Время ведьм

Но сколько любви, когда об этом думаешь, не о партнере, а о собственном обнаженном теле, которое предстанет его взору: о лихорадочном возбуждении, сбрасывании одежды, когда, в конце концов, остаешься самой собой.

© Джон Апдайк «Иствикские ведьмы»

      Невилл проснулся задолго до рассвета.       Солнце еще не взошло, но он уже лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и пытаясь осознать, что происходит. Сегодня. Сегодня она станет его женой.       Перевернувшись на бок, Невилл уткнулся лицом в подушку и застонал — тихо, чтобы никто в доме не услышал.       Боже. Луна. Его Луна.       В голове одна за другой вспыхивали картинки — ее волосы, рассыпанные по подушке (он никогда не видел, но представлял), ее глаза, смотрящие на него снизу вверх, ее губы, когда она сказала «без овец»…       Невилл зажмурился и попытался думать о чем-то другом. О погоде. О скотине. О том, что нужно проверить засовы в тюрьме перед уходом.       Не помогало.       Она будет его женой. Сегодня вечером они лягут в одну постель — без доски, без свидетелей, без запретов. Он сможет касаться ее. Сможет целовать. Сможет…       — Черт, — прошептал он в подушку.       Тело горело. Он представил, как расстегивает ее платье — это дурацкое серое пуританское платье с миллионом крючков и застежек. Как она открывается ему — сначала плечи, потом спина, потом…       — Невилл! — голос Августы из-за двери заставил подскочить. — Ты уже встал? Солнце скоро взойдет!       — Да, бабушка, — хрипло отозвался он. — Уже встаю.       Сев на кровати, Невилл опустил голову и посмотрел на свои руки — совсем чуть-чуть, но пальцы дрожали.       Интересно, о чем Луна сейчас думает? Сидит в своей комнате, смотрит в окно на восход, перебирает в уме какие-нибудь научные факты про гравитацию или фотосинтез, или тоже… тоже представляет?       Тогда она покраснела. Луна, которая может часами рассуждать о температуре плавления свинца, не моргнув глазом, покраснела как обычная девчонка.       Значит, и она думает.       Он представил себе это — Луна, лежащая в своей кровати, глядящая в потолок и думающая о нем. О том, что будет сегодня вечером. О том, как он снимет с нее платье. О том, как…       Невилл резко встал, подошел к умывальнику и плеснул себе в лицо ледяной водой.       Нельзя. Нельзя сейчас об этом думать, иначе он не доживет до вечера. Иначе сгорит прямо на пороге ее дома.       В железной поверхности отразилось его раскрасневшееся лицо и лихорадочный блеск в глазах.       — Ты женишься, — сказал он себе. — На самой красивой, самой умной, самой невероятной девушке в этой колонии. И сегодня вечером… сегодня вечером она будет твоей.       Отражение ухмыльнулось ему в ответ.       Сегодня он женился на гениальной девушке, которая подчинила себе целый город, которая была прекраснее всех женщин в этой колонии, которая знала о звездах больше, чем любой проповедник, и которая хотела его.       — Господи, — прошептал Невилл. — Помоги мне дожить до вечера.

