Время ведьм

— Я считала, что четверги священны.

— Обычно да…

— Но, думаю, в мире, где нет ничего святого, нет смысла устраивать четверги.

© Джон Апдайк «Иствикские ведьмы»

            Туман пришел с утра и не собирался уходить — лежал на улицах ватной периной, скрадывая звуки и размывая очертания домов.       Луна вышла из дома, когда колокол на церкви пробил десять — Пандора отправила ее за солью и перцем, чтобы было чем приправить ужин. После того как пост официально отменили, Лавгуды ели мясо почти каждый день — оленина от Патнэма, копченое сало от неизвестных доброжелателей, свежий хлеб, яйца, сыр. Они и так не жаловались на недостаток денег, но теперь на еду почти ничего не тратили.       В лавку оставалось шагов двадцать, когда Луна увидела компанию парней — они толпились у крыльца, загораживая вход. Сыновья фермеров с соседних наделов, с которыми Невилл когда-то вместе гонял в лес за дровами, пил эль в таверне и делил скамью на мужской половине. Невилл тоже был среди них — стоял чуть в стороне, опираясь плечом на столб крыльца, и слушал, что говорят остальные. На поясе у него висел ключ, который он носил теперь так же естественно, как другие носят поясные ножи.       Луна не хотела подслушивать, но прежде чем сама себе объяснила, почему так вести себя плохо — скользнула в подворотню между домами, прижалась спиной к дереву и замерла, превратившись в слух.       — Невилл, — донесся до нее голос — кажется, Джонатан Карвер. — Ты с ней почти муж и жена. Скажи нам… она правда все это видит? Спрута того? Мух?       Невилл помолчал, прежде чем ответить.       — Она видит не глазами. Она… чувствует. Как человек чувствует, что дождь будет, еще до того, как тучи соберутся.       — Это дар, — благоговейно прошептал кто-то из парней. — Откуда у нее такой дар?       — Не знаю, — честно ответил Невилл. — Знаю только, что она всегда была такой. Еще детьми играли — она могла сказать, где искать грибы, и грибы там были. Могла предсказать, какой теленок родится. Мы тогда не думали об этом. Просто… она такая.       — Она добрая, — подал голос другой парень, Сэмюэл Бейли. — Я помню, прошлой зимой, когда у нас корова заболела, мать послала меня за помощью к ветеринару, а он отказался — боялся, что зараза перекинется на его скот. А Луна… она просто пришла сама. Увидела, что мы в беде, и пришла. Травы какие-то принесла, поила корову из своих рук. И корова выжила.       — Моя мать говорит, что от нее исходит свет, — добавил Карвер. — Когда она мимо проходит, даже в пасмурный день, будто солнце выглядывает. Я раньше думал — бабьи сказки. А теперь…       — А теперь? — спросил Невилл.       — А теперь думаю, что матери видят то, чего мы не замечаем.       Луна закрыла рот ладонью, пряча смешок — они сами… они сами в это верили. Невиллу даже не нужно было их в чем-то убеждать. Она была права, они хотели чего-то светлого, и этот свет появился в ее обличье!       — Ее волосы… — вдруг голос Невилла стал искренне мечтательным. — Они у нее правда светятся. Знаете, вчера… я видел, как она расчесывала волосы у окна. Свечи уже догорали, но в комнате было ясно, как в полдень.       — А голос? — почти благоговейно спросил Гилберт. — Она же словно не говорит, а ручей по камням бежит.       Невилл медленно прикрыл глаза, и на его лице отразилось такое выражение, будто он слышал эту музыку прямо сейчас.       — Ее голос… это как если бы сама весна звала тебя по имени. Когда она говорит со мной в сумерках, кажется, что весь шум мира затихает. Если она скажет мне идти в огонь — я пойду, и клянусь вам, огонь меня не тронет, пока ее слова звучат у меня в ушах.       — Проклятье, Невилл… — Джонатан Карвер с силой ударил кулаком по ладони. — Мы же вместе с тобой в лесу замерзали, вместе на пастбищах спины гнули… Почему тебе? Почему тебе досталось это… это солнце?       Не выдержав, Луна осторожно и как можно незаметнее выглянула из укрытия.       Невилл буквально светился собственническим торжеством.       — Я бы полжизни отдал, чтобы на меня так смотрели, — продолжал Джонатан, понизив голос. — Чтобы от меня пахло не потом и дегтем, а яблоневым цветом, потому что она коснулась моего плеча…       — Я понимаю, — вдруг в голосе Невилла прозвучала какая-то незнакомая хриплая страсть. — Вы думаете, я охраняю ее от дьявола? Нет, парни. Я охраняю ее для себя. И если кто-то из вас решит, что может смотреть на нее слишком долго… помните, что ангелов защищают мечи.       Парни притихли. Карвер сплюнул под ноги.       Луна прижалась лбом к шероховатой стене.       В целом, он говорил правильно… создавал правильный образ… но, черт, это звучало слишком… слишком. Просто слишком. Она и раньше знала, что он в нее влюблен, но это было… как факт. Это не казалось чем-то особенным, как не казалось особенным то, что ее обожают родители. Ксенофилиус был ее отцом, Пандора — матерью, а Невилл — сначала лучшим другом, а потом женихом. Они целовались, он говорил ей, что чувствует, но…       — Рядом с ней время течет иначе, — негромко продолжил Невилл. — Когда она кладет голову мне на плечо, я перестаю слышать шум ветра и скрип старых половиц. Мир просто… замирает. Остается только она.       — Господи… — прошептал Бейли. — Слышите? У него голос дрожит. Невилл, ты же никогда не врал… Неужели и правда — тишина?       Невилл лишь коротко кивнул, и его взгляд стал еще более отстраненным.       — В ее присутствии даже самый черствый хлеб становится сладким, а старая вода в кадке — чистой и холодной, как из горного ключа. Вы говорите — яблоневый цвет? — он рассмеялся с таким превосходством, что парни невольно подобрались. — Это лишь тень того, чем она пахнет на самом деле. Это запах рая до грехопадения.       — Рай… — повторил Гилберт с мучительной жаждой. — Невилл, скажи… если она просто коснется меня… моя рука, которую я подвернул на лесопилке… она перестанет ныть?       — Когда она берет меня за руку, — голос Невилла окреп, наливаясь тяжелой мужской силой, — я чувствую, как из моей души уходит вся гниль. Вся злоба, что копилась годами, все обиды — все просто вымывается светом. Ее кожа такая тонкая, что сквозь нее виден этот свет.       — Она прозрачная? — воскликнул Питер, крестясь дрожащей рукой. — Как ангел на витраже? Невилл, как ты вообще смеешь к ней прикасаться?!       Невилл медленно поднял свои ладони и посмотрел на них так, словно видел там невидимое клеймо благодати.       — Я прикасаюсь к чуду каждый день, — прошептал он. — И каждый раз мои руки дрожат, как у мальчишки. Я готов умереть за нее десять раз, просто чтобы она еще раз назвала мое имя своим певучим голосом.       Луну бросило в дрожь.       Это было… не совсем то, что она себе представляла. Она думала, он скажет нечто вроде «вы знаете, у нее волосы светятся» или «представляете, она печет такой хлеб, что от одного запаха становится легче на душе и перестает болеть голова», а он… заговорил о ней как о женщине. Он же даже не описывал чудес, он просто… просто говорил о чувствах. Просто это так звучало, что парни сочли ее святой, потому что она была более чем убедительна в молитвенном доме и на суде; если бы ничего этого не было, за такие описания Невилла просто назвали бы влюбленным дураком и все… потому что он говорил то, что думал.       Они собирались пожениться, тут же напомнила себе Луна. Это естественно. Они станут мужем и женой, будут жить вместе, и…       …спать в одной постели без той дурацкой доски… рядом… близко… очень…       Воображение услужливо нарисовало недавнюю картинку Невилла без рубашки. И без овец. Без ничего.       А если он тоже о ней так думал?       Луна даже вздрогнула от этой мысли — хотя и это было естественно и логично, до сих пор ей как-то не приходило это в голову. Она представляла себе его, но… она много чего себе представляла. Папа говорил, что у нее быстрый живой ум, что она гений, и что это нормально. Что бы ни возникало в ее разуме, это было нормально, включая обнаженный торс, спину и все остальное Невилла Лонгботтома. Чужой разум же оставался для нее скрыт и обычно мало интересовал, но… если он в нее влюблен, если знает, что они поженятся — из этого следует вывод, что он тоже рисовал в воображении разные картинки с ее участием.       