Время ведьм

Но магия на самом деле не про то, как превращать лягушек в принцев. Иногда для нужного превращения достаточно всего лишь посмотреть на мир под другим углом — показать миру новое лицо — назвать новое имя.

© Джоанн Харрис «Вианн»

      Невилл стоял у входа в северную камеру, привалившись плечом к косяку, и смотрел в темноту.       Здесь пахло сыростью, плесенью и чем-то еще — кислым, тоскливым, въевшимся в камни за долгие годы. Запахом страха, запахом людей, которые ждали смерти и знали это. Немытыми телами, прелой соломой и баландой, которой узницы едва касались губами.       Он ненавидел это место, каждый камень и каждую решетку. Если бы здесь сидели настоящие преступники, убийцы или насильники, или воры — было бы намного проще, но эти старухи не были виноваты ни в чем. Они были противными, жалкими и опасными, они могли нашептать окружающим что-то, из-за чего за решеткой оказалась бы Луна, Алиса или Августа… но даже так, они не были ведьмами.       Особенно странно и мерзко Невиллу было от того, что в этой тюрьме на самом деле был только один человек, который действительно владел магией. Это было иронично: Сейлем захлебывался в поисках дьявольского колдовства там, где его не было, и в упор не видел единственного настоящего мага, который каждое утро надевал форму констебля.       Пока дар упрямо не просыпался; почему-то он надеялся, что магия откликнется после ночи с Луной — сама по себе эта ночь была чистой магией, но… ничего. Кроме оглушительного счастья и всепоглощающего обожания — ничего.       Пока Луна играла с Сейлемом в богиню, это было, в целом, не так срочно — раньше Невилл ждал пробуждения дара, чтобы отец воплотил в жизнь их план, увезя бабушку и мать, но сейчас это было не нужно. Теперь никто в здравом уме не рискнул бы ткнуть пальцем в Пандору Лавгуд, никто не посмел бы шептаться за спиной Алисы, и уж точно никто не решился бы косо взглянуть на Августу. Бабушка мужа Луны теперь была окружена тем же ореолом праведности, что и сама Луна, и обидеть Августу значило навлечь на себя тот самый град, который еще вчера едва не превратил Сейлем в руины.       В камере за спиной кто-то зашевелился. Марта Сибби сидела в углу, обхватив колени руками, раскачивалась взад-вперед и жевала свой корень — теперь уже беззвучно, не замечая этого.       Она была ведьмой, но она была старой — и это вдруг стало важно.       Раньше — до слов Луны, до града, до слов о седых и о горечи под языком — все было просто. Ведьма — значит зло. Зло — значит ненавидеть. Ненавидеть — значит желать смерти.       Теперь…       Невилл перевел взгляд дальше. Эбигейл Хиггинс сидела напротив, прислонившись к стене, и смотрела в пустоту. Не раскачивалась, просто смотрела.       Ведьма — но старая. По слову, что въелось в кости, что передавалось от отцов к детям: «Перед лицом седого вставай и почитай старца».       Луна вбила клин между их верой и их ненавистью. С одной стороны — ведьмы. Зло. Скверна. Их надо ненавидеть, презирать и уничтожать. С другой — старые женщины. Сестры, матери, бабушки. Те, перед кем по обычаю снимают шляпу. Те, кому уступают место у огня. Те, чьи морщины — знак мудрости, чьи седины — знак прожитой жизни… И как это совместить? Как ненавидеть ту, что могла бы быть твоей бабушкой? Как желать смерти той, чьи руки, может быть, когда-то качали твою колыбель?       Констебли Сейлема теперь напоминали дрессированных псов, которым дали две противоречащие команды: «фас» и «служить», и команда Луны, подкрепленная градом, явно перевешивала ярость Пэрриса.       Уильям прохаживался по коридору с видом человека, пытающегося решить сложную задачу. Он был честным и исполнительным, он верил в закон и в Бога, и должен был ненавидеть этих женщин… но он смотрел на Сибби, и в его взгляде не было ненависти. Было что-то другое. Недоумение? Стыд? Жалость?       — Эй, — позвал он вдруг, останавливаясь у решетки. — Сибби. Ты есть хочешь?       Старуха подняла голову. Ее челюсти на мгновение замерли, перестав жевать.       — Хочу, — прошамкала она. — Давно хочу.       Уильям оглянулся на Невилла, потом на Джонатана, потом снова на Сибби.       — Сейчас принесу, — буркнул он и зашагал к лестнице.       