Время ведьм

Кто ты, что ты, зачем ты есть?.. Ладно, ладно, на последний вопрос можешь не отвечать, этого никто толком не знает, так все и живем, сами не понимаем, во что влипли и на кой оно нам сдалось.

© Макс Фрай «Ключ из желтого металла»

      Солнце пробивалось сквозь щели в ставнях, рисуя на бревенчатой стене золотые полосы, в которых лениво кружились пылинки.       Луна открыла глаза и не сразу поняла, почему ей так жарко, но потом осознала, что рядом лежит Невилл, и она прижимается к его боку, уткнувшись носом куда-то в плечо. От него пахло чистой кожей, сном и совсем немного сушеной травой от матраса, и он был очень горячим, и совершенно без ничего — конечно, когда бы он успел одеться?       Вспомнив то, что было ночью, Луна попыталась найти в себе смущение, но не получилось. Это было приятно, ей было хорошо, и чего ей стесняться? Они же поженились. В браке такое не стыдно.       Быть замужем все еще было… странно. Она знала, что так будет, и все равно было странно. Теперь у нее была другая фамилия, теперь она жила в другом доме, и… и что ей теперь делать? Вставать и идти… куда? В молитвенный дом вроде бы рано. Надеть чепец и начать имитировать бурную деятельность, проверяя чистоту полов или пересчитывая ложки? Выйти в сад? Остаться в постели?       А завтрак? Дома обычно готовила мама. Иногда — сама Луна, но реже. Иногда — отец; среди пуритан такое было не принято, но за закрытыми дверьми непонятно, кто на кухне, а Ксенофилиуса периодически охватывала жажда экспериментов. Потом Пандора ворчала, что на кухне произошла неконтролируемая алхимия, и теперь совершенно невозможно понять, является ли содержимое котелка съедобным рагу или это новый вид типографского клея, способный намертво скрепить страницы на ближайшие сто лет.       Служанка для тяжелой домашней работы у Лавгудов, конечно, была — Ксенофилиус не допускал, чтобы его жена и дочь губили руки, оттирая сажу с полов или вываривая белье в огромных чанах, но кухню Пандора охраняла как священную лабораторию. С одной стороны, Луна разделяла убеждение матери «хочешь сделать хорошо — сделай самостоятельно» и признавала, что пока хозяйка дома сама управляется на кухне, все вещи точно останутся на законных местах, но в своем доме предпочла бы спихнуть работу на кого-то, кто умеет делать это лучше.       Допустим, а ей что тогда чем заняться? И… как говорить с Невиллом после всего? Она знала его всю жизнь, ей было очень хорошо ночью, но прямо сейчас он, хотя и уютный, теплый и домашний, казался ей чужим.       Это тоже было странно. Это же Невилл. Он же был неотъемлемой частью окружающей среды с самого ее рождения. Чем-то неизменным, как-то, что солнце встает на востоке. Почему она вдруг боится с ним заговорить? Потому что он видел ее без платья? И она его… и без овец… и что? Ну видел и видел. Она же не стеснялась. Они же теперь женаты.       А если укусить его, он проснется?..       Конечно, проснется. Кто не проснется, если его укусить?       Луна приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо. Чуть ниже ключицы виднелся отчетливый багровый след — полукруг от зубов. На предплечье синел еще один. Выглядел Невилл при этом даже во сне таким довольным, что ей почти захотелось стукнуть его подушкой. Или укусить опять. Или поцеловать. Или все-таки пойти считать ложки.       Может, все-таки его разбудить? Ему же пора куда-то идти… но как с ним теперь разговаривать, Луна все еще не знала. Как обычно?.. Но и это было странно. Все было странно.       Интересно, а ему странно или нет? Если нет — было бы обидно. Она тут пытается решить, кем стала, а вдруг он проснется, зевнет, скажет «привет, Луна» и уйдет по делам, как будто так и надо? Как будто ничего особенного не случилось?       