Время ведьм

Люди не исчезают просто так. Всегда есть причина или враг, затаивший злобу. Всегда есть ниточка, которая начинает разматываться.

© Джоди Пиколт «Домашние правила»

      Пока Сейлем спал, видя во сне дьяволов и виселицы, Невилл совершил свое первое должностное преступление.       Он вернулся далеко за полночь, когда даже Агата, утомленная рыданиями и чисткой меди, видела десятый сон, и вошел через черный ход, прижимая к груди два массивных тюка, перевязанных бечевкой. На рогоже еще виднелись белесые пятна муки — Ксенофилиус подошел к вопросу маскировки со всей страстью.       Здесь было все, что отец Луны смог собрать, не привлекая внимания — кроме разнообразных старых трактатов под видом старых бухгалтерских книг скрывались «Гербарий неизведанного» с зарисовками растений, свежий атлас звездного неба, напечатанный в Амстердаме всего год назад и тетрадь с личными заметками Пандоры, которую Ксено раньше не решался отдавать дочери. Часть книг Луна запихнула в глубокий сундук в спальне, проложив полотном с лавандой (теперь книги пахли как сон в летнюю ночь), самый тонкий трактат по астрономии засунула под матрас, а атлас Невилл помог ей спрятать за фальшивой панелью в комоде.       Утром, когда Агата вошла в комнату, она нашла миссис Лонгботтом чинно сидящей у окна с молитвенником в руках. Невилл, застегивая портупею, заметил, как из-под края кровати выглядывает уголок заграничной бумаги и быстро задвинул его носком сапога, обменявшись с женой коротким взглядом.       На счет того, не сойдет ли она с ума в ближайшую неделю, Луна пока что была спокойна.

***

      С недавних пор Луне стало интересно посещать молитвенный дом. Точнее, снова стало интересно. До того, как люди начали искать ведьм, ей нравилось сюда ходить — она не слишком уж верила в дьявола, ей не нравились речи преподобного, но после этих речей она могла поговорить с подругами, послушать разговоры старших, наконец, увидеться с Невиллом, когда тот еще не был ее мужем… Потом эти проповеди стали опасной тягостной обязанностью. Теперь — каждое новое собрание было для Луны очередной сложной игрой на выживание, и чем выше были ставки, тем интереснее было вести партию.       Пэррис вцепился в кафедру так крепко, что костяшки пальцев белели, словно выточенные из кости. Справа от него расположилась стая девочек-обвинительниц; глаза Эбигейл Уильямс были полны торжествующей ненависти. Луна сидела с самого края и казалась отделенной от них невидимой стеклянной стеной.       У дверей застыли констебли. Невилл стоял впереди, сжимая жезл, и то и дело поглядывал на жену. Ксенофилиус поправлял воротник, сияя от гордости, и время от времени косился на зятя, пытаясь угадать по его лицу, не обидел ли тот его драгоценную Луну за три дня брака. Алиса переводила взгляд с сына на невестку, и в ее глазах светилась тихая радость. Августа восседала на скамье с видом королевы-матери, предвкушая новое выступление Луны, как опытный театрал ждет выхода примадонны.       — «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки…» — начал Пэррис. — Мы стоим в преддверии великой жатвы, братья и сестры!       Ага, подумала Луна. Уже в преддверии. Вчера он говорил, что жатва последняя. Сегодня они оказались в преддверии. Или это значило — в преддверии той самой последней жатвы?       — Дьявол не приходит к нам с рогами и копытами, — продолжил преподобный, — он выбирает самые уютные дома. Он прячется в складках чистых передников. Он шепчет устами тех, кому вы доверяли свои тайны!       Мысленно Луна закатила глаза — никакого разнообразия. Дьявол, ведьмы, доносите на ближнего своего. Он говорил другими словами, но повторял одно и то же.       Пэррис ударил ладонью по кафедре и все прихожане вздрогнули как один человек.       — Посмотрите вокруг! — голос Пэрриса начал вибрировать от сдерживаемой ярости. — Город стонет! Небо плачет льдом! Почему? Потому что среди нас есть те, кто греет змею на груди. Те, кто отрицает очевидное! Кто смеется над муками невинных агнцев!       