Невилл смотрел ему вслед и думал: вот оно. Сработало. Луна сделала это. Она заставила их видеть в этих женщинах не ведьм, а старух. Не зло, а возраст. Не врагов, а… почти родных.       Джонатан, стоявший у другого конца коридора, тоже смотрел на Сибби. И на Хиггинс. И на Сару Клойс — ту, которую теперь называли «сестра». Теперь у нее была чистая солома и отдельный угол, где не капало с потолка. У нее была миска, которую приносили полной, и уносили почти пустой. Стража, входя к ней, опускала глаза и бормотала что-то похожее на извинения.       С ней обращались иначе, потому что Луна сказала, что она, хоть и ведьма, но заражена этим грехом извне. Что это был не ее выбор. Что это было как болезнь — а кто осудит человека за болезнь? Сару Клойс и Ребекку Нёрс, в отличие от других арестованных ведьм, любили, поэтому и отношение к ним изменили легко, и, может, даже виселицы им тоже можно было уже не бояться.       Уильям вернулся с миской баланды. Остановился перед решеткой Сибби, поколебался, потом просунул миску между прутьев.       — На, — сказал он, не глядя на нее. — Ешь.       Сибби взяла миску дрожащими руками, поднесла к лицу и заплакала. Уильям отвернулся и быстро пошел прочь.       Невилл смотрел на это и чувствовал, как в груди поднимается то самое чувство, которому он не мог найти названия — Луна сделала это. Она заставила их сомневаться. Она дала этим женщинам шанс — маленький, хрупкий, почти незаметный, но шанс.       — Смена через час, — напомнил Джонатан, но голос его звучал как-то глухо, без обычной уверенности.       Невилл кивнул.       За его спиной Сибби хлебала баланду и плакала. Хиггинс смотрела в пустоту и, кажется, тоже плакала — просто слез уже не осталось.       Луна посеяла в душах этих парней сомнение, но не смогла вытравить из тюрьмы запах тлена. Невиллу казалось, что этот запах впитывается в его кожу, в волосы, в ткань формы, и ему отчаянно хотелось сорвать с себя кожаную куртку констебля, бросить в грязь и бежать — туда, где нет решеток, где нет мокрой соломы и слез старух.       Ему нужно было к Луне. Только рядом с ней мир снова становился понятным, даже если ее логика была запутаннее лесного лабиринта. Только ее голос мог вытеснить из ушей этот хриплый звук — как Сибби жадно хлебает пустую жижу, смешанную со слезами.       — Смена через час, — повторил он сам себе, словно это было заклинание.       Джонатан рядом с ним неловко переступил с ноги на ногу. Обычно грубый и прямолинейный, сейчас он выглядел потерянным, и то и дело касался своего жезла, словно проверяя что-то.       — Она… она ведь правду сказала, Невилл? — вдруг тихо спросил Джонатан, понизив голос так, чтобы не услышали другие стражники. — Про седину? Я вчера свою мать вспомнил. Она померла задолго до всей этой чертовщины… но я подумал: а если бы ее вот так? На солому?       Невилл посмотрел на него. В глазах Джонатана была настоящая человеческая мука.       — Она никогда не лжет. Просто она видит то, чего не видим мы.       — Счастливый ты человек, Невилл, — пробормотал Джонатан с горькой завистью. — Иметь в доме такую… чистоту. Она ведь как первый снег. Красавица, да еще и небо ее слышит. Как ты вообще смеешь к ней прикасаться-то?       Мысленно Невилл усмехнулся — то же самое, слово в слово, спрашивал Питер. Знали бы они, как на самом деле… нет, тут же оборвал он себя. Никто не должен этого знать. Такая Луна должна существовать только для него. Только в его глазах.       — Она — сама жизнь, — сказал он вслух, вспоминая лицо жены и тая от нежности. — Знаешь, иногда она говорит такие вещи… будто видит корни трав сквозь землю. И когда она смотрит на тебя, кажется, что в мире нет больше ни лжи, ни грязи, только этот ее свет. Я порой смотрю на нее и не понимаю, за что мне такая милость. Она… она душа этого мира. Светлая, ясная душа.       Джонатан слушал его, приоткрыв рот.       — Истинная святая, — прошелестел он. — Сама жизнь, ты верно сказал. Да хранит ее Господь.       Невилл только кивнул, не став уточнять, что святая сегодня утром чуть не швырнула в него серебряный подсвечник за то, что он слишком сладко спал. Для Сейлема она должна была оставаться на витраже.