***

      Утро четверга выдалось таким, каким апрель почти никогда не бывает в Новой Англии.       Ночью прошел дождь, но к рассвету тучи разошлись, и солнце взошло над Сейлемом в полной своей красе — золотое, теплое, почти майское. Оно заливало улицы таким ярким светом, что люди, отвыкшие от этого за долгие месяцы серости, щурились и терли глаза, выходя на пороги.       Туман исчез совершенно — только над болотами, далеко за окраинами, еще клубилась легкая дымка, но и та таяла на глазах. Из-под прошлогодней травы на обочинах пробивались первые островки свежей зелени. На ивах у ручья лопнули почки, выпустив серебристые сережки. Где-то в кустах заливисто и радостно пел дрозд.       По улицам текли ручьи талой воды, и в них отражалось небо — такое синее, какого не видели в Сейлеме с прошлого лета.       Невилл шел к Лавгудам, и внутри все переворачивалось, делая кульбиты. В гостиной типографии уже должен был ждать мировой судья Корвин — Невилл сам бегал к судье вчера вечером. Оглашения, зачитанные трижды в молитвенном доме, давали им полное право на брак, и хотя Корвин сначала заикнулся о «положенном сроке до мая», Невилл сказал, что Луна утверждает, что в четверг небо будет ясным, и после этого ни единого возражения у судьи не осталось.       Также он заранее договорился и с отцом, что они с Луной сразу уедут в старый дом — когда хозяйство расширилось, Лонгботтомы построили себе новый, большой, а первый дом, с которого начиналась их ферма, остался стоять в глубине сада. За месяц Невилл привел там все в порядок: перестелил полы, починил камин и привез мебель. Телега, застеленная чистой соломой и покрытая домотканым ковром, уже ждала за углом.       Зайти.       Сказать «Да».       Увезти ее.       Все.       На повороте к общинному выгону его встретила та самая компания из лавки — Джонатан, Сэмюэл и Гилберт привалились к плетню, и если еще неделю назад они бы поприветствовали его грубыми шутками и хлопками по плечу, вымогая эль, то сегодня молчали, и это молчание настораживало.       Карвер медленно снял помятую шляпу.       — Невилл, — негромко позвал Сэмюэл. — Ты это… береги ее.       Невилл остановился, и ключи на поясе тяжело ударили по бедру.       — Я всегда ее берег, Сэм.       — Нет, ты не понял, — Карвер сделал шаг вперед. — Сегодня ночью… у нас в хлеву отелилась корова. Мертвым. А под утро — в тумане — я видел, как над вашим будущим домом птицы кружили. Белые.       Внутри Невилла все запело от восторга — как же легко Луна приручила их одними рассказами про спрутов и призрачных мух. Просто одними словами. Ей даже не пришлось ничего делать. Это казалось какой-то магией, и он бы всерьез заподозрил, что это магия, если бы не знал правду.       — Птицы летят туда, где светло, — негромко сказал Невилл. — Я не знаю, что они там видели, но знаю, что когда захожу в этот дом, у меня в груди становится так тихо, будто я уже на небесах. Я каждое утро просыпаюсь с мыслью, что не достоин даже того, чтобы она на меня посмотрела, и если я хоть раз заставлю ее плакать, то сам приду на площадь и засуну голову в петлю.       Сэмюэл Бейли судорожно сглотнул.       — Мы верим тебе, — прошептал Гилберт, непроизвольно потянувшись рукой к груди, будто хотел перекреститься. — Раз она выбрала тебя… значит, в тебе тоже есть этот свет.       — Во мне его нет, — честно ответил Невилл, поправляя пояс. — Но она отражается во мне, как солнце в луже, и я сделаю все, чтобы эта лужа не высохла.       Коротко кивнув им, он двинулся дальше. За его спиной воцарилась абсолютная благоговейная тишина.       Кожей Невилл чувствовал, как их взгляды сверлят ему лопатки.