Это же элементарно, почему она не поняла раньше?       Постепенно парни разошлись. Звук сапог затих в сыром тумане. Невилл остался стоять на крыльце, засунув большие пальцы за пояс с ключами и глядя куда-то в пустоту улицы.       Луна еще раз окинула его взглядом и медленно вышла из укрытия, старательно делая вид, что просто идет в лавку. Она ничего не слышала. Она просто должна купить соль. Перец. Хлорид натрия. NaCl. Ионная связь. Кубическая сингония. Плотность 2,16 г/см³. Пиперин. Алкалоид, ответственный за жгучесть. Температура плавления 128°C.       …вчера у него были горячие руки. И сегодня должны быть горячие, с чего ему остывать, он же живой…       …и не только руки…       — Луна?       Его голос разрезал тишину тумана, и формулы мгновенно рассыпались.       Луна подняла глаза. Невилл стоял на ступеньку выше и смотрел прямо на ее губы.       — Мне нужен хлорид натрия, — выпалила она, не подумав. — Мама просила купить. И пиперин… то есть, перец.       Он медленно сошел на одну ступеньку вниз, так что его лицо оказалось совсем близко.       — Хлорид натрия? Луна, ты в порядке?       — Соль, — уверенно сказала она. — Хлорид натрия… это соль. Слушай, у тебя правда руки дрожат, когда ты ко мне прикасаешься?       Рука Невилла замерла в дюйме от ее локтя — он хотел то ли поддержать ее, то ли забрать корзинку, то ли просто дотронуться, но остановился, услышав вопрос.       — Ты… Значит, ты все слышала.       Луна кивнула. Он медленно развернул ладонь к ней — открыто и почти беспомощно.       — Да. Дрожат. Ты сама видишь. Я могу удержать взбесившуюся лошадь, могу не выпустить оружие, если в меня ударит молния… но когда я думаю, что ты — моя, и что скоро май…       — Тогда что? — спросила она с жадным интересом. — Что тогда происходит?       Его зрачки расширились, практически поглощая радужку, несмотря на серый свет тумана. Выше воротника по шее разлился жар.       — Тогда… — голос Невилла окончательно сорвался на хрип. — Тогда внутри все превращается в порох. Одна искра — и меня нет. Когда я думаю о том, что я смогу… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы слишком грубо, — …что я смогу касаться тебя, когда захочу.       — Боже, — протянула Луна. — Ты действительно тоже об этом думаешь.       Невилл вздрогнул.       — Ты… Ты говоришь об этом так, будто мы обсуждаем погоду. Но если бы ты знала… если бы ты только видела, что я себе представляю…       В теории она это знала, но к щекам все равно прилил румянец. Особенно когда собственное воображение снова вспыхнуло, подставляя одну картинку за другой.       — Я тоже… Даже без овец… зачем они там нужны… просто купи мне хлорид натрия, пожалуйста! — почти впихнув ему в руки корзинку, Луна отступила назад.       — Овец? — усмехнувшись, переспросил Невилл. — Клянусь, в моих мыслях не было ни одной овцы. При чем тут овцы?       — Потому что ланолин густеет при температуре ниже сорока градусов, — пробормотала она. — Это затрудняет очистку сырца. А поскольку оптимальная влажность шерсти — двенадцать процентов, в помещении становится очень жарко. А когда жарко, человек раздевается.       Невилл моргнул. Один раз. Другой.       Наконец на его лице расплылась такая торжествующая улыбка, что Луне захотелось швырнуть в него корзинкой, и она пожалела, что отдала корзинку ему. Но не отнимать же, чтобы швырнуть?.. Они взрослые люди, их могут увидеть. Пока вокруг было пусто и со стороны все выглядело более чем прилично — жених и невеста разговаривают у лавки… но ни доброй пуританке, ни тем более святой богине не подобает ничем швыряться.       — Купи мне соль и перец, — распорядилась она, подражая тону Пандоры — так мать диктовала отцу, что нужно сделать. — Я подожду возле дуба у края площади.       Не дожидаясь ответа, Луна грациозно развернулась и скрылась в тумане.