***

      Ко всему в своей жизни Луна подходила серьезно, и к роли жены — тоже. Первый день был странным, на второй она почти привыкла, и начала изучать окружающую среду.       Дом, где она теперь жила, был уютным — не хуже типографии Лавгудов.       В кухне Луна обнаружила целую батарею медных котлов, начищенных до такого блеска, что в них можно было увидеть собственное искаженное, но вполне узнаваемое лицо, и пришла к выводу, что если смотреть в самый большой котел под углом в 45°, можно увидеть не только себя, но и отражение того, что происходит за окном. В сундуках в спальне она нашла запасы полотна, проложенные сушеной лавандой и веточками кедра. Кроме спальни, здесь была малая столовая с низкими потолками, где стоял стол из темного вишневого дерева. Была небольшая светлая комната с прялкой — очевидно, ранее принадлежавшая Августе. За кухней — кладовая, где в полумраке на полках покоились круги сыра, окорока и бочонки с соленой рыбой. На чердаке обнаружился склад старых вещей: сломанная прялка, остов люльки и пыльные пучки трав, которые явно повесили сушиться еще в прошлом десятилетии.       Осмотрев дом, Луна пришла к выводу, что это место вполне пригодно для жизни, заодно постепенно осознавая, что это принадлежит и ей тоже. Она же вышла замуж за Невилла. Это и ее дом. Ее кухня, спальня, кладовая и все остальное, и вещи… получается, тоже? Не то чтобы ей было нужно, просто… так же было принято?       Вопрос «чем заняться» все еще висел в воздухе. Невилл был на службе — работа констебля в эти дни не знала перерывов, а учитывая, как Сейлем лихорадило от арестов, он вряд ли мог вырваться домой раньше заката. Луна пообедала одна, и никак не могла найти себе место.       Можно было читать, но ее распирала жажда деятельности и просто сидеть с книгой не получилось, так что она решительно направилась на кухню.       На кухне царил аромат разваренного овса. Агата замерла у огромного котла — та самая, о ком говорил Невилл. Луна знала ее и раньше, но как-то к ней не присматривалась, а теперь присмотрелась, еще когда она подала обед. Ей было примерно сорок, у нее были серые выцветшие глаза и строгое лицо. Наверное, она была симпатичной в молодости.       Увидев Луну на пороге, Агата уронила в кашу деревянную мутовку, судорожно вытерла руки о передник и застыла, не зная, стоит ли ей падать на колени прямо здесь или же продолжать помешивать рагу.       — Миссис… миссис Лонгботтом… Я… я не ждала вас здесь. Неужто на кухне что-то не так? Запах не тот? Иль огонь гневается?       Мысленно Луна чертыхнулась — нельзя было просто заявить, что хочет попробовать приготовить что-то самостоятельно. Не потому, что не позволят — Агата выглядела так, словно была готова выполнить любое ее распоряжение, но… в том, что кулинарный эксперимент будет удачным, она сомневалась. Было бы нехорошо, если бы у святой богини подгорела овсянка, или, что еще хуже, хлеб вышел бы твердым, как кирпич.       Медленно обведя взглядом кухонное королевство, Луна подошла к столу, на котором лежали разделанные овощи, и аккуратно потрогала пальцем корень пастернака, на ходу придумывая причину, по которой явилась.       — Все в порядке, — наконец улыбнулась она. — Я просто… хотела напомнить, чтобы ты не клала в рагу для Невилла корень горчицы. Сегодня он принесет на сапогах слишком много чужой беды, и если съест что-то острое, будет видеть во сне железные прутья. Подай ему черничный пирог. Эти ягоды собирали в лесу, когда небо было еще спокойным. И… сделай его побольше. А еще сделай снова тыкву с медом, как на завтрак. Этот мед пахнет солнцем, а солнце нужно всем нам, верно?       