Время ведьм

Ибо лишь истинному художнику известна настоящая анатомия ужасного, физиология страха: с помощью каких линий и пропорций затронуть наши подспудные инстинкты, наследственную память о страхе; к каким обратиться цветовым контрастам и световым эффектам, дабы воспрянуло ото сна наше ощущение потусторонней угрозы.

© Говард Ф. Лавкрафт «Фотомодель Пикмана»

      В маленькие окна с мутными стеклами едва пробивался серый апрельский свет, и казалось, что в зале вечные сумерки. Свечи оплывали, и воск стекал на дерево, застывая причудливыми наростами. Вдоль стен, словно тени, замерли констебли.       Во время всех предыдущих судов Луне было неуютно — она злилась на судей, жалела обвиненных и боялась одержимых девчонок, но теперь, сидя рядом с ними, снова испытывала только холодный и почти веселый азарт, хотя снаружи выглядела абсолютно спокойной.       В зале царила тишина — было слышно только, как Джон Хаторн непрерывно барабанит пальцами по столешнице. Джонатан Корвин то и дело промокал лоб платком, хотя было прохладно.       Сара Клойс казалась маленькой и высохшей, как старая ветошь. Седая прядь выбилась из-под чепца и падала на лицо, скрученные веревкой руки лежали на коленях, и пальцы мелко дрожали.       — Суд над Сарой Клойс, обвиняемой в колдовстве и пособничестве врагу рода человеческого, объявляется открытым, — начал Хаторн. — Подсудимая, встаньте.       Сара медленно поднялась. Веревки на руках натянулись, и она пошатнулась, но устояла.       — Против вас выдвинуты обвинения столь тяжкие, что само небо содрогается, — продолжил магистрат. — Свидетели показывают, что дух ваш, отделяясь от бренного тела, являлся им в ночные часы. Вы мучили девиц Патнэм и Уоррен, кололи их невидимыми иглами и заставляли подписывать книгу Зверя. Более того, когда на прошлом собрании преподобный Пэррис возносил молитву о спасении наших душ, вы, одержимая гордыней и злобой, покинули дом Божий, с грохотом захлопнув за собой дверь. Не было ли это знаком вашего окончательного разрыва с паствой Христа? Не было ли это сигналом легионам тьмы, что вы более не принадлежите свету?       — Я ушла, потому что не могла слушать ложь, — неожиданно твердо сказала Сара. — Моя сестра Ребекка — святая женщина, а вы…       — Молчать! — рявкнул Стоутон, ударив кулаком по столу. — Мы здесь не для того, чтобы слушать оправдания вашей нечестивой родни! Сейлем истекает кровью, и эта кровь на ваших руках!       Энн Патнэм-младшая издала тонкий пронзительный вскрик, и ее голова неестественно дернулась назад.       — Она здесь! Черная птица! Она сидит на ее плече и шепчет ей проклятия! Она клюет меня!       Зал взорвался шепотом, и люди подались вперед, ища глазами призрачную птицу. Констебли у дверей, включая Невилла, синхронно положили руки на эфесы.       Хаторн перевел взгляд на скамью пострадавших, и его глаза остановились на Луне.       — Девица Лавгуд, — произнес он тише. — Вы сидите ближе всех к эпицентру этой скверны. Скажите суду… видите ли вы птицу, о которой говорит несчастное дитя? Является ли Сара Клойс тем самым источником яда, что отравляет наш город?       Если достаточно убедительно сыграть, подумала Луна — а она сумела бы быть крайне убедительной — Сару могли пощадить, но… зачем? Патнэмы хотят земли и крови Нёрсов. Они будут счастливы, если она прямо сейчас сплетет против Клойс такое обвинение, что сам дьявол в аду признает ту своей, но… опять же, зачем? В защиту Ребекки петицию подписали тридцать девять уважаемых человек. Если настроить против себя Нёрсов — они будут вредить.       Значит, нужно искать середину.       Отлично.       Луна медленно склонила голову набок.       — К прискорбию своему, признаю, что Сара Клойс отравлена черной скверной. Скверна эта дурманит помыслы и порождает ярость, и та же скверна коснулась ее сестры. Если их души и были чисты, это уже не так, поскольку почтенный возраст делает их слабее и они менее устойчивы к козням дьявола. Однако… не думали ли вы, откуда пришла эта тьма? Что может заставить благочестивых ранее женщин мучить невинных детей?       — Вы говорите о… внешнем источнике, девица Лавгуд? — прохрипел Хаторн, подаваясь вперед. — Вы полагаете, что сестры Нёрс — лишь сосуды, в которые влили яд?       — Представьте яблоню, к которой злая рука привила ветвь терновника. Яблоня страдает, ее соки чернеют, плоды становятся горькими… — с певучей печалью проговорила Луна. — Но виновато ли дерево в том, что по его жилам течет чужая желчь? Скверна не рождается из ничего. Она как семя, которое нужно посеять. И я вижу… того, кто ходил по вашим садам с полными карманами этого черного зерна, и кто шептал Саре Клойс в ухо, пока она спала, подменяя молитвы проклятиями… та женщина продала душу дьяволу и теперь приносит ему чужие. Она насмехается над самой святостью, обращая в ведьм ранее уважаемых прихожанок.       Хаторн замер, приоткрыв рот. Магистраты переглянулись. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется муха о мутное стекло окна. Даже Сара подняла голову, глядя на Луну с ужасом и тенью отчаянной надежды.       Ксенофилиус не сводил глаз с дочери, и в его зрачках отражалось пламя оплывающих свечей       — Имена! — рыкнул Пэррис, вцепившись в край трибуны. — Девица Луна, назовите ту, что сеет сорняки в нашем саду! Кто эта женщина?!       Луна окинула зал взглядом.       Нужна была та, которая никому не будет интересна, как Хиггинс. Нейтральная. Обычная. Одинокая. Неприятная…       Вот.       Вскинув руку, она указала на темный угол, где сидела Марта Сибби. У Марты не было мужа, не было детей и не было земель. Она зарабатывала на жизнь, обмывая покойников, постоянно жевала корень аира, нарушая чавканьем тишину молитвенного дома, никогда не смотрела прямо в лицо и не здоровалась первой, а если и отвечала, то всегда с каким-то ядовитым подтекстом, будто заранее обвиняла соседа во всех смертных грехах. Ее не любили, ее сторонились, в ее виновность легко бы поверили.       — Она, — проронила Луна. — Марта Сибби слишком полюбила смерть. Вы думали, она заботится о мертвых телах, но только ли тела попадали ей в руки? О нет… души тоже. Смывая с покойных грязь, она срезала их волосы и закапывала у домов тех, кого хотела омыть следующим… а потом ей стало этого мало. Она решила закрывать ваш путь в Царствие Небесное. Она обратила взор на тех, кого все мы уважали, и смеялась, наблюдая, как семена ненависти прорастают в чистоте помыслов. Даже сейчас она жует эти семена, чтобы плюнуть их в губы дьяволу.       В зале воцарилась мертвая тишина, которую нарушало только ритмичное чавканье — челюсти Марты продолжали двигаться по инерции, перемалывая корень аира.       — Она жует! — вскрикнула Мэри Уоррен. — Видите?! Она шепчет имя моей матери! Она плюет в нас проклятиями!       Толпа взревела. Люди вскакивали со своих мест, опрокидывая тяжелые скамьи. Те, кто стоял рядом с Мартой, шарахнулись от нее, словно от прокаженной.       Ксенофилиус выглядел так, будто только что стал свидетелем сотворения мира.       — К ответу! — взвизгнул Пэррис, багровея от возбуждения. — Марта Сибби, покажите суду ваш язык! Покажите семена, что вы прячете за щекой!       Хаторн ударил молотком по столу так сильно, что тот едва не раскололся.       — Констебли! Взять ее! Обыскать ее дом и каждый дюйм земли под ее порогом! Если там найдутся волосы усопших — она не доживет до заката!       