Эбигейл медленно повернула голову, глянув на Джона Проктора. Джон не отвел глаз, и на его щеках выступили желваки. Элизабет замерла рядом с ним.       — Господь дал нам знамение! — вскричал Пэррис, указав на Луну, но не называя по имени. — Он открыл глаза чистым душам, чтобы те узрели скверну. И горе тем, кто попытается закрыть эти глаза! Горе тем, кто скажет: «Этого нет», когда ангелы кричат: «Видим!»       Рука Джонатана легла на рукоять жезла. Люди за спинами Лавгудов начали оборачиваться на Прокторов, уловив внимание Эбигейл.       Пэррис обвел зал горящим взглядом.       — Господь говорит с нами не только громом небесным! Он говорит через уста невинных! Дети Сейлема — вот наши стражи! Дети, чьи души еще не успели зарасти мхом корысти и лжи! Скажите мне, чада Господни, вы чувствуете это? Здесь, в доме Божьем, где каждое слово должно быть чисто, как родниковая вода… чувствуете ли вы зло?       Эбигейл резко вскинула голову, как по команде.       — Холод… Дядя, здесь так холодно! Откуда этот ветер? Окна закрыты, но он дует… он дует прямо оттуда!       Луна видела отражение зала в окне, и, не поворачивая головы, наблюдала, как Эбби вскидывает руку, указывая в сторону Элизабет Проктор.       — Ой! — взвизгнула Мэри Уоррен, хватаясь за шею. — Она щиплет меня! Невидимые пальцы… под чепцом! Остановите ее!       — Я вижу ее тень! — подхватила Марси Льюис, вскакивая со скамьи. — Она летит к балкам! Она черная, как смола, и у нее когти!       Луна оценила то, как девчонки скоординировались, повторяя именно про холод, щипки, тень и когти, как и упоминала Эбигейл. Значит, они были заодно, и тем более было опасно идти против них.       Зал взорвался испуганным ропотом. Те, кто сидел рядом с Прокторами, начали инстинктивно отодвигаться. Джон стоял, белея от ярости и сжимая кулаки.       — Это безумие! — прогремел он, перекрывая девичьи взвизги. — Преподобный, вы позволяете им…       — Молчать! — Пэррис ударил кулаком по Библии. — Не ты здесь судишь, Проктор! Господь судит!       Девочки бились в падучей, выли и указывали на Элизабет. Шум в зале нарастал.       Пора.       Луна плавно повернула голову.       — Холод… воистину так, — произнесла она, и шепотки затихли. — Что холод снега в жатвенный зной, то верный посланник для того, кто его посылает: душу хозяина он бодрит… В преддверии жатвы веет холод, и о том говорит нам верный посланник устами Эбигейл.       Последняя фраза повисла под сводами молитвенного дома, точно эхо похоронного колокола.       Эбигейл медленно поднялась с колен, посмотрела на Элизабет и отчетливо произнесла:       — Жатва пришла за тобой.       — Какая жатва?! Какой холод?! Вы с ума сошли, вы слушаете безумные сказки… — сорвался Джон Проктор, но так и осекся — толпа снова зашумела, перебивая его.       Августа довольно зажмурилась, смакуя момент. Ксенофилиус вытер пот со лба.       Пэррис медленно опустил руки на кафедру.       — Благодарим небо за ясность. Констебли!       Невилл вздрогнул.       — Взять Элизабет Проктор для допроса в таверне!       Они двинулись вперед четким строем, отделяясь от серых теней, и окружили скамью Прокторов. Джонатан встал со стороны Джона, Уильям — со стороны Элизабет.       — Именем закона и по велению преподобного, — отчеканил Невилл, — Элизабет Проктор, вы беретесь под стражу.       Джон рванулся вперед, и Джонатан тут же перехватил его руку, заламывая за спину. Когда Уильям взял Элизабет под локоть, она вздрогнула, но подчинилась.       Луна по-прежнему не шевелилась — вокруг нее бушевали прихожане, констебли тащили упирающуюся миссис Проктор к выходу, ее муж выкрикивал проклятия, а она стояла, словно вправду была ангелом на витраже. Словно вокруг был яблоневый сад.       