите, я опишу их вам… по порядку?       В молитвенном доме стало так тихо, что было слышно, как шуршит зола в печи.       — Начните… — на миг голос Пэрриса утратил прежнюю твердость. — Опишите, сестра Луна. Что вы видите прямо сейчас?       Луна грациозно обернулась к прихожанам, с искренним удовольствием замечая, как они боятся ее взгляда. Вчера они шарахались от нее, кто-то шептал в спину что-то про ирландцев-еретиков и кладбищенские травы, и много чего еще, и теперь были в ужасе от того, что она это вспомнит.       Пусть боятся.       Мгновенно Луна просчитала в уме тактику: они хотели новую жертву, но если она укажет на случайного прихожанина, тот закричит, и ее перебьют. Если укажет на пустое место, ей не поверят.       Значит… нужно иначе. Так, чтобы ее слушали дальше, заглядывая в рот, и при этом верили. Нужно указать на кого-то, кто не пошевелится. На отца или мать? Они исполнили бы свои роли с восторгом артистов, вышедших на подмостки после долгого забвения, но — нет, это слишком подозрительно. Это выглядело бы как семейное безумие или попытка выгородить своих. Да и зачем привлекать к ним лишнее внимание? Их и так считали странными.       Значит…       — Там, — она взмахнула рукой, как в танце, указывая пальцем в сторону двери, где стоял Невилл. — Из-под третьей половицы от входа поднимается желтый пар. Он обвивается вокруг ног тех, кто стоит в карауле, но не причиняет им вреда… пока. Он ищет того, кто принес сюда дьявола на подошвах.       Толпа у входа в панике шарахнулась в стороны. Невилл не двинулся.       Отлично. Как и ожидалось. Как она и рассчитывала. Если желтый пар вьется вокруг ног констебля, а тот стоит неподвижно, значит, констебль — истинный страж порядка, отмеченный свыше. Теперь никто не посмеет обвинить его в соучастии, если он будет защищать ее слишком рьяно, ибо его не касаются испарения ада — и, конечно, никто не посмеет обвинить в причастности к ведьмам его.       Спектакль продолжался.       — Там, — Луна подняла голову, и все как один задрали головы вверх, — на стропилах сидит нечто, напоминающее огромного спрута с лицами некрещеных младенцев. Оно перебирает ваши мысли, как четки, и у некоторых из вас эти мысли чернее ночи. Оно знает, у кого чернее. Оно ждет темноты.       По залу пронесся стон. Ксенофилиус на мужской половине почти светился.       Пэррис медленно опустился на стул за трибуной.       — Девица Луна… — прохрипел он, вытирая пот со лба. — Кто… на ком остановил свой взгляд этот спрут? Чьи мысли он перебирает сейчас?       Зал замер — сейчас она могла указать на любого из них, и Луна почти физически чувствовала их ужас. Одно ее движение пальца — и кто угодно отправится за решетку… мельком в сознании вспыхнула идея указать на Патнэма, но тут же Луна от этого отказалась. Его власть была велика, указав на него, она подписала бы себе смертный приговор… но были другие. Те, кого она не знала близко. Те, кого не было жалко.       Хотя никого из чужих в этом городе ей не было жалко.       Луна вскинула руку, проведя пальцем по рядам — те, на ком останавливался ее ноготь, стремительно бледнели.       На скамье в самом конце сидела Эбигейл Хиггинс, кутаясь в побитую молью шаль. Одинокая вдова с окраины, которая вечно ворчала на соседских детей, слишком серая, чтобы за нее кто-то вступился. Ее не любили, как Ребекку Нёрс, и не ненавидели. При этом Хиггинс уже успела настрочить несколько длинных доносов на соседей, так что раздражение против нее нарастало.       — Она, — проронила Луна, указав на вдову. — У нее лицо спрута. Вокруг нее клубится желтый дым. Дьявол улыбается за ее плечом, и шепчет ей на ухо тайны всех в этом зале. Она знает, что вы прячете. Что вы скрываете. Чего вы боитесь. Она видит, что вам снится, и что вы шепчете вместо молитв, пряча лица за Псалтирью.       В молитвенном доме повисла мертвая тишина — каждому казалось, что Хиггинс сейчас обернется и выкрикнет именно его сокровенный грех.       