Агата замерла, прижав к груди грязное полотенце.       — Да, миссис… — в ее глазах блеснули слезы суеверного восторга. — Верно. Истинно верно. Солнце… оно нам всем нужно.       Луна снова улыбнулась и добавила уже абсолютно искренне:       — Спасибо тебе. Ты очень вкусно готовишь. Почти как моя мама.       Агата всхлипнула, по-детски вытирая нос углом передника.       — Ох, миссис… Благослови вас Господь за доброе слово. Я… я буду стараться. Самые лучшие ягоды выберу, по одной переберу, чтоб ни единой горчинки.       Кивнув ей, Луна вышла из кухни. Агата была очень милой, но вопрос «что делать?» оставался без ответа.       Пойти в сад? В саду можно было копаться в земле, полоть грядки, сажать что-нибудь или просто сидеть на лавочке и созерцать природу, но… но в саду, скорее всего, уже работал кто-то из нанятых людей. Если она выйдет туда, они увидят ее, и начнут задавать вопросы, или падать на колени, или просить благословения, или просто пялиться с таким выражением, будто она сейчас заговорит голосом самого Господа. Это было интересно, но ей бы пришлось уйти и оттуда. Изречь нечто туманное и уйти, чтобы не привлекать лишнее внимание, и толку тогда вообще туда соваться?       Может, попробовать научиться прясть, раз уж тут была прялка? Сломанная, правда, но была. Теоретически Луна знала, как прясть — она читала об этом. Практически… если святая богиня напрядет какую-то чушь, это навредит ее репутации, а Луна вряд ли сделала бы все идеально с первого раза.       Может, вернуться на чердак и перебрать старые вещи? Там было много интересного… но чердак был пыльным. Если Луна выйдет оттуда вся в пыли, Агата упадет в обморок.       Луне стало грустно.       В типографии у нее всегда было дело — помочь отцу с печатным станком, разобрать свежие листы, почитать новые книги, просто сидеть в мастерской и наблюдать, как рождаются страницы… А здесь все было чужим.       Но это же ее дом. Она здесь хозяйка. Она даже только что сделала то, что полагалось хозяйке — распорядилась насчет ужина. Может, Невилл еще до нее сказал Агате, что должно быть на столе, но это были уже его проблемы. Теперь на ужин была тыква с медом и черничный пирог.       В попытке развлечься Луна обошла все комнаты по второму кругу, потрогала каждую медную ручку и даже попыталась сосчитать количество ворсинок на ковре в гостиной, но это занятие наскучило ей на пятьсот сорок второй ворсинке.       Даже в лавку не сходить. Зачем, если дома все и так есть, и если можно послать туда Агату? Просто выйти на улицу — и подозрительно (с чего вдруг замужняя женщина гуляет одна?) и опасно (к ней и так проявляли повышенное внимание). Пойти домой? Соседи скажут, что девица Луна едва вышла замуж и уже бежит от мужа в отчий дом. Пойти к старшим Лонгботтомам? И что сказать? «Мне скучно жить замужем»? Да и что до типографии, что до Лонгботтомов нужно дойти, а на улице — подозрения и повышенное внимание.       Луна начинала понимать, почему знакомые ей замужние девушки так требовали внимания мужей — раньше ей казалось, что это глупо. Работает человек, ну так пусть работает, он же деньги зарабатывает, причем для нее тоже… но пока он там работает, здесь хоть на стенку лезь. С ним хоть поговорить можно. Поцеловаться. Швырнуть корзинкой или подсвечником… теоретически.       