***

      — Входи, Невилл, — торжественно провозгласил Ксенофилиус, встретив его на пороге. — Ты пришел вовремя.       Августа восседала в кресле в гостиной, как на троне. Фрэнк коротко кивнул при виде сына. Алиса и Пандора тихо говорили о чем-то у окна.       Невилл видел только Луну — она сидела за столом, где уже лежали чистые листы контраста и стояла чернильница.       — Все в сборе, — сухо проговорил судья Корвин, поднимаясь с места и поправляя накрахмаленные манжеты. — Согласно законам колонии Массачусетского залива и воле общины, мы собрались здесь, чтобы закрепить гражданский договор между Невиллом Лонгботтомом и Луной Лавгуд.       Перед ними развернулся свиток пергамента.       — Мистер Лонгботтом, — Корвин обратился к Невиллу, — подтверждаете ли вы свое намерение взять в жены девицу Луну, обеспечивать ее, защищать и делить с ней плоды трудов своих до конца дней ваших?       Невилл посмотрел в огромные ясные глаза Луны.       — Подтверждаю.       — Девица Луна, — судья перевел взгляд на невесту, — подтверждаете ли вы свое согласие стать женой мистера Лонгботтома, следовать за ним и хранить верность этому союзу?       — Подтверждаю, — певуче ответила Луна.       Корвин пододвинул к ним чернильницу.       — Тогда поставьте свои подписи. Сначала муж.       Невилл взял перо и уверенно расписался, ставя точку так, что брызги чернил едва не долетели до края стола. Следом перо взяла Луна, и вывела свое имя каллиграфическим почерком. Когда она закончила, Корвин посыпал бумагу песком, сдул его и, согласно обычаю, взял в руки тяжелую печать.       — Именем закона, — провозгласил он, с силой опуская печать на воск, — я объявляю вас мужем и женой. Что закреплено на бумаге, то закреплено на небесах.       В гостиной на мгновение стало так тихо, что было слышно, как трещит полено в камине.       — Теперь, — Корвин замялся, следуя последней формальности, — согласно традиции, вы должны скрепить договор при свидетелях.       Союз должен был быть скреплен рукопожатием, и Невилл, протянув руку, бережно взял ладошку Луны в свою. У нее была нежная и гладкая кожа, тонкие длинные пальцы, и он почувствовал, какая она хрупкая — косточки казались почти прозрачными, но она уверенно сжала его ладонь в ответ, и по его венам пробежали молнии.       Августа громко стукнула тростью о пол.       — Скреплено, — проговорил судья Корвин.       Пандора подошла с серебряным подносом, на котором стояли кубки с вином, темным, пахнущим корицей и чем-то терпким.       — За нерушимость уз, — произнес Фрэнк, поднимая свой кубок.       Невилл и Луна выпили из одной чаши, как того требовал обычай зажиточных семей, и вино обожгло ему горло, разливаясь по телу приятным жаром. Пора было переходить к общему столу — преломление хлеба считалось истинным моментом, когда две семьи становятся одной плотью.       Стол в гостиной Лавгудов ломился от еды: печеная оленина, хлеб с золотистой коркой и очередной окорок, присланный Патнэмами.       Судья Корвин поспешно сложил свои принадлежности в кожаную сумку.       — Мои поздравления. Закон удовлетворен. Я… я должен вернуться в город. Дела магистрата не ждут, а сумерки нынче наступают слишком внезапно.       Пандора сделала вежливое движение в сторону накрытого стола.       — Судья, не откажитесь разделить с нами трапезу.       Корвин бросил быстрый, затравленный взгляд на окорок, а затем на Луну.       — Благодарю, добрая женщина, но мой желудок… не расположен к обильной пище в такие дни. Да благословит вас Господь. И вас, девица… то есть, миссис Лонгботтом.       На этом он практически выскочил за дверь, едва не забыв на пороге свою треуголку.       — Отлично! — провозгласил Ксенофилиус, отодвигая стул. — Наконец-то он ушел. Давайте теперь нормально поедим.       Все зашевелились. Фрэнк, до этого стоявший у окна, словно часовой, подошел к столу и сел напротив сына. Луна устроилась рядом, чуть не касаясь плеча Невилла своим, и невозмутимо потянулась за глиняной миской с тушеной крольчатиной. Она казалась совершенно спокойной, будто ни капли не нервничала — не краснела, не смущалась, не бросала на него взгляды, и он, хотя знал ее, все равно напрягся. У самого Невилла внутри все дрожало от осознания: это случилось, она теперь моя жена… и он ожидал от нее хоть тени той же лихорадки, хотя бы случайного румянца, но она вела себя, как обычно.       Хотя… в молитвенном доме и на суде, рассказывая толпе о спрутах, крысах и грехах, она тоже вела себя спокойно, как будто вела беседу о качестве новой партии бумаги для печатного станка или о том, какой сорт груш лучше переносит зимовку.       