Невилл сорвался с места прежде, чем Хаторн закончил фразу, прорубая себе путь сквозь обезумевшую толпу и оттесняя плечом тех, кто уже тянул руки к горлу вдовы. Когда он схватил Марту за шиворот, она попыталась укусить его за руку, лязгнув зубами совсем рядом с запястьем.       — Стой смирно, сеятельница, — прорычал Невилл, заламывая ей локоть и таща за собой.       Тут же к нему рванулась толпа — обезумевшие прихожане пытались дотянуться до Марты, чтобы вырвать у нее клок седых волос или ударить по лицу.       — Назад! Именем закона и Господа, назад! — рыкнул Невилл, заставляя ближайших фермеров отшатнуться.       Двое других констеблей подошли к Саре Клойс и взяли ее под локти с неким почтением.       — Сестра Сара, — произнес один из них. — Мы сопроводим вас в уединение, пока дух ваш не будет очищен от навета Сибби.       Сара выглядела совершенно потерянной.       Ксенофилиус сиял так ярко, что от него будто вправду исходил свет.       Невилл потащил Марту к выходу, и толпа расступалась перед ним, изрыгая проклятия. Женщины плевали вдове вслед, мужчины замахивались кулаками — но как только мимо них проводили Сару, люди инстинктивно крестились и бормотали молитвы об исцелении яблони.       В дверях Невилл на мгновение обернулся, сдерживая беснующуюся толпу.       Луна стояла неподвижно, сложив руки на животе, и на ее губах играла легкая улыбка.

***

      Двери молитвенного дома со скрипом распахнулись, впуская внутрь поток сырого апрельского воздуха. Толпа хлынула наружу, следуя за Невиллом и его вопящей добычей.       Луна выходила последней, и у крыльца ее путь преградили трое братьев Нёрс — Сэмюэл шагнул вперед и рухнул на одно колено прямо в весеннюю грязь. Младшие тут же упали на колени следом за ним.       Это чуть не заставило Луну вздрогнуть, но она сдержалась, оставшись спокойной.       — Благослови вас Господь, девица Лавгуд! Вы увидели то, чего не разглядели эти ослепшие судьи… Вы спасли честь нашей фамилии… — Сэмюэл потянулся к ее руке, прижимаясь губами к кончикам пальцев.       Луна не отстранилась, позволяя ему коснуться своей ладони, глядя на склоненные головы братьев сверху вниз и лихорадочно просчитывая ходы. Поддерживать Нёрсов — злить Патнэмов. Отталкивать Нёрсов — злить их и их союзников.       Она не принимает ничью сторону.       — Вы обязаны не мне, но Провидению, которое направило мой взор, — тихо произнесла Луна. — Благодарите за это Господа.       Братья замерли, пораженные ее скромностью. Сэмюэл медленно поднялся с колен, вытирая испачканные в грязи ладони о полы камзола и глядя на Луну с еще большим почтением.       — К тому же, — продолжила она, — яд Сибби все еще течет в жилах тех, кого она заразила, и одному Богу ведомо, покинет ли их черная хворь… однако, молитвы всегда способствуют очищению. Молитвы и смирение, ибо сказано: всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад.       Сэмюэл снова склонил голову.       — Мы будем молиться, девица Лавгуд, — прошептал он. — И мы будем смиренны. Мы не потребуем ничего, кроме милости Божьей.       Луна едва заметно кивнула, краем глаза отмечая, что в десяти шагах от них Томас Патнэм, стоявший на верхней ступени крыльца, медленно расслабил сжатые кулаки.       — Идите с миром, — пропела она. — Идите и просите Господа о исцелении душ Сейлема.       Братья попятились, не смея повернуться к ней спиной, словно уходили от алтаря.       Луну охватило новое ликование — у нее получалось. Она действительно ими управляла. Они ей верили. Они верили каждому ее слову, и теперь все выглядело так, будто Ребекка и Сара, хоть и были виновны, но совершили грех не по своей воле. Патнэмы получали землю, Нёрсы — жизнь… и те, и другие были ей благодарны… а она просто рассказала красивую историю.       Как же это было потрясающе легко.