Нет уж, подумала Луна, решительно поворачиваясь на другой бок. Пусть сам думает, как с ней теперь взаимодействовать. Пусть только попробует сделать вид, что ничего не произошло. Она тогда не будет с ним разговаривать. До самого июня. До февраля. Вообще никогда. Уйдет назад к родителям. Пожалуется папе. Как он вообще смеет спать в это утро?! Еще и выглядеть так довольно?       Она уйдет домой и заберет с собой все ложки. Все до одной. Пусть ест рагу руками. И одеяло заберет. И серебряный подсвечник с комода. Нет, она швырнет в него этот подсвечник… а потом заберет. И подушку заберет! И грелку. И занавески. И табуретку у камина. Сама она все это не донесет, но попросит папу, а папа попутно прихватит все до последней крошки. И тоже швырнет в него подсвечник. И попадет лучше, чем Луна. А мама попадет еще лучше… нет, мама сама вышвырнет его из дома. Вслед за подсвечником. У мамы очень твердая рука и исключительное чувство справедливости.       Невилл пошевелился сзади, просыпаясь, и Луна напряглась. Вот сейчас он откроет рот, скажет «привет», и…       Молча пошуршав чем-то, он повернулся и уткнулся лицом в ее затылок.       Луна мысленно прикинула траекторию полета подсвечника.       — Луна, — протянул Невилл. — Скажи мне, что я не сплю. Пожалуйста. Потому что если это сон, я… я просто не хочу просыпаться.       Все-таки не «привет». И даже не зевнул.       — Почему не хочешь? — спросила она, мысленно возвращая занавески на место.       — Я просто не верю, что это правда, — прошептал он. — Что ты — моя жена. Что у тебя теперь моя фамилия. Что мне не нужно уходить отсюда вечером к себе…       — Тебе не кажется, что я какая-то не такая? — Луна не повернулась, но вслед за занавесками вернула грелку.       — Кажется, — честно признался он ей на ухо. — Но не потому, что ты изменилась. А потому, что я… я теперь не знаю, на каком языке с тобой говорить.       Луна чуть приподняла брови, глядя на солнечный зайчик на стене.       — Раньше все было понятно, — продолжил Невилл, подбирая слова. — Я… знал Луну Лавгуд. Я знал, что ей нужно помочь донести корзину или послушать про лесных духов. А теперь ты моя жена, и я смотрю на тебя и думаю: а можно мне все еще шутить? Или я должен стать серьезным, как мой отец? Можно мне просто обнять тебя, или я должен сначала спросить?       — Ладно, — сказала Луна, расслабляясь. — Я не заберу подсвечник.       В спальне повисла тишина, нарушаемая только далеким щебетом птиц за ставнями.       — Подсвечник? — наконец переспросил Невилл с недоумением. — А… почему ты должна была его забрать?       — Потому что ты слишком довольно спал, — по привычке все объяснять объяснила Луна.       — То есть… — он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Мой глубокий сон был воспринят как оскорбление целостности твоего мира?       — Видишь ли, Невилл, — начала она, поворачиваясь к нему и аккуратно расправляя край одеяла, — в природе все стремится к равновесию. Если в одной части системы происходит тектонический сдвиг — а наше венчание и все, что последовало за ним ночью, безусловно, является таковым, — то и в другой части должны наблюдаться соответствующие колебания. Я проснулась в состоянии полной дезинтеграции. Моя фамилия изменилась, мой дом исчез, мое тело теперь принадлежит и тебе тоже. Это огромный объем новой информации. А ты спал так безмятежно, будто мы просто переставили котел в кухне, и твой покой обесценивал масштаб моей катастрофы.       Невилл слушал ее, приоткрыв рот.       — Поэтому мой разум предложил симметричный ответ, — продолжила Луна. — Чтобы восстановить баланс, я должна была лишить тебя твоего покоя так же радикально, как ты лишил меня моего. Уход к отцу вместе с ложками, занавесками и грелкой — это акт изъятия тепла и смысла из пространства, которое ты посчитал слишком привычным. А подсвечник должен был стать физическим воплощением этого удара. Металл — хороший проводник для осознания реальности. Также я планировала позвать папу, потому что его участие придало бы этому процессу статус окончательного разрыва связей. Если бы ты проснулся и просто сказал «привет», это означало бы, что ты не заметил, как мир перевернулся. И тогда мне пришлось бы разрушить этот дом до основания, чтобы ты почувствовал холод, который чувствовала я.       Невилл сглотнул, представляя Ксенофилиуса, выносящего половицы, и Луну, замахивающуюся фамильным серебром, — и все это только потому, что он слишком сладко спал после самой счастливой ночи в своей жизни.       — Луна… — прошептал он с благоговейным ужасом. — Клянусь, я больше никогда не буду спать так… оскорбительно. Я просто… я просто был слишком уверен в том, что теперь я дома.       — Поэтому я и говорю, что подсвечник и все остальное останется на месте, — кивнула она. — По крайней мере, пока.       Невилл несколько секунд молчал, пытаясь осознать, по какому тонкому краю только что прошел.       — Луна, любовь моя… — он запнулся на этом «любовь моя», пробуя новое слово на вкус, но тут же продолжил. — Ты же знаешь, что я — человек простой. Иногда слишком простой. Если я сплю оскорбительно, или если тебе кажется, что я недостаточно осознаю масштаб тектонического сдвига… ты могла бы меня просто пихнуть. В бок. Локтем. Или позвать по имени. Я обучаем, честное слово. Если мне нужно просыпаться с осознанием катастрофы на лице — я буду тренироваться перед зеркалом.       Луна представила, как он тренируется перед зеркалом, и невольно хихикнула.       — Я думала о таком варианте, но представляешь, если бы я тебя укусила, а ты бы открыл глаза и сказал это чертово «привет»? Это было бы еще оскорбительнее. Понимаешь?       — Понимаю, — помолчав, сказал Невилл. — Ты меня любишь.       — Так что тебе очень повезло, — подытожила Луна. — В противном случае папа бы уже был здесь. Иногда он читает мои мысли на расстоянии, а сейчас он особенно встревожен и поэтому настроен на меня сильнее прежнего. Думаю, он не дежурит под дверью только благодаря маме.       — Значит, я обязан своей жизнью и сохранностью этого дома исключительно выдержке твоей матери? — Невилл восхищенно покачал головой. — Передай ей мою нижайшую благодарность, когда увидишь.       — О да, — серьезно кивнула Луна. — Если бы не мама, папа бы уже разобрал этот дом по кирпичикам, чтобы убедиться, что мне не холодно, что я под одеялом и не смотрю на восток.       Невилл уткнулся лицом в изгиб ее шеи, и его плечи затряслись от беззвучного смеха — настолько ясно представилась эта картина: Ксенофилиус с ломом в руках методично вынимает кирпич за кирпичом, пока Луна сидит посреди руин, завернутая в одеяло, а Пандора спокойно стоит рядом с корзиной яблок и говорит: «Ксено, дорогой, оставь хотя бы камин, им еще нужно где-то жарить гренки».       — Клянусь тебе, я буду защищать этот дом от папы, от восточных ветров и от собственной глупости. И я никогда не заставлю тебя жалеть о том, что ложки остались в этом ящике, — искренне сказал он.       — Хорошо, — улыбнулась Луна. — А что на завтрак?       — Запеченная с медом тыква, — успокоившись, перечислил Невилл, — свежий хлеб с семенами подсолнечника и черничное варенье. Я велел нашей Агате принести все это в малую столовую у камина, чтобы нам не пришлось сразу выходить к людям на большой двор.       — Ага, — она удовлетворенно кивнула. — Отлично.