Пытаясь унять дрожь в пальцах, он потянулся к караваю в центре стола — круглому, с темной хрустящей корочкой, еще горячему, и с силой разломил хлеб. Луна внимательно наблюдала за его движениями. Отделив самый лучший кусок мякиша, Невилл протянул ей.       — Жена, — произнес он.       Луна приняла хлеб, кончиками пальцев коснувшись его ладони.       — Муж, — певуче проговорила она, словно пробуя это слово на вкус.       Глаза Ксенофилиуса подозрительно заблестели.       — Невилл, мальчик мой, помни, что женская натура подвержена влиянию фаз луны и… и вредным миазмам, поднимающимся от болот! У Луны очень чувствительная конституция! — зачастил он, подавшись вперед. — Если ты заметишь, что ее жизненные соки пришли в дисбаланс или что она начала слишком часто смотреть на восток, немедленно окуривай комнату сушеной вербеной! Или… или дай ей почитать мой последний трактат о строении крыльев ночных бабочек, это успокаивает нервные флюиды!       Пандора положила руку на плечо мужа и тепло улыбнулась Невиллу.       — Ксено, дорогой, ты же сам рассчитал, что конвергенция их с Невиллом жизненных линий неизбежна. Твои таблицы ясно показали, что его притяжение идеально уравновешивает стремление Луны к левитации. Разве ты не помнишь? Ты сам говорил, что этот союз устойчив, как структура горного хрусталя!       Ксенофилиус замер, моргнул и судорожно вытер лоб краем рукава.       — Да… да, хрусталь. Семьдесят две грани сопряжения. Я… я помню. Но расчеты на бумаге не учитывали, что меня будет так трясти, когда это произойдет в физическом мире!       Фрэнк и Алиса переглянулись, понимающе улыбаясь. Августа выразительно закатила глаза.       — Я не очень силен в таблицах и флюидах, — твердо сказал Невилл. — Но я знаю одно: в моем доме Луне не придется смотреть на восток с тревогой. Я буду беречь ее так, как берегут самое редкое семя перед посадкой.       Вдруг Алиса напряглась и едва заметно кивнула в сторону окна, где за неплотно задернутой шторой в синих сумерках отчетливо проступил силуэт. Гудмен Тернер, чьи земли граничили с участком Лавгудов, стоял так близко, что его лицо казалось бледным пятном на фоне темноты.       — Ему что-то нужно? — рассеянно спросил Ксенофилиус.       — Чудо, — усмехнулась Пандора. — Пусть стоит. Он обязательно увидит то, что хочет.       — А, — вспомнил Ксено. — Ну да.       — Невилл, — Луна глянула в его сторону. — У меня волосы сейчас светятся?       Невилл сглотнул — в колеблющемся свете свечей ее волосы действительно казались словно сотканными из лунной пыли.       — Светятся, — благоговейно прошептал он. — Ты вся… будто светишься.       Луна нежно улыбнулась, и в который раз все внутри него сделало кульбит.       — Отлично.

***

      Телега мягко подпрыгивала на ухабах, удаляясь от света фонарей Лавгудов. Вечернюю тишину нарушал лишь скрип колес и мерное цоканье копыт. Луна сидела в соломе, кутаясь в плащ, и смотрела на широкую спину Невилла.       Он правил лошадью молча, и даже в полумраке было видно, как напряжены его плечи.       Луна прикусила губу, пряча улыбку.       Как же это будет?       Она знала теорию. Отец еще год назад счел своим долгом просветить ее на этот счет. «Реакция соединения двух организмов, приводящая к обмену биологическими жидкостями»… Ксенофилиус тогда долго говорил о сокращении мышц и о том, что при определенных условиях человеческое тело способно вырабатывать вещества, по действию напоминающие опиаты. Пандора потом смеялась и говорила, что он все испортил, но Луна была благодарна — теперь она хотя бы представляла, что происходит на физическом уровне.       Но теория — это теория. А практика…       Интересно, какой он? Вблизи. Без одежды. Она видела его без рубашки один раз, мельком, но отвернулась — тогда было неловко. Теперь неловкость прошла, осталось только любопытство.       У него широкие плечи. И руки сильные — она чувствовала, когда он сжимал ее ладонь. И всегда горячие. И не только руки.       А как он будет к ней прикасаться? Осторожно, как к чему-то хрупкому, или уверенно? Он смотрел на нее у дуба с таким жаром, что ей казалось, она сейчас загорится. И руки у него дрожали. И сейчас, наверное, дрожат… или нет? Все же уже случилось, все уже официально… Они доедут до этого нового-старого дома, там будет постель… он снимет с нее платье… она снимет с него рубашку… и там не будет ни одной овцы…       Внизу живота разлилось приятное тепло. Луна откинулась на солому, глядя на звездное небо.       