Ей было жаль — на самом деле ей всех было жаль — но прямо сейчас приговор вынесла не она. Не ткнула пальцем первой, как в Хиггинс и Сибби — просто подтвердила. Даже не сказала, что Элизабет ведьма, не описала, в чем та виновата, не создала картинку греха. Обычная цитата из притчей Соломоновых, которая прозвучала, как подтверждение… зато теперь Эбигейл не будет опасна. Теперь Эбигейл будет ей обязана.       Итог: Энн Патнэм еще до этого публично ею восхитилась, тем самым признав; Мэри и Марси и так были безобидными кликушами; Эбигейл из категории вероятной угрозы перешла в категорию верного сторонника (по крайней мере, пока). Элизабет ни в чем не виновата, и, возможно, беременна, но защищать ее ценой собственной свободы или даже жизни (как и любого другого) Луна не собиралась. Да и все равно бесполезно, если хищник на нее нацелился.       Другой вопрос — почему?       Эта мысль озарила ее подобно удару молнии — до сих пор Луна не смотрела на ситуацию с такой стороны, но что, если…       Эбигейл раньше служила в доме Прокторов, и Элизабет выставила ее за дверь в разгар зимы, без рекомендаций и с позором. После Эбби бредила Проктором — ходила мимо их дома, и за глаза не раз заговаривала о нем с лихорадочной жадностью.       Картинка рисовалась какая-то нехорошая. Почему Эбигейл вдруг начала проявлять к Джону такое болезненное внимание? Почему Элизабет уволила ее так резко и жестко? Почему теперь Эбби так сильно жаждала мести? Наконец, почему у нее не было парня ее возраста, который ей нравился?       Луна не любила Эбигейл, но, анализируя все это снова и снова, все больше приходила к выводу, что даже в собственной душе защищать Прокторов ей не очень-то хочется. Слишком все это было похоже на обычный роман Джона с юной служанкой. Элизабет узнала об этом, прогнала соперницу, та бредила Проктором, никому не жаловалась — а если и жаловалась, ее саму обвинили, что сбила почтенного хозяина с пути истинного — а теперь, когда Эбби осознала свою силу и слабость врага, тут же нанесла удар.

***

      Таверна Натаниэля Ингерсолла не была предназначена для правосудия, но границы между грехом, выпивкой и законом в Сейлеме постепенно стирались. Молитвенный дом был слишком высоким гулким и священным для той грязной работы, которая предстояла судьям. В церкви Пэррис мог метать громы и молнии, но для официального допроса — с записью показаний, очными ставками и физическим осмотром ведьминых меток — требовалось место более приземленное и тесное. К тому же, здесь было просто удобнее: судьям требовались столы для бумаг, чернила, горячая еда и эль, чтобы выдержать многочасовые крики одержимых.       Через засиженные мухами узкие окна пробивались болезненно-желтые лучи. Запах несвежего пива и кислого вина смешивался с ароматом жареного сала и едким дымом дешевого табака. Стены были увешаны обрывками объявлений, охотничьими трофеями и кухонной утварью. Несмотря на день, в углах горели сальные свечи. В углу стояли пустые бочки из-под патоки, и на них, как на трибунах, громоздились мальчишки.       Судьи занимали стол под почерневшими часами. Хаторн то и дело прикладывался к оловянной кружке с элем.       Девочки-обвинительницы сидели на низких скамьях, тесно прижавшись друг к другу. Эбигейл беспрестанно теребила край передника. Луна сидела рядом, но ближе к окну, с таким видом, словно зашла в таверну просто переждать дождь.       Августа восседала на стуле с высокой резной спинкой, который Ингерсолл поспешно вынес из своих личных покоев. Ксенофилиус нервно поправлял манжеты.       Прокторы стояли перед судьями; Джон постоянно задевал головой висящие на балках пучки сушеных трав, Элизабет плотно сцепила руки на животе.       Остальные прихожане заполнили собой оставшееся пространство — те, кому не хватило места на скамьях, стояли вдоль стен. Лицо Патнэма горело от жадного торжества. Энн-старшая шептала молитвы, перемешанные с проклятиями.       Судья Дэнфорт тяжело поднялся, и в таверне мгновенно стало тихо.       — Именем Его Величества и по поручению совета Массачусетской колонии, — прогремел его голос, отразившись от низких балок, — чрезвычайный суд в Сейлеме объявляется открытым. Элизабет Проктор, вы предстали перед этим собранием, будучи обвиненной в причинении вреда телам и душам невинных чад Господних. Вы слышали слова Эбигейл Уильямс. Вы слышали свидетельство о холоде, который исходит от вашего духа.       Джон рванулся вперед так резко, что Джонатан и Уильям едва не потеряли равновесие, удерживая его.       — Вы спрашиваете у овцы, почему ей холодно, когда волки воют ей в самые уши?! Оставьте ее в покое, Дэнфорт! Она не скажет вам ничего, кроме правды, а вы здесь правду не жалуете, вам подавай только визги этих девчонок!       — Ваше неистовство, мистер Проктор, лишь подтверждает, что в вашем доме не знают смирения, — холодно произнес судья. — Если ваша жена чиста, ей не нужны ваши крики. Ей нужно Слово. Отвечайте, женщина.       — Я не знаю, какой холод чувствует Эбигейл, — тихо ответила Элизабет. — Но я знаю, что за все время, что она жила в моем доме, я не видела в ней ничего, кроме…       Она запнулась. Луна насторожилась.       — Кроме чего, Элизабет? — вкрадчиво спросил Хаторн, подавшись вперед и едва не опрокинув кружку. — Договаривай. Что ты видела в Эбигейл?       — Ничего, кроме… прилежания и послушания, — закончила Элизабет.       По таверне пронесся разочарованный гомон.       Луна окончательно убедилась в своих подозрениях. Если бы Эбигейл была просто плохой служанкой, Элизабет сказала бы об этом. Если бы она была воровкой — тоже. Сейлем маленький, если бы Эбби провинилась, это знали бы не только двое человек… и все же Элизабет назвала ее прилежной. Хотя вышвырнула ее в мороз без рекомендаций. Хотя Эбби называет саму Элизабет ведьмой. В этом случае уже нет смысла замалчивать чужое преступление — вряд ли Элизабет настолько святая. Она могла обвинить Эбби в ответ, но защищает ее репутацию. Значит, она защищает не Эбби.       Значит…       — В ту зиму было действительно очень холодно, — заговорила Луна, обращаясь будто к пустоте. — И снаружи, и в душах человеческих. В этом зале есть люди, у которых две тени — собственная, и греха, висящего за плечами. Эта вторая тень пахнет морозным ветром и слезами девичьими. Спрут с человеческим лицом прозрачен, как слеза — помните? Он все еще сидит на плече у тех, кто молчал, видя несправедливость, но те, кто творил несправедливость — чувствуют его щупальца внутри себя. Страшнейший же спрут сидит…       Таверна замерла.       Луна повернула голову в сторону Джона Проктора и подняла руку.       — …на его голове. Он оплетает его щупальцами. Одно щупальце тянется к языку, который говорил нечестивые речи вместо правды. Второе — к рукам, которые касались недозволенного. Третье…       Очень медленно ее палец опустился вниз — к пряжке ремня Проктора.       — Вы думаете, Господь не видел вас с Эбигейл?       Джон открыл рот, но вместо слов из его груди вырвался лишь надломленный хрип. Эбигейл замерла, глядя на Луну с суеверным ужасом.       Толпа взорвалась шепотками.       — Слышали? Слышали, что она сказала?..       — Она видела их! Прямо там, в ту зиму…       — Господи, помилуй, под крышей собственного дома, пока жена болела!       Гуди Патнэм судорожно прижала ладонь к губам. Другие женщины, еще недавно сочувствующие Элизабет, теперь смотрели на нее с брезгливостью. Среди мужчин прошел ропот разочарования. Хаторн с грохотом опустил кружку на стол, и пиво плеснуло на бумаги.       — Да! — внезапно выкрикнул Джон. — Да, Господь видел! И вы теперь видите! Я познал ее, и за это я в аду каждый день!       Он рухнул на колени. Элизабет закрыла лицо руками, трясясь в беззвучном рыдании.       Судья Дэнфорт медленно опустился на стул.       — Признание, — прошептал он. — Наконец-то плоть заговорила.       — Каждая снежинка той зимой была слезой ангела о невинности, — с мелодичной печалью произнесла Луна. — Помолитесь о ней.       Губы Эбигейл задрожали. Она попыталась что-то выкрикнуть, привычно вскинуть руку, но рука бессильно упала вдоль тела, и вдруг из ее груди вырвался настоящий надрывный всхлип. Она закрыла лицо ладонями, и ее плечи затряслись в таком рыдании, что даже самые черствые фермеры в зале отвели глаза.       — Ей очень долго негде было согреться, — добавила Луна с искренним сочувствием.       Эбби сползла на скамью, уткнувшись лицом в колени.       В таверне поднялся такой плач, какого Сейлем не слышал со дня великих похорон. Женщины судорожно прижимали платки к глазам, содрогаясь от каждого ее всхлипа.       Судья Дэнфорт резко ударил кулаком по столу.       — Довольно! Констебли! Арестуйте Джона Проктора! И его жену тоже! В тюрьму их!       Джонатан и Уильям грубо рванули Проктора за плечи. Джон не сопротивлялся. Его вели к выходу сквозь живой коридор прихожан, и те, кто еще вчера искал его совета, теперь отворачивались, словно от прокаженного.       Ксенофилиус не сводил глаз с дочери, светясь лихорадочным торжеством.       — Дорогу! — рявкнул Невилл, работая локтями и жезлом констебля так решительно, как никогда в жизни. — Разойдись! Именем закона, дайте пройти!       Кто-то из фермеров, ошалевший от признаний Проктора, попытался схватить Луну за край платья — то ли для благословения, то ли из суеверного страха — но Невилл жестко перехватил его руку и отшвырнул.       — Отойди, Томас! Назад!       Луна смотрела на плачущую Эбби и вдруг ему показалось, будто она сама готова расплакаться. Шагнув вплотную, Невилл закрыл ее спиной от жадных взглядов толпы, и крепко обнял за плечи, пряча ее лицо у себя на груди. Под его ладонью она казалась совсем маленькой и беззащитной.       — Дорогу! — приказал он Томасу и остальным, кто пытался протиснуться ближе. — Прочь с пути!       — Луна! Доченька!       Невилл дернулся, чуть не задев жезлом подлетевшего к ним Ксенофилиуса — тот, как всегда, когда его дочь плакала, мгновенно впал в панику. Быстро поискав глазами Пандору, Невилл ее не обнаружил — сегодня должна была отелиться Бинки, и она помогала корове с родами.       — Луна, милая… — Ксенофилиус схватил ее за руку, пытаясь заглянуть в лицо.       Толпа напирала, люди тянули руки, старший Лавгуд метался рядом, преграждая путь к выходу, успокоить его было некому…       — Папа, отойдите! — почти рявкнул Невилл, теряя терпение. — Назад, я сказал!       Это был единственный раз, когда он позволил себе такой тон с тестем, но ситуация была критической — ему пришлось стать щитом для обоих Лавгудов: для плачущей жены и для ее отца, который от горя и тревоги совершенно потерял голову.       — Идите впереди, Ксено! Прокладывайте дорогу! — скомандовал Невилл, придавая его панике нужное направление. — Живо!       Ксенофилиус, встрепенувшись, начал расталкивать прихожан с удвоенной силой, пробиваясь к дверям таверны. Невилл пошел следом, крепко держа Луну, и в нем закипала холодная ярость на весь Сейлем.       Наконец они вырвались в спасительную прохладу сумерек. Телега с Прокторами уже тронулась, громыхая колесами по подмерзшей колее.       — Не останавливайтесь, Ксено, идемте с нами, — бросил Невилл через плечо.       Как будто могло быть иначе. Даже если бы поднялся ураган, швыряющий людей в разные стороны, тот все равно не отделился бы от Луны, неважно, говорили бы ему «идемте с нами» или «уйдите прочь» — Ксенофилиус просто не слышал. Он слышал только, что Луна всхлипывает. Остальное было несущественным. Это мешало — он постоянно порывался перехватить Луну, из-за чего они едва не спотыкались на неровной дороге, все сильнее трясся, и если бы сейчас Пандора была рядом, она бы ласково взяла мужа за подбородок, заставив посмотреть на какой-нибудь редкий мох на камне, но Пандоры не было, и Невиллу пришлось