***

      Туман наконец отступил — еще клубился в низинах, заливая старые выгоны молочной рекой, но над крышами уже сияла чистая синева. На ветвях старых вязов, еще вчера черных и голых, сегодня набухли почки. Дрозды перекликались с зарянками, где-то в кустах заливался крапивник, над ними царил торжествующий крик сойки. В колеях блестела вода, отражая небо.       Невилл шел медленно, подстраиваясь под шаг Луны, и чувствовал себя так, будто ведет под руку солнце, завернутое в скромное серое платье пуританки. Его жена. Та самая девочка, которая кормила невидимых существ и знала имена всех звезд, теперь носила его фамилию.       Ночь все еще отзывалась в теле сладким изнурением, и он до сих пор не мог до конца поверить, что эта хрупкая отрешенная девушка в постели может быть настолько… живой. Настолько жадной до его близости, что в какой-то момент он совсем потерял голову, забыв даже собственное имя, а потом едва не лишился всего своего имущества и законной супруги просто потому, что позволил себе довольно спать… и это было тоже восхитительно.       Когда они приблизились к ступеням, гул голосов затих, и старый фермер из дальнего конца деревни снял шляпу и застыл, не смея надеть, пока Луна не прошла мимо. Гуди Биббер схватила свою маленькую дочь за руку и прошептала:       — Смотри, Элиза… смотри на ее тень. Говорят, она не касается грязи!       Девочка вытаращила глаза, пытаясь разглядеть на раскисшей колее светлое пятно вместо обычной тени.       Томас Патнэм, стоявший у входа, держал руку на плече, и его губы беззвучно шевелились в молитве.       Культ Луны пускал корни в почву Сейлема быстрее, чем весенняя чемерица.

***

      — Последняя жатва!       Вскрик Пэрриса заставил вздрогнуть даже Невилла у дверей.       — Братья и сестры, вы чувствуете это? Время молитв о милосердии прошло! Мы вступили в эпоху великого разделения плевел от пшеницы. Сейлем — это поле Господне, но посмотрите, как сорняки оплели наши лодыжки!       Гуди Поттер судорожно прижала к себе маленького Гарри, закрывая ему уши.       — Время милосердия истекло, как вода в разбитом кувшине! — Пэррис подался вперед, вцепившись в края кафедры. — Бог более не желает терпеть ваше нерадение! Мы вступили в эпоху великого разделения. С одной стороны — верные воины Христа, с другой — те, кто пригрел под своими шалями змей!       — Господи, помилуй нас… — донесся чей-то хриплый шепот из середины зала.       Томас Патнэм нервно дернул плечом.       — Это генеральная репетиция Страшного Суда! — голос Пэрриса сорвался на визг. — Каждый, кто сейчас молчит, видя скверну — соучастник!       Генеральная репетиция. Луна прикрыла глаза, восхищаясь очередным идиотским пассажем — со стороны должно было казаться, что она поглощена молитвой. Рядом с ней Энн Патнэм скорчилась, обхватив себя руками, и раскачивалась взад-вперед. Мэри Уоррен судорожно обмахивалась платком. Марси Льюис уставилась в пустоту над головами прихожан, и по ее подбородку текла ниточка слюны. Эбигейл Уильямс сидела неподвижно и с ненавистью смотрела на чету Прокторов. Когда Джон Проктор поправил шаль на плечах жены, пальцы Эбигейл впились в край скамьи с такой силой, что под ногтями выступила кровь.       — Вы видите?! — Пэррис указал на скамью девочек. — Видите, как они мучаются?!       Паства зашумела. Кто-то всхлипнул, кто-то начал исступленно бить себя в грудь. Невилл у дверей положил руку на эфес ножа.       Мэри Уоррен издала вскрик раненой птицы и рухнула на пол между скамьями, забившись в конвульсиях.       Луна снова прикрыла глаза, прислушиваясь к окружающей среде. Влажность воздуха, изменившаяся еще по дороге к молитвенному дому, теперь достигла критической точки. Вчера вечером кольца Сатурна казались особенно четкими. Утром ласточки летали так низко, что задевали крыльями ракитник, а дым из труб не поднимался вверх, а стелился по крышам. В кончиках пальцев покалывало.       — Он здесь! Он здесь! — завыла Марси, вскидывая руки к потолку. — Черный человек с книгой! Он стоит на плечах у Фрэнсиса! Он тянет когти к его горлу!       