А если это будет больно? Ханна говорила, что это больно. Что сначала кажется, будто тебя разрывают надвое и вырывают саму душу, а потом ты просто лежишь и ждешь, когда это закончится. Тогда Луна уточнила у матери, правда ли это, а Пандора сказала, что Ханна — дура, а ее муж, судя по всему, обладает чуткостью дубового полена, и объяснила, почему.       В любом случае, даже если сначала больно, Луне было слишком интересно, чтобы от этого отказываться. Настолько интересно, что даже прежнее смущение прошло — вместо этого ее охватил тот самый азарт, какой тек по жилам, когда она говорила прихожанам о вымышленных видениях.       Убывающий полумесяц скользил по небу вслед за ними. Созвездие Льва находилось в зените высоко над горизонтом, словно охраняя путь телеги, и Регул мерцал холодным голубовато-белым блеском.       — Невилл, — сказала Луна, устав слушать тишину.       Невилл мгновенно обернулся к ней, чуть ослабив вожжи.       — Да? — голос прозвучал глухо, как будто он долго не разговаривал или, наоборот, все это время сдерживал внутри какой-то крик. В потемневших глазах отразились звезды.       Только тогда Луна смутилась.       — Н-ничего. Просто… ты правда не дашь мне долго смотреть на восток? — выпалила она первое, что пришло в голову. — Папа волнуется, что если я сфокусирую взгляд на восточном горизонте дольше, чем на семьдесят две секунды, мои зрительные рецепторы войдут в резонанс с утренними магнитными волнами. Это… это может спровоцировать спонтанный выход эфирного тела. Я могу просто… дезинтегрироваться в пространстве, прежде чем мы успеем обсудить план посадки репы. А папа говорит, что окуривание вербеной помогает только при начальной стадии растворения…       — Луна, — тихо перебил ее Невилл, закрепляя вожжи и перелезая с козел в кузов телеги.       Солома сухо зашуршала под его весом, он опустился на колени рядом с ней, и теперь его лицо было совсем близко.       — Луна, посмотри на меня.       Она осеклась на полуслове про «ионизацию тумана» и подняла на него глаза.       — Папа много чего говорит, — негромко продолжил Невилл, большими пальцами успокаивающе поглаживая ее тыльную сторону кистей. — Но чтобы ты улетела на восток или растворилась в каком-то там поле, тебе нужно преодолеть мое притяжение. Если ветер станет слишком сильным — я подброшу дров в камин. Ты не дезинтегрируешься.       Луна нервно хихикнула.       — Ты знаешь, что ты очень теплый?       — Я… — он запнулся. — Наверное. Я много работаю на улице. Кровь быстро бегает.       — Тепло — это признак интенсивного жизненного горения, — прошептала Луна. — В тебе тепла столько, что его хватило бы, чтобы отогреть замерзший сад. Ты производишь избыточную энергию. Это очень редкая биологическая аномалия.       — Я не аномалия, — пробормотал он. — Я просто… я просто очень долго ждал этого вечера.       — Это тоже влияет на температуру, — подтвердила она. — Ожидание ускоряет ферментацию чувств.

***

      В комнате было полутемно. В камине, который растопили еще днем, теперь лениво перемигивались красные угли, отбрасывая на бревенчатые стены длинные дрожащие тени. Пахло сухими сосновыми иглами, воском и особенным запахом согретого старого дерева.       Невилл медленно опустил Луну на ноги возле камина — в дом он внес ее на руках. Ладони по-прежнему покоились на ее талии. Луна стояла неподвижно, глядя на тлеющие угли, и в ее глазах плясали отсветы пламени.       — Ладно, — наконец сказала она. — Я нервничаю. Мне ужасно интересно, но я ужасно нервничаю.       — Тебе не нужно делать ничего, к чему ты не готова, — помолчав, с усилием произнес он. — Мы можем просто сидеть здесь. Можем пить чай. Я могу постелить тебе на кровати, а сам лягу у камина…       — Ты что?! — встрепенулась Луна. — Ни за что! Я же не говорю, что не хочу, я сказала, что нервничаю, но мне интересно!       — Слава Богу, — искренне сказал Невилл, обхватив ладонями ее лицо. — Значит, чай отменяется.       