Когда Луна всерьез прикидывала траекторию полета подсвечника и то, насколько мелодично он звякнет о вишневый стол, тишину дома разорвал стук — дробный, лихорадочный звук, словно в дверь билась крупная испуганная птица или кто-то пытался процарапать себе путь внутрь.       Внутри Луны тут же что-то радостно встрепенулось — наконец-то! Хоть кто-то! Она почти бегом направилась к дверям, опередив Агату, которая уже испуганно выглядывала из кухни.       — Я сама, — быстро бросила ей Луна, просияв улыбкой, и открыла створку.       И тут же перестала улыбаться, чуть не захлопнув дверь обратно прямо перед носом у Эбигейл Уильямс.       Не дожидаясь приглашения, та сделала шаг через порог. Луна нехотя шагнула в сторону, закрывая за ней.       — Слава Богу, ты дома. Я едва добежала… Дядя Пэррис думает, что я у постели больной Бетти, но я не могла… не могла не прийти… — зачастила Эбигейл, быстро оглядываясь.       То, что она вошла в их круг, ничего не меняло, напомнила себе Луна. Они все еще были хищницами. Хотя и роль скучной пуританки, как с Энн, играть бы уже не вышло… и зачем? Они вряд ли назвали бы ее ведьмой сейчас. После всего — точно нет. Она никак им не вредила и не переходила дорогу. Они ей верили; в Сейлеме были и скептики, но гораздо больше тех, кто верил. И даже скептики не должны были видеть в Луне ничего опасного. Умные люди понимали, что если на нее обратили внимание — она на крючке, и видели, что она говорит в целом неплохие вещи.       Эбигейл Уильямс в число умных людей не входила.       — Твои тени сегодня слишком длинные и неровные. Они цепляются за углы этого дома, — сказала Луна.       Эбигейл вздрогнула и отступила на полшага, лихорадочно поправляя плащ.       — Луна, ты должна мне помочь. Только ты можешь. Джон Проктор… он смеется над нами! Он говорит, что мы дурачим судей. Он говорит, что я — лгунья! Но ты… тебя он боится. Он видел град. Он видел, как ты указала на Сибби!       Луна медленно наклонила голову набок. Джон Проктор был как раз из скептиков, и одержимых девчонок явно терпеть не мог, но ее слушал с вежливым вниманием, похоже, думая, что она мирная сумасшедшая или просто девушка с хорошей фантазией. Если он попытается открыть городу глаза… с одной стороны, это было опасно. С другой — в первую очередь он точно раскрывал бы козни тех, с кого все началось. С третьей — как у него бы это получилось? Скептики были в меньшинстве, иначе этой охоты на ведьм вообще бы не было. Девчонки просто получили бы свои розги еще в феврале и заткнулись.       — Скажи, что ты видела ее! — Эбигейл вцепилась в рукав Луны. — Элизабет! Скажи про нее… что угодно! Что она превращается в змею, в собаку, в птицу! Если ты это скажешь, Хаторн подпишет приказ еще до рассвета!       Луна вспомнила, с какой ненавистью Эбигейл смотрела на Прокторов в молитвенном доме.       — А ты ее видела? — тихо спросила она.       Эбби замерла. В холле стало так тихо, что было слышно, как в кухне Агата ставит на стол тяжелое блюдо.       — Я… я видела, как ее дух щипал Мэри Уоррен! Я видела ее тень на стене тюрьмы!       Конечно, ничего она не видела, быстро просчитала Луна. Она хочет ее убрать. Она вошла во вкус и поняла, что может управлять толпой.       