***

      Торжествующая улыбка никак не хотела сползать с лица.       Овцы.       Она думала о нем голом, и в ее мыслях были овцы.       Невилл прислонился к прилавку и закрыл глаза на секунду, давая себе мгновение, чтобы просто… пережить это. Она представляла его без рубашки. Она думала о том, как в помещении становится жарко, и человек раздевается. Конкретный человек. Он.       — Невилл? С вами все в порядке?       Гуди Хопкинс, жена лавочника, смотрела на него с беспокойством. Невилл моргнул, возвращаясь в реальность.       — Соль, — сказал он. — Мне нужна соль. И перец.       — Соль и перец, — повторила она, принимаясь отмерять товар. — Для вашей матушки?       — Для Луны, — ответил он, и одно это имя заставило улыбнуться снова. — Для моей невесты.       Руки гуди Хопкинс мелко задрожали.       — Для девицы Луны… — это прозвучало как молитва. — Для той, чьи очи видят сквозь дерево и камень…       — Да, — согласился Невилл. — У нее удивительные глаза. Иногда мне кажется, что в них отражается небо. Чистое, без единого облачка.       С самого начала он принял именно эту тактику, зная, что притворяться не умеет — одно дело прикинуться, что не замечает, как рабочие Патнэма передвигают границу на меже, и другое — говорить что-то так же уверенно, как Луна. Как бы он ни старался, он не умел, и поэтому решил просто говорить правду. Оказалось, это действовало даже лучше, чем если бы он пытался описывать сотворенные Луной чудеса.       — Она вчера… она спасла нас всех, — прошептала лавочница, лихорадочно завязывая мешочек с солью. — Истинно, Господь отметил ее, а через нее — и вас, раз позволил рядом стоять.       — И еще… — он замялся на мгновение. — Дайте мне фунт засахаренного имбиря. Самого лучшего, что у вас есть.       Гуди Хопкинс кивнула так истово, что чепец едва не свалился на прилавок.       — Имбирь… золотой имбирь для светлой девы! — запричитала она, дрожащими руками доставая из банки самые крупные и прозрачные на свету кусочки в сахарной пудре. — Конечно, мистер Лонгботтом! Пусть вкусит сладости после такой-то горечи, что ей узреть довелось…       Пока лавочница заворачивала имбирь в вощеную бумагу, Невилл снова провалился в свои мысли.       Луна представляла его голым.       Луна, которая знает все о движении планет, о латинских хартиях, о химии и физике и о том, как течет сок в старых яблонях, — она потратила время на то, чтобы представить себе его без рубашки. И чтобы объяснить это себе, приплела каких-то овец и температуру плавления ланолина.       Расплатившись, Невилл сложил свертки в корзинку и вышел из лавки.       Туман окутал его сразу же, влажный и холодный, но внутри было жарко. Он представил, как она будет есть этот имбирь — как оближет губы от сладкого сока, как прикроет глаза от удовольствия, как улыбнется той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивается…