Зал взорвался. Фрэнсис, сидевший на передней скамье, в ужасе отпрянул, едва не свалившись навзничь. Его соседи с криками кинулись в стороны.       «Десять… девять…»       Энн Патнэм медленно поднялась.       — Кожа… — прохрипела она, выпучив глаза на Луну и цепляясь ногтями в собственные щеки. — Луна, она… она сдирает с меня кожу! Марта Сибби! Я вижу ее дух, она держит нож из кости покойника! Помоги мне! Она режет меня за то, что я сказала правду!       Прихожане взревели — женщины запричитали, мужчины повскакивали с мест, хватаясь за Библии, как за щиты.       «Пять… четыре…»       — Она режет! Она режет Энн! — закричала гуди Патнэм, пытаясь прорваться к дочери сквозь толпу.       — Смотрите! — взвизгнул Пэррис, перекрывая вой прихожан. — Смотрите на эти муки! Если дьявол так ярится здесь, в доме Божьем, значит, он чует свою погибель! Господь даст нам знак! Он не оставит своих детей без ответа на эту черную злобу! Небо заговорит, когда замолчат грешники!       «Три… два…»       Пэррис снова ударил кулаком по дереву:       — Мы ждем Твоего слова, Боже! Яви нам знамение Своей силы! Покажи этим слепцам, что кара за поношение Твоих малых сих будет страшной!       «Один»       Сейчас они увидят богиню.       Луна вскинула руку, указывая на восточное окно.       — Смотрите!       По деревянному гонту крыши ударило нечто тяжелое и сухое.       Первая ледяная горошина размером с грецкий орех с такой силой врезалась в оконное стекло, что по нему поползла зигзагообразная трещина.       Зал ахнул, как один человек.       Сотни и тысячи ледяных снарядов обрушились на молитвенный дом, будто по Сейлему вела огонь артиллерия дьявола. Прихожане, охваченные первобытным ужасом, повалились на колени прямо в грязь проходов.       — Гнев! — закричал кто-то, закрывая голову руками. — Это Гнев Господень! Она призвала гнев!       Луна медленно поднялась со скамьи.       — Да, это гнев! Это гнев праведный, ибо вы дерзнули забыть Святое Писание! Сказано: «Перед лицом седого вставай и почитай старца, и бойся Бога твоего»… Вы слышите, что воет ветер? Он воет, что тот, кто ударит старика, сам не доживет до седин!       Очередной порыв ветра ударил в ставни с такой силой, что по залу пронесся заунывный стон.       — Тот, кто прольет кровь седых, никогда не увидит своего урожая, ибо земля станет камнем, как этот град! — отчеканила Луна. — Ибо старца не укоряй, но увещевай, как отца; младших — как братьев! Чувствовали ли вы, как тяжелеет затылок, когда вы замыслили дурное? Чувствовали ли вы липкую горечь под языком? Эту кислоту, которую не запить колодезной водой, ибо она исходит из самого нутра, отравленного желчью? Это грех разливается у вас во рту!       Повисла мертвая тишина, нарушаемая только ударами льдин о крышу. Люди смотрели на свои руки и в ужасе прятали их в складки одежды. Пэррис стоял белый как полотно.       Грохот становился реже. Ледяные камни мельчали. У Луны оставалось меньше минуты.       — Молитесь! — она вскинула руки. — Молитесь прямо сейчас, и небо станет тише! Очистите свои мысли от яда, выплюньте горечь, и Бог услышит вас через этот лед!       Зал подчинился мгновенно. Сотни людей повалились на колени, закрыв глаза и вцепившись в скамьи. Кто-то шептал «Отче наш», кто-то просто бессвязно молил о пощаде своего урожая.       Невилл медленно склонил голову. Ксенофилиус рухнул на пол с такой страстью, что глухой стук его коленных чашечек о дерево заставил вздрогнуть соседей по скамье. Пандора стояла, чуть склонив голову набок, и на ее губах застыла призрачная улыбка. Августа закрыла глаза, принимая выражение торжественной святости, и от нее исходила такая волна уверенности, что сидевшие рядом прихожане невольно склонялись еще ниже. Алиса спрятала лицо в ладонях.       Луна стояла с вскинутыми руками, закрыв глаза, и со стороны казалось, что она вбирает в себя всю ярость этого неба.       И тишина наступила.       