Значит, опасен не Проктор, а Эбигейл. Если Луна откажется указывать на Элизабет — Эбби будет копать под нее. Даже если верит, что Луна на самом деле что-то видит и знает. Она сирота, у нее нет поддержки влиятельного клана, как у Энн Патнэм, но она племянница Пэрриса. Пэррис после выступлений Луны терял авторитет, соответственно — Луна ему не так нравится, даже если он тоже ей верит или если она ему чем-то полезна.       Указать на Проктора — настроить против себя меньшинство скептиков. Не указать — настроить против себя главных хищников и часть большинства.       Значит, как всегда, нужно искать середину.       — Какой была ее тень? — спросила Луна.       Эбигейл нервно облизнула губы.       — Она… она была длинной. Очень длинной. И у нее были… когти. Когти, как у большой птицы, и вместо головы — дыра, из которой шел холод!       — Длинное тело, птичьи когти и отсутствие головы, — медленно проговорила Луна. — И холод. А запах? От нее чем-то пахло? От этой тени? Может, ты слышала голоса?       — Запах? — Эбби на мгновение запнулась. — Да… пахло… пахло старой кровью и стоялой водой из болота! А голоса… она шептала! Шептала, что все мы сгорим, если не подпишем книгу! Она звала меня в лес!       Луна задумчиво приложила палец к губам.       — Длинное тело, птичьи когти, дыра вместо головы, холод, запах старой крови и болота, угрозы, требования подписи и призывы в лес… А она тебя щипала?       — Щипала? — Эбби нервно дернула подбородком. — Нет… меня она не смела тронуть! Она знала, что я молюсь сильнее всех! Она набросилась на Мэри, потому что Мэри слаба духом! Она терзала ее плоть, пока та не закричала!       — Интересно… — протянула Луна с искренним любопытством. Выдумки Эбигейл действительно складывались в причудливый образ. Безголовый дьявол с птичьими когтями, угрожающий всех сжечь, но вместо этого награждающий Мэри щипками. Очень вежливый получался дьявол.       — Так ты укажешь на нее или нет? — не выдержала Эбби.       — Я указываю на тех, на кого указывает Господь, — мягко проговорила Луна. — Если Ему так будет угодно, ибо пути Его неисповедимы.       Эбигейл еще несколько секунд сверлила ее взглядом, пытаясь найти в ее безмятежном лице хоть какую-то зацепку.       — Смотри, пророчица, — наконец выплюнула Эбби, пятясь к двери. — Господь часто указывает на тех, кто стоит слишком близко к огню. Не обожгись.       Луна закрыла за ней дверь и задумалась снова. Первой тыкать пальцем в Проктор она точно не собиралась — во-первых, зачем так явно настраивать против себя интеллектуальную элиту? Во-вторых — девчонки решат, что она идет у них на поводу, а она не собиралась быть их игрушечным попугайчиком. Эбби было нужно убрать Элизабет, значит, Эбби первая завопит, что та ведьма. Остальные тоже завопят, и только тогда Луна грациозно подтвердит, что так оно и есть. Верующие решат, что она узрела зло. Скептики поймут, что загнанная в угол девица просто не могла пойти против толпы. Идеально.       По крайней мере, Эбби немножко ее развлекла, иначе Луна продолжала бы считать ворсинки на ковре, а так у нее появилась пища для ума.       Дверь снова распахнулась, и в холл ворвался запах сырого мартовского вечера.       — Луна? — Невилл замер на пороге, стряхивая капли с полей широкополой шляпы. — Ты почему не в гостиной?       — Мне принесли голову, — сказала она. — Точнее… у меня требовали голову.       — Голову? — переспросил он охрипшим голосом. — Чью?..       — Элизабет Проктор. Эбигейл вся в своего дядю, — тихо фыркнула Луна. — У нее такие же бездарные метафоры. А у тебя в доме ровно двадцать четыре латунные дверные ручки, если считать те, что на буфете, и триста восемьдесят две плитки у камина. На ужин тыква с медом и черничный пирог. Скажи Агате, что ты благодаришь ее за то, что она не подала ничего острого, так как теперь не будешь видеть во сне железные прутья.       Невилл подошел к ней, осторожно беря ее узкие ладони в свои.       — Я завтра пойду к твоему отцу. Мне нужно заказать новые бланки для допросов… и я попрошу Ксенофилиуса упаковать их в старые тюки. Сверху будет обычная серая бумага для указов, но внутри — то, что поможет тебе перестать считать плитку у камина. Я привезу это под покровом официальных бумаг констебля.       — Господи, — сказала Луна. — Отлично. Еще один такой день, и я начну кидаться на тебя в дверях со сковородкой. Ты знал, что наша чугунная сковородка весит ровно четыре фунта и три унции? Если ударить ею под углом в сорок пять градусов туда, где скула встречается с виском, можно лишить человека чувств и заставить увидеть устройство Вселенной. Занимательный опыт, но болезненный. Хотя для тех, кому интересно устройство Вселенной — познавательно.       — Если тебе когда-нибудь захочется увидеть устройство Вселенной, тебе не нужна сковородка, — улыбнулся Невилл. — Тебе достаточно просто посмотреть в зеркало.       — Я говорю не о себе, — напомнила Луна. — И в зеркало я тоже смотрела. Стекло там внизу на три миллиметра толще, чем наверху. Амальгама с обратной стороны начала осыпаться мелкими чешуйками, и если смотреть под определенным углом, кажется, что за плечом идет снег. А еще в зеркале отражается окно, которое выходит на восток, и я заметила, что на раме снаружи поселилась семья древоточцев. Они проели в дереве лабиринт, который точь-в-точь повторяет карту Сейлема.       — Знаешь, — тихо произнес Невилл, — я, пожалуй, действительно заслужил, чтобы ты ударила меня этой сковородкой. Под сорок пять градусов. Прямо в скулу.       — А еще на третьей ступеньке лестницы ровно сорок два зазубренных следа от гвоздей, — продолжила Луна. — А в замочной скважине комода живет паук. У него всего семь лапок, и он плетет паутину строго по часовой стрелке, что крайне необычно для этого вида. Я думаю, он пытается подражать ходу времени, потому что заперт в комнате, где часы бьют каждые пятнадцать минут. И, кстати, о часах… маятник в гостиной при каждом взмахе отклоняется вправо на два миллиметра больше, чем влево. Из-за этого кажется, что будущее наступает чуть быстрее, чем уходит прошлое. Но это иллюзия. На самом деле мы просто стоим на неровном полу.       — Завтра я привезу тебе книги, — испуганно прошептал Невилл. — Клянусь тебе. Я опустошу лавку твоего отца. Если понадобится, я скажу Ксенофилиусу, чтобы он упаковал в мешки из-под муки все, от трактатов по астрономии до сказок о прыгливых горшках.       — Это будет чрезвычайно мило с твоей стороны, — кивнула Луна. — Потому что я уже, кажется, исследовала здесь все. Кроме Агаты. Агата не поддается исследованиям. Она начинает дрожать, плакать и ронять мутовки. Конечно, можно парализовать ее, ударив сковородкой под углом в сорок пять градусов, но она слишком милая и вкусно готовит.       — Я искренне рад, что ты нашла себе собеседника, — мягко сказал он. — А ночью можешь исследовать меня. Я обещаю не ронять мутовки.       Луна медленно подняла на него глаза.       — О… Исследовать? Это мягко сказано. Я тебя препарирую.