***

      Солнце опускалось за горизонт — на западе небо еще горело оранжевым, но с востока уже наползала лиловая муть. Облака висели низко, почти касаясь крыш, и в их разрывах проглядывала нежно-бледная лазурь. Капли падали с крыш с музыкальным звоном.       Крыльцо типографии Лавгудов напоминало алтарь языческого божества. У дверей стоял дубовый бочонок с отборным яблочным сидром и огромная корзина, накрытая белоснежным полотном, в которой обнаружились караваи свежего хлеба, круги домашнего сыра и несколько фунтов копченого сала. Рядом — десятки яиц в корзинках из бересты, связки сушеных трав, мешочки с мукой и даже пара теплых шерстяных одеял. Кто-то оставил у порога серебряный подсвечник. В стороне лежала аккуратно разделанная и завернутая в чистую мешковину оленья туша, к которой была приколота записка, написанная почерком Патнэма.       — «За ясность взора. Пусть этот дар укрепит ваши силы в борьбе с сеятелями», — прочитал Ксенофилиус. — Поразительно, правда?       Грех чревоугодия и необходимость блюсти пост уже никого не волновали — еще до суда на утренней молитве Луна рассказала прихожанам заранее приготовленную историю о черных птицах и голоде, так удачно ввернув цитату от Матфея, что кто-то начал искать в карманах хлебные корки или яблоки прямо в зале.       — Боже, — прошептала Луна, скрываясь в прихожей вслед за отцом, — Если бы я знала, давно бы попросилась в компанию к Энн просто чтобы перестать давиться пустой кашей.       — Ты видела это, Пандора? — Ксенофилиус восторженно обернулся к жене. — Наша девочка только что создала свой собственный культ прямо под носом у этого индюка Пэрриса!       — Признаю свое поражение, — усмехнулась Пандора. — Я просила ее быть настолько скучной пуританкой, чтобы сам дьявол зевнул, взглянув на ее чепец, но наша дочь решила стать богиней этого города. Действительно, если уж нам суждено жить в этом вертепе, то гораздо приятнее делать это в статусе небесных созданий, которым подносят лучших оленей, чем в статусе смиренных грешников, ждущих очереди на виселицу.       Луна прислушалась к себе в поисках чувства вины за судьбы Хиггинс и Сибби, но внутри ничего не отозвалось — легкая грусть и не более. Ей полагалось винить себя, ощущать бремя власти над душами, дрожать от ужаса или хотя бы плакать после пережитого, но ничего этого не было — только та самая едва заметная печаль и немного смущения. На фоне всепоглощающего облегчения и торжества эти ощущения попросту терялись.       Она бы жалела, если бы хорошо знала тех, кого обвинила. Если бы это был кто-то, кто ей симпатичен, как гуди Нёрс. Обвиненные же вдовы ее раздражали. Еще до начала безумия с ведьмами они обе приглядывались к Луне, бросали в ее сторону косые взгляды и шептали в спину что-то про ирландцев и про странности самой дочери Лавгудов, и если бы эти женщины получили возможность обвинить ее и выжить самим, они не колебались бы ни секунды, так почему она должна их оплакивать?       А если она правда чудовище, потому что ей не жаль, и потому что ей плевать, чудовище она или нет?       — Я пройдусь, — сказала Луна. — Вернусь к ужину.