Ксенофилиус чуть не зааплодировал от восторга. Алиса прижала платок к губам, чтобы не рассмеяться в голос.       Глаза Пэрриса загорелись фанатичным огнем.       — Она знает наши тайны?! Она пьет наши мысли, пока мы спим?! Констебли! Не дайте ей произнести ни слова больше! Заткните этот фонтан нечистоты!       Хиггинс попыталась что-то выкрикнуть, оправдаться, возможно, даже указать на кого-то в ответ, но толпа сама смяла ее, даже не дожидаясь констеблей — боясь, что вдова сейчас выдаст их грехи, соседи набросились на нее, закрывая рот руками и толкая к выходу.       — Она слишком много знала, — негромко, почти про себя, произнесла Луна, но ее голос услышали все. — Спрут уходит вместе с ней. Теперь в зале… светлее.       Патнэм посмотрел на нее с благодарностью преступника к спасшему его адвокату — его тайны (а их было немало) теперь были заперты в камере вместе с полоумной вдовой.       — Вы слышали! — выкрикнул Пэррис, брызгая слюной. — Тьма отступает, когда на нее падает свет истины! Мы извергли одну из них, но легион велик! Мы должны молиться, мы должны…       Но люди не смотрели на него — они смотрели на Луну. Она стояла посреди прохода, и солнечный луч, падая сквозь мутное окно, подсвечивал пылинки вокруг ее чепца, создавая подобие мутного ореола.       — Мы должны знать, что такое грех, — проговорила она, заканчивая фразу преподобного. — Ибо легион истинно велик и бесконечен. Я вижу… — тонкая рука снова взлетела вверх, — …крысу с человеческими глазами. Она пробежала между рядов и исчезла под половицами. Она придет к тому, кто держит в душе злобу на чужой хлеб. А знаете, что происходит вечером, когда над лесом поднимается туман? Думаете, это всегда просто обычный туман? О нет… В особо темные дни это призрачные мухи, и каждая такая муха — это ваше невысказанное проклятие в адрес брата. Они кружат над Сейлемом, ожидая, когда кто-то из вас откроет рот в гневе, чтобы влететь внутрь и свить гнездо в ваших костях.       Женщины начали судорожно прижимать к себе детей. Мужчины цеплялись за края скамей так, что белели костяшки.       — Спрут на стропилах не ушел совсем, — продолжила Луна, глядя прямо в глаза Патнэму, который слушал ее, открыв рот. — Он просто сменил цвет. Теперь он прозрачен, как слеза. Он сидит на плече у каждого, кто промолчал, когда видел несправедливость, и его щупальца тянутся в уши и обвивают язык.       В зале воцарилась тишина, но эхо ее слов продолжало вибрировать под сводами, словно невидимые щупальца действительно начали прощупывать воздух. Пэррис застыл с открытым ртом, Патнэм непроизвольно повел плечом, пытаясь сбросить несуществующую тяжесть.       Невилл не мог отвести от нее глаз — она походила на ангела или святую. Вокруг ее тонкой и светящейся в косом луче солнца фигурки танцевали пылинки, и казалось, само время в молитвенном доме замедлилось, подчиняясь ее воле.       Когда Луна плавно опустилась на скамью, люди сидели, боясь пошевелиться и даже заговорить — вдруг в приоткрытый рот взлетит призрачная муха?       Лицо Ксенофилиуса светилось почти религиозным экстазом.       Пэррис медленно опустился на свой стул — его проповеди о сере и пламени теперь казались детскими сказками по сравнению с прозрачным спрутом и гнездами в костях.       — Идите с миром… — прохрипел он, даже не пытаясь закончить официальную часть. — Идите… и следите за своими языками.       Толпа начала выходить — медленно, озираясь на стропила и обходя третью половицу. Томас Патнэм нервно потирал плечо, словно действительно пытался что-то с него скинуть. Энн Патнэм-младшая замерла, не смея пошевелиться, и не сводя взгляда со стропил. Мэри Уоррен и Марси Льюис сидели, прижавшись друг к другу, и Мэри начала тихо икать, прижимая ладонь ко рту.       Когда зал наполовину опустел, Луна поднялась.       Девочки расступились так стремительно, словно от нее исходил невидимый жар. Марси перекрестилась.       Луне хотелось смеяться.