***

      Луна внимательно смотрела на дуб.       Quercus alba. Плотность древесины составляет около семисот пятидесяти килограммов на кубический метр. Древесина тяжелая и устойчивая к гниению — именно поэтому из него делают корабли, бочки для виски и гробы. Интересно, знает ли этот дуб, что из его сородичей строят суда, которые пересекают океан? Что его братья плавают по морям, о которых он может только мечтать, вглядываясь в горизонт?       Если спилить этот дуб — можно сосчитать годичные кольца. Каждое кольцо — один год жизни. Толстое — хороший год, много солнца и влаги. Тонкое — засуха, холод, болезни. Так можно прочитать всю историю дерева. Интересно, можно ли так прочитать историю человека? У людей нет годичных колец, но есть морщины, есть шрамы…       У Невилла тоже есть шрамы.       Один на левом колене. Ему было семь лет, он полез на дерево, чтобы достать для нее заброшенное гнездо, сорвался и разодрал ногу о сук.       Два года назад на окраинные фермы нападали индейцы, и хотя он еще был совсем мальчишкой, все равно брал в руки отцовский мушкет. На его предплечье остался ожог от пороха — прошлым летом Луна заметила темное пятно, когда он засучил рукава на сенокосе.       Порох — это смесь селитры, серы и угля. Селитру выделяют из навоза — выщелачивают, выпаривают и кристаллизуют. Процесс долгий и вонючий. Серу привозят из Италии или Сицилии, иногда находят возле вулканов, но в Массачусетсе вулканов нет. Уголь — самый простой, жги березу и мели в пыль. Три части селитры, одна часть серы, одна часть угля.       Когда Невилл заряжал мушкет, он откусывал кончик патрона зубами, высыпал немного пороха на полку, а остальное забивал в ствол вместе с пулей. У пороха противный металлический привкус. Потом искра, огонь, грохот — и пуля летит. Если, конечно, порох не отсырел. В тумане порох отсыревает быстро.       И он стоял в таком же тумане, прижимая к плечу приклад и вглядываясь в серую мглу в поисках теней… Индейцы умеют двигаться бесшумно, сливаясь с лесом. Они знают эти леса лучше, чем колонисты знают свои поля, могут пройти там, где белый человек сломает ногу и жить на том, от чего житель Сейлема умер бы с голоду.       Но порох есть порох. Пуля есть пуля. Индейцы тоже умирают от свинца.       У Невилла были шрамы и от стычек. Как минимум один. Когда индейцы подходили к границе выгона, он уходил в дозор вместе с отцом, и однажды вернулся с туго перебинтованным плечом. Тогда он сказал, что просто зацепился за колючий кустарник, но по глазам Алисы было видно, что кустарник имел железный наконечник.       Если наконечник застрял в плече, его надо было вырезать ножом, раскаленным в огне, чтобы не загноилось. Кто резал? Фрэнк? Или он сам, глядя, как кровь течет по руке?       Стрела могла быть отравлена — некоторые племена используют яды. Тогда рану нужно было прижигать, иначе смерть наступила бы за сутки. Прижигать — значит, прикладывать раскаленное железо, и боль такая, что можно потерять сознание… но Невилл выдержал бы. Он вообще много терпит.       Интересно, какой формы у него этот шрам? Круглый, от прижигания, или рваный, от ножа? Наверное, красивый. В смысле — интересный.       — Луна?       Луна вздрогнула и повернулась.       Невилл стоял в двух шагах, держа корзинку и глядя на нее одновременно с тревогой и нежностью.       — У индейцев нет селитры, — сказала она. — Им приходится полагаться на луки, а наконечники из железа они получают через обмен. Это делает их зависимыми от наших поставок, но в лесу, где видимость меньше десяти ярдов из-за тумана, стрела эффективнее мушкета. Она не дает вспышки, которая ослепляет стрелка.       — Луна? — он качнул корзинкой, пытаясь привлечь ее внимание к реальности. — При чем тут индейцы? Мы же… мы про соль говорили. И про овец. И я купил тебе имбирь… в сахаре.       Луна моргнула и невольно улыбнулась — это было так мило. Имбирь… в сахаре… Он почти ее муж, он о ней заботится, это нормально, но дело было в другом. Она сама не могла сказать, в чем.       — Сейчас шум мира затих? — спросила Луна. — Хотя еще не сумерки, но туман почти считается.       — Затих, — Невилл медленно опустил корзинку на траву у корней дуба. — С того момента, как я увидел тебя в конце улицы, в мире не осталось ни единого звука.       — И от меня пахнет, как в раю до грехопадения? — Луна склонила голову набок, внимательно глядя на него. — Яблоневым цветом?       — Луна… — вырвалось у него с какой-то мучительной нежностью. — Да. Пахнет.       Луна потерла розовеющие щеки.       — И ты представлял меня без овец? То есть… понимаешь, да?       Краска залила его лицо, шею и ушла куда-то под воротник куртки.       — Да, — ответил Невилл. — Я думаю об этом каждую ночь. Каждый раз, когда закрываю глаза.       Луна посмотрела на него. Потом на корзинку. Потом на дуб. Потом опять на него.       — Давай поженимся в конце апреля?       Его глаза немного расширились.       — Хоть в ближайший четверг. Оглашения же зачитаны.       Луна медленно кивнула.       — Тогда в четверг. В четверг как раз будет хорошая погода. Сегодня утром ласточки летали высоко, лепестки одуванчиков на выгоне были полностью раскрыты, а у меня шелковистые волосы, несмотря на туман.       Невилл издал короткий восхищенный смешок, качая головой.       — Ты только что назначила день, когда я стану самым счастливым человеком в колонии, так, будто мы договорились о поставке зерна.       — Я просто подумала… какая разница, когда? — Луна окинула его взглядом с ног до головы. — И… что мне интересно… узнать. Посмотреть. Без овец.       Невилл на мгновение зажмурился, и на его губах расплылась та самая собственническая, жаркая и абсолютно счастливая улыбка, и ей снова захотелось швырнуть в него за это корзинкой, но он сделал шаг к ней, взял за руку и прижал ее ладонь к своей груди.       — В четверг вечером, Луна Лонгботтом, я обещаю, что результат превзойдет все твои расчеты.       — Отлично, — тихо сказала Луна, не отводя взгляда. — Договорились.