***

      Сумерки опускались на город влажной пеленой. Туман лениво выползал из оврагов, обволакивая островерхие крыши домов и виселица на холме казалась костлявым перстом самой Судьбы, указующим в бездну. Ветер с побережья нес с собой запах соли и гнили.       Луна шла по зыбкой границе между светом и тенью, и ее серое платье почти сливалось с туманом. Мысли вертелись в голове роем призрачных мух, назойливым гулом нарушая покой: почему она не винит себя? почему она спокойна? почему она легко управляет людьми?       А что она должна была делать? Жертвовать собой? Ради чего? Ради того, чтобы душа осталась чиста?       Если бы ее обвинили в ведьмовстве и повесили, ей было бы без разницы, какая у нее душа. В жизнь после смерти, Царствие Небесное и геенну огненную Луна в целом верила, но даже если бы оказалась там — это была бы все равно уже не она. Не такая она, как здесь и сейчас.       Наконец, если бы этот проклятый молитвенный дом загорелся — она что, стала бы пропускать вперед этих противных теток? Она бы даже не смотрела на них, отталкивая всех и вырываясь наружу, и после не испытала бы ни капли стыда, только радость от того, что выжила… и страх от пережитого.       Может, то, что сейчас ее мучило, тоже было не виной, а страхом того, что могло случиться, но отступило?       И… разве этих вдов казнили? Пока они просто арестованы. Пока все просто арестованы. Может, Сейлем одумается…       …Луна чуть не споткнулась, озаренная идеей.       Они же ей верили. Они слушали каждое ее слово. Если они действительно выстроят ее культ… если она просто отвлечет их на что-то другое… им будет просто не до виселиц.       Это была игра на грани, но именно поэтому это было невероятно интересно, да и продлиться должно было недолго. До февраля осталось уже меньше года. Сразу же после тринадцатого числа Лавгуды исчезнут, возможно, попутно освободив арестованных — им же уже будет все равно, что о них скажет община, они не собирались оставаться жить в Сейлеме…       И пока длится этот год, здесь вправду может воцариться культ богини Луны.       — Луна?       Туман был таким густым, что она увидела Невилла, только когда он остановился в нескольких шагах. Все еще погруженная в мысли, Луна рассеянно кивнула.       — Ты опять гуляешь без плаща, — негромко сказал он, опуская ей на плечи теплую ткань.       Луна посмотрела на его плащ. Потом подняла глаза на лицо, фокусируя взгляд.       Если Невилл в своем новом статусе констебля поможет ей… она же уже показала всем публично, что его не касаются козни дьявола…       Он бережно расправил шерстяную ткань на ее плечах, задержав ладони так, словно хотел передать ей все свое тепло.       — Ты опять улетаешь куда-то далеко… Иногда мне кажется, что если я не привяжу тебя к себе вот так, ты просто растворишься в небе.       — Нам нужно поговорить, — быстро прошептала Луна.       Не задавая вопросов, Невилл скользнул по темным провалам окон ближайших домов опытным взглядом охотника и увлек ее за собой к зданию старой солеварни, к берегу, где начинались мостки частных причалов. Там стояла недостроенная лодочная сарая — это место принадлежало его семье, и все знали, что он часто проверяет там порядок, так что их уединение здесь выглядело как обычная прогулка обрученных, прячущихся от строгого взора родителей — грех по меркам общины, но понятный и человеческий грех, не вызывающий подозрений в колдовстве.       Остов будущей лодки в полумраке напоминал скелет огромного кита. Внутри пахло свежей стружкой, смолой и солью.       — Здесь нас не услышат даже крысы, — сказал Невилл, остановившись. — Говори.       Луна указала глазами на убывающий полумесяц.       — Обычно богинями луны принято считать Артемис и Гекату — среди древних греков; римляне же дали Артемис имя Диана, но еще до того, как они переняли верования Греции, в Риме на Авентинском холме стоял храм Луны. О ней почти не осталось мифов, но люди трепетали перед ней, и ее храм всегда сгорал последним. Когда Рим объяло пламя при Нероне, Авентинский храм Луны стоял до самого конца, будто огонь не смел ее коснуться.       Невилл моргнул.       — Ты что, просто хотела рассказать о римском холме и богине, которой больше никто не молится?       — Пока никто! — Луна цепко схватила его за руку. — Представь себе, что в Сейлеме появится… богиня. Или святая. Как хочешь назови, но ей будут верить, и пока ей будут верить… пока будут заглядывать ей в рот… они будут слишком заняты! Они никого не убьют. Они будут бояться, обожать, трепетать, искать пособников дьявола и даже находить их, но самое большее, что они сделают — запрут этих ведьм в темнице! И то на время… понимаешь? Они хотят не столько крови, сколько зрелища! Они хотят верить во что угодно — в ведьм, в святых, в дьяволов, в спрутов с лицами младенцев… в семена зла у порога…       — Ты… — его голос надломился, став едва слышным. — Ты говоришь о себе. Ты хочешь, чтобы этим зрелищем стала ты.       — Да! — Луна подалась ближе. — Я уже им стала, но это только начало… и все равно! Ты их видел? Они же стали лучше относиться к гуди Нёрс и гуди Клойс? И этот дурацкий пост — его отменили! Их уже не пугает грех чревоугодия, их пугают тени черных птиц!       Невилл тяжело кивнул.       — Еще неделю назад стражники плевали в их сторону и забывали принести им даже миску пустой похлебки, а теперь боятся даже косо посмотреть на них и передают им чистую солому и лишние одеяла…       — Да! — восхищенным шепотом вскричала Луна, хватая его за руки. — Но этого мало, им нужно еще! И они получат еще! Если ты поможешь мне, будет проще… Ты же мне поможешь?       Невилл коротко усмехнулся, притягивая ее к себе.       — Луна, я твой муж перед Богом и людьми, через месяц или прямо сейчас. Если ты скажешь выпустить их всех завтра на рассвете — я открою двери тюрьмы. Если скажешь объявить твое слово законом выше Библии — я сделаю это на площади. Но тебе нужно быть…       — Осторожной, я знаю! — перебила его Луна. — О, я все это знаю. Народ всегда принимает видимость за сущность! Если ты кажешься святым — ты святой. Если ты кажешься сильным — ты сильный. Если я буду молчать там, где они ждут крика, и улыбаться там, где они ждут молитвы, их разум даст осечку, они перестанут понимать правила, а когда человек перестает понимать правила, он начинает подчиняться тому, кто выглядит уверенно… а я буду выглядеть уверенно! Люди ненавидят тех, кто их пугает, но обожают тех, кто избавляет от страха… а я напугаю их до дрожи, но дам им надежду! Черные тени не влетят внутрь, если они будут есть мясо… спрут не сядет на плечо, если не промолчат, видя несправедливость… ты видел, как Патнэм постоянно дергает плечом? Ты видел, как Нёрсы стояли передо мной на коленях?       — Тогда что я должен делать? — просто спросил Невилл.       — Говори им, — Луна слегка его встряхнула. — Говори всем! Все знают, что я всегда была не от мира сего, и что ты — честный человек. Тебе верят, а когда ты не пошевелился… ты же видел, я указала в твою сторону на тот желтый дым. Они осознали, что козни дьявола тебя не касаются… и ты будешь рассказывать им, что твоя невеста — ангел небесный. Что ты иногда видишь, как мои волосы светятся… что на мои руки садятся голуби… что черствый хлеб стал свежим от моего прикосновения… говори обо мне с таким обожанием, чтобы они сами в меня влюбились!       — Ты думаешь, мне будет трудно? — он тихо рассмеялся. — Я и так вижу, как твои волосы светятся. Для меня ты уже давно святая. Я просто начну говорить об этом вслух.       Луна даже подпрыгнула на носочках от возбуждения.       — Потрясающе! Но говори только о… чем-то чистом. Хорошем. Светлом. Самом простом. Как от меня пахнет цветущими яблонями по утрам, как я молилась и от этого выздоровела кошка или овца, как у тебя прошла головная боль от моего взгляда… это мелочи и это невозможно проверить, и это совсем не похоже на зло. Им нужно что-то доброе! Это же логично: если в Сейлеме поселилось зло, этому злу должно появиться противодействие! Запомни, что я сказала, и ври им так вдохновенно, как только можешь!       Осторожно Невилл взял ее за плечи, останавливая восторженную пляску и заставляя замереть.       — Мне не придется врать. Ни единого слова. От тебя правда пахнет весной, даже когда на улице ледяной дождь, и у меня действительно проходит любая боль от твоего взгляда. Я просто позволю им увидеть тебя моими глазами, и этого будет достаточно, чтобы они ослепли от восторга.       Ее охватило такое торжество, что это просто не умещалось внутри, и, не сдержав порыва, Луна подалась вперед, приподнялась на носочки и коснулась губами его губ.