Последний ледяной шар сухо ударил в подоконник и отскочил на пол — и остался лишь редкий стук тающих капель по дереву.       Люди не смели открывать глаз.       — Оно смолкло… — прошептала Энн Патнэм с детским изумлением.       — Аминь, — прошептал кто-то в первых рядах, и этот шепот, подхваченный сотней глоток, прокатился по залу, как эхо уходящей грозы.       Луна стояла в полосе серого света, и Ксенофилиус застыл в молитвенном экстазе у ее ног.       Невилл смотрел на нее, и в его груди поднималось чувство, которому он не мог найти названия. Это не было пуританским благоговением перед святостью, и это не было простым облегчением. Это был… восторг. Она стояла среди обломков чужих надежд и страхов, тонкая и бледная, но в ее неподвижности было больше силы, чем во всем неистовстве Пэрриса…       Вдруг ему тоже захотелось преклонить колено перед ней. Перед ее гением, перед этой невероятной магией ее ума, перед женщиной, которая только что перекроила реальность.       Вдруг стоявший рядом с ним Уильям с грохотом выронил жезл, и рухнул на колени, закрывая лицо грязными ладонями.       — Прости, Господи! Прости! — запричитал он, раскачиваясь. — Она видит нас насквозь! Она видит нашу гниль!       За ним, как подкошенный, повалился Джонатан, не смея поднять глаз.       Весь зал замер, глядя на это зрелище: официальные стражи порядка, те, кто должен был карать ведьм, теперь сами выглядели как грешники на исповеди.       Невилл стоял между ними, и следом медленно и с достоинством тоже опустился на колено и склонил голову.       Луна смотрела на склоненные затылки констеблей, внутренне трепеща — это была невероятная удача. Этот град. Эти люди… и как хорошо, что первым был не ее муж. Пока он просто говорил о ней, как о чуде, это было просто и понятно, но публично преклоняться перед ней было подозрительно. Ксенофилиус — ее отец, но он — другое, все знали, что он склонен к восторгам, что обожает дочь, и в глазах прихожан он не подыгрывал ей, а искренне восхищался ее святостью и благодарил Бога за такое дитя. Невилл же за такими жестами замечен не был, а теперь…       …ее признала власть.       — Встаньте, — наконец мягко произнесла она. — Встаньте и запомните этот день, когда небо дало вам шанс смыть горечь с языка. Запомните каждое слово, сказанное сегодня в этих стенах.       Прихожане начали подниматься, перешептываясь.       — Запомните каждое слово… — пробормотал кто-то в толпе, косясь на Пэрриса с нескрываемым сомнением.       Энн Патнэм медленно поднялась с пола, глядя на Луну с искренним обожанием.       — Она… она прогнала их. Когда Луна коснулась меня, ножи исчезли. Стало прохладно, как в ручье… Вы молились о знамении, преподобный, — посмотрела она в сторону Пэрриса, — и Бог ответил вам через нее. Вы говорили, что небо заговорит, когда замолчат грешники… И небо заговорило ее голосом.       — Ступай к матери, Энн, — мягко сказала Луна. — Твоя душа сегодня трудилась больше, чем тело.       Гуди Патнэм подбежала к дочери, прижимая ее к себе.       Луна двинулась к выходу.       Уильям и Джонатан, словно очнувшись от заклятия, вскинули свои жезлы и пристроились по бокам от нее.       — Дорогу! Отойдите от нее! Живее!       Толпа расступалась перед ними с быстротой ртути. Люди прижимались к спинкам скамей, чтобы не преградить путь. Уильям выставил локоть отодвигая в сторону какого-то фермера, который слишком низко склонился, пытаясь разглядеть лицо Луны. Джонатан рванул двери на себя с такой силой, что петли взвизгнули. В проем ворвался слепящий свет и запах озона.       — Стой! — Уильям поднял руку, приказывая толпе замереть на месте.       Джонатан первым спустился по ступеням, проверяя, не скользко ли, и замер у подножия лестницы, вытянувшись в струнку. Невилл, не выпуская руки Луны, повел ее вниз. За их спинами Уильям остался стоять на верхнем пороге, перегородив собой выход остальным прихожанам.       Луна молчала, на ее губах играла тень улыбки, и казалось, что она действительно светится.