***

      После собрания Невилла не отпустили домой — Пэррис, приказал усилить караулы у тюрьмы, всерьез опасаясь, что легион, о котором говорила Луна, попытается отбить вдову Хиггинс или, наоборот, прикончить до суда.       Когда сумерки окончательно поглотили Сейлем, и туман сполз с холмов, Невилл сдал смену, направляясь к дому Лавгудов — ему было необходимо ее увидеть.       Город изменился. Раньше здесь боялись — теперь здесь царило что-то иное. Окна, еще вчера наглухо заколоченные, сегодня были приоткрыты — люди выглядывали наружу, глядя на небо и прислушиваясь к ветру — не завывает ли в нем спрут с лицами младенцев? У колодца, где обычно собирались женщины с ведрами, стояла старая миссис Паркер, забывшая про воду и глядящая в черную гладь так, будто ждала, что оттуда вынырнет крыса с человеческими глазами. Завидев Невилла, она вздрогнула, перекрестилась и поспешила прочь, волоча пустое ведро по грязи.       Никто не смеялся. Никто не перешептывался. По улицам ходили медленно, стараясь не делать резких движений, словно боялись спровоцировать невидимые щупальца, которые теперь сидели на плече у каждого.       Дом Патнэмов был освещен ярче обычного — они жгли свечи во всех окнах. У дома Пэрриса толпились люди — стояли, глядя на закрытую дверь, и чего-то ждали, но Пэррис не выходил.       Церковный колокол молчал.       У калитки типографии Невилл заметил корзину — Патнэмы или кто-то из их круга уже принесли десятину пророчице. Брезгливо отодвинув подношение сапогом, он постучал в дверь.       Дверь распахнулась так, что чуть не сбила его с ног.       — Невилл! Мой дорогой мальчик! — Ксенофилиус схватил его за плечи, тряхнув с такой силой, что лязгнул тесак в ножнах. — Ты это видел? Ты видел мою дочь?!       Невилл хотел кивнуть, но отец Луны не дал ему даже этого, втаскивая в пахнущую воском и сушеной мятой прихожую и захлопывая дверь перед носом у липкого тумана.       — Она была великолепна! Когда она указала на половицу у твоих ног, я клянусь, я почувствовал запах озона! Прозрачный спрут! С лицами младенцев! Пэррис выглядел как выпотрошенная рыба! — Ксено коротко и радостно хохотнул.       — Видел. Все видели. Патнэм до сих пор плечо трет, — глухо отозвался Невилл, высвобождаясь из хватки будущего тестя. — Где она?       — В саду, — Ксенофилиус махнул рукой в сторону сада. — Иди и скажи ей об этом! Она сегодня совершила подвиг духа, она спасла нас всех своим воображением! Иди и обожай ее! Это твоя прямая обязанность как будущего мужа!       Он почти вытолкал Невилла на кухню, на ходу подмигивая Пандоре, которая с тихой улыбкой помешивала что-то в котелке.       Луна медленно прохаживалась между яблонями, касаясь кончиками пальцев шершавой коры. Услышав шаги и перезвон ключа — остановилась, не спеша оборачиваться.       Началось.       Она правда любила в Невилле это упрямство и благородство, но прямо сейчас это благородство было совершенно неуместно. Не хотелось поворачиваться и даже открывать рот — Луна и так примерно представляла, что он скажет. Как она могла обречь на смерть одинокую вдову, как она могла стать одной из этих чудовищ, как она может быть спокойной, зная, что снова будет словом приговаривать людей… а она могла быть спокойной и была, и знала, что это не изменится.       — Я и представить не мог, что ты способна на такое, — сказал Невилл, остановившись у нее за спиной.       Луна промолчала.       — Ты напугала их до смерти, — продолжил он. — Даже я… на мгновение я почти поверил, что ты действительно видишь этого спрута.       Сейчас начнется. Луна прикрыла глаза.       — Ты же всегда была выше их суеверий… А сегодня опустилась до их уровня…       — Да! — рявкнула она, резко оборачиваясь. — Да, и я сделала это так, что теперь они боятся самого неба! Да, в следующий раз я выдам им новые сказки! И нет, я не пожалею! Я похороню весь этот город, если придется, ясно тебе?! Если тебя это смущает — пробуди свою магию и уезжай, и просто забудь про мое существование!       Невилл замер, завороженно глядя на нее — небесно-голубые глаза полыхали невиданной ранее яростью, четко выделяясь на бледном лице, золотые пряди выбились из-под чепца, и впервые он полностью осознал, что Луна — ведьма. Тихая, светлая и мечтательная, она рассуждала обо всем на свете так, будто знала все устройство мироздания, она не повышала голос, она казалась ему эфемерной… но, даже будучи такой, она все равно была ведьмой. Прекрасной, гениальной и безжалостной.       — Луна… — он на секунду потерялся под ее взглядом, и сказал совсем не то, что собирался — о том, как на самом деле ею восхищен, как влюбился в нее еще сильнее, хотя казалось, дальше некуда, и что никогда ее не предаст; все правильные слова вдруг растаяли.       — …там вам окорок принесли к порогу. Патнэмы уже начали платить дань.       Луна моргнула.       — Окорок? Что, неужели строгий пост в городе отменяется?       — Похоже, посту конец, — негромко ответил Невилл. — Ты создала им новые кошмары. Хиггинс кричит, бьется о стену и клянется, что видит прозрачные щупальца, сползающие со стропил, а стражники прислушиваются к каждому шороху под полом и ищут крыс с человеческими глазами.       Луна хихикнула.       — О, это только начало. Завтра пост окончательно исчезнет в небытие. Я заявлю им, что черные птицы питаются пустотой, и что когда желудок пуст, а тело истощено, человеческая оболочка истончается, и через эти прорехи тени птиц влетают в их желудки, добираясь до душ. Поэтому они чувствуют это странное жжение в подреберье и дурноту в голове. Заодно сошлюсь на Матфея, чтобы наверняка.       — Боже, — Невилл восторженно покачал головой. — Ты потрясающая. Они будут в ужасе, но будут целовать подол твоего платья за то, что ты разрешила им не голодать.       — Именно! — Луна гордо вскинула подбородок. — Они могут уничтожить ту, кого боятся и ненавидят, поэтому меня они будут обожать. О, они будут обожать меня так, что сами порвут на части того, кому придет в голову обвинить меня в чем-то! Я буду ангелом этого города!       Усмехнувшись, Невилл накрыл ее ладонь своей.       — Значит, ты — их разум, а я… я буду твоей карающей рукой. Если кто-то посмеет посмотреть на тебя без должного обожания, он узнает, что у ангела очень острый меч.       — Да, — она в ответ крепко сжала его руку. — Ты уловил суть.       — И больше нам нечего бояться, — Невилл заглянул ей в глаза.       Луна коротко фыркнула.       — Бояться? О нет… больше никто из нас не должен бояться. Мы захватываем этот город.