Ее пальцы скользнули по его груди, нащупывая пуговицы, и Невилл замер.       — Луна…       — Что? — она расстегнула вторую пуговицу и начала возиться с третьей. — Я же сказала — мне интересно. А ты обещал, что результат превзойдет мои расчеты. Я хочу проверить.       Невилл перехватил ее руки.       — Ты не даешь мне поцеловать тебя.       — А ты не даешь мне снять с тебя сюртук, — парировала она, дернув плечом. — Мы можем делать это одновременно?       Он счастливо рассмеялся, запрокинув голову.       — Можем. Давай попробуем.       Его пальцы, такие умелые с вожжами и инструментами, оказались неожиданно ловкими даже с этими дурацкими крючками. Луна почувствовала, как ткань ослабла на плечах, и одновременно с этим справилась наконец с последней пуговицей.       Сюртук распахнулся. Невилл дернул плечами, сбрасывая ткань, и остался в одной рубашке. Луна ухватилась за его воротник, он рванул рубашку через голову, едва не запутавшись в рукавах, и отбросил куда-то в темноту.       Луна замерла, рассматривая тяжелые мышцы плеч и рельефную грудь. Чуть ниже левой ключицы виднелся неровный рубец размером с небольшую монету. В центре шрам был темнее, с чуть заметной вмятиной — место, куда вошло раскаленное железо, выжигая отраву, и она коснулась этого следа кончиками пальцев. Невилл дернулся было, чтобы прикрыться, но она удержала его за запястье.       — Не смей. Дай посмотреть. Кто вырезал наконечник?       — Отец, — хрипло сказал он. — Ножом. Раскаленным.       — А прижигал?       — Я сам.       — Мне почему ничего не сказал? У нас с мамой в подвале сушится тысячелистник и корень окопника. Мы могли бы сделать мазь на меду и лисьем жиру.       — Я не хотел тебя пугать, — нервно усмехнулся Невилл. — Ты выглядела так, будто тебя соткали из утреннего тумана, а я вернулся с границы в этой черной гари…       — То есть, — Луна подняла глаза, — ты влюбился в меня уже тогда?       — Намного раньше, — его голос стал совсем тихим. — Помнишь, когда нам было по семь? На заднем дворе твоего дома… у ручья. Ты тогда нашла в воде мертвую стрекозу и плакала, потому что у нее закончился свет, а я принес тебе коробку из-под маминых семян и сказал, что мы построим для нее небесный корабль. Ты тогда посмотрела на меня и сказала, что у меня в голове живут мозгошмыги, но очень добрые. Я тогда не знал, что это значит, но почувствовал, что ради тебя готов собрать всех стрекоз в мире и зажечь их заново.       Луна моргнула.       — Сними с меня платье.       Остатки крючков сдались один за другим. Ткань соскользнула вниз. Луна сделала легкое движение плечами, и платье осело у ее ног бесформенным кольцом.       В комнате стало как будто еще жарче. Невилл смотрел на нее так, словно видел перед собой само божество.       — Ты так меня представлял? — лукаво спросила она, склонив голову набок.       В тишине комнаты было слышно только, как трещит полено в камине, рассыпаясь искрами.       — Нет, — Невилл медленно покачал головой, — Ты… ты не туман. Ты огонь.       Одним властным движением он подхватил ее под бедра, и Луна непроизвольно вскрикнула, но тут же рассмеялась, обвивая его шею руками. За три шага донеся до кровати, он опустил ее на лоскутное одеяло и навис сверху. Луна смотрела ему в глаза, удивляясь тому, как темнеет взгляд. Это был все еще Невилл, но немного… или совсем другой. Это было странно, но ей это очень нравилось.       — Ты будто сам горишь, — восхищенно сказала она.       Он не ответил — только смотрел на нее сверху вниз. Вдруг Луна почувствовала, как под ее бедром что-то напряглось — твердое, горячее и упругое, и замерла, осознавая.       — О… Так это… это и есть…       Невилл зажмурился, уткнувшись лбом в ее плечо.       — Прости, — прошептал он хрипло. — Я не могу это контролировать. Ты просто… ты такая…       — Какая?       — Такая красивая… Такая теплая. Ты пахнешь так, что у меня голова кругом. И ты смотрела на меня там, в телеге, и говорила про температуру, и я думал только о том, как ты будешь подо мной…       Луна провела рукой по его спине, чувствуя, как он дрожит.       — Это нормально, — сказала она скорее себе. — Это ответ жизненных соков на присутствие родственного флюида. Согласно трактатам о человеческой натуре, когда дух воспламеняется, кровь устремляется к нижним центрам, чтобы создать опору для продолжения жизненного цикла…       — Луна, — простонал он, зарываясь лицом в ее волосы, — пожалуйста, не надо сейчас про соки.       — А ты заставь меня прекратить.       Невилл резко вскинул голову и накрыл ее губы своими — Луна даже охнула, настолько это было не похоже на предыдущие поцелуи. Уже не так осторожно, уже жадно, исследующе, глубоко, и она тут же ответила, нечаянно укусив его за губу. Горячая ладонь скользнула от ее колена вверх по бедру, сминая тонкий лен сорочки, и вдруг она поняла, что он имел в виду под притяжением — ее эфирное тело просто не могло никуда деться, пока так близко было его тело, настоящее, сильное и живое.       Первой разомкнув поцелуй, Луна чуть отстранилась, глядя ему прямо в глаза. В полумраке его зрачки расширились так, что радужки почти не было видно — только чернота и отблески пламени из камина.       — Ты говорил, что внутри превращаешься в порох от одной мысли обо мне.       Невилл кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — А знаешь, что происходит с порохом, когда в него попадает искра?       Он сглотнул.       — Он… взрывается.       — Вот, — Луна провела рукой по его груди вниз, к животу, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа. — Я хочу, чтобы ты взорвался.       — Луна…       Ее рука скользнула еще ниже, именно туда, где все было твердым и горячим, сжала пальцы, и он глухо застонал, уткнувшись лбом в ее плечо.       — Ты… ты ведьма…       — Да, — прошептала Луна ему в ухо, прикусывая мочку. — И сегодня ночью ты будешь молиться не Богу, а мне.       Он рванул сорочку вниз, обнажая ее плечо, и впился поцелуем в ложбинку между ключицей и шеей. Она выгнулась, запрокинув голову, запустила пальцы в его короткие волосы и с силой потянула на себя, кусая за нижнюю губу уже не случайно, а намеренно, пробуя на вкус кровь.       Невилла тряхнуло. До сих пор он воспринимал Луну как некое эфемерное создание из света, и, хотя воображал себе ее в разных ситуациях, не представлял, чтобы она была… такой. Это была все еще Луна, но… свет вдруг обратился в пламя. Она не терпела, как полагалось девушкам, она… полыхала, исследовала и хотела этого так же, как он.       Гениальная прекрасная ведьма, которая приручила весь город, которая выглядела, как ангел, которая знала все на свете и которая хотела его так, что у него плясали искры перед глазами.       Неожиданно резко Луна обхватила его талию ногами, притягивая к себе.       — Давай, — почти потребовала она.       Что-то внутри него перевернулось и треснуло. Кое-как все еще сохраняя контроль над собой, Невилл медленно подался вперед. Луна не зажмурилась — смотрела прямо в глаза, пока он входил, заполняя ее.       — Ого, — протянула она. — Так вот оно что.       Невилл замер, боясь шевельнуться.       — Больно?       — Нет. Странно. Хорошо. Двигайся.       — Точно?       — Или двинешься, или я… уйду!       Невилл издал низкое рычание, толкаясь глубже, и Луна восхищенно вскрикнула, подавшись вперед. Старая кровать застонала в такт — и все вокруг просто перестало существовать. Он окончательно перестал понимать, где заканчивается его тело и начинается ее. Она впивалась ногтями в его спину, кусала за плечи, вдруг начала как-то гортанно вскрикивать — эти вскрики заставляли его терять рассудок.              — Невилл… Еще… не смей… медленнее…       Когда он вошел особенно глубоко, она запрокинула голову, обнажая тонкую шею, и из ее груди вырвался долгий вибрирующий стон, похожий на торжествующую ноту. Золотые волосы растрепались, щеки полыхали, глаза сияли почти безумно… вдруг Луна обхватила его лицо ладонями.       — Смотри на меня! — почти приказала она. — Я хочу видеть… как ты… взрываешься!       Это было просто невозможно. Она была невозможно прекрасной. Она была не из этого мира, и одновременно такой настоящей, что он просто рассыпался на части от этого ее реального тепла и желания.       Внутри все напряглось до предела, мир рассыпался на тысячи искр, и Луна закричала как-то по-птичьи радостно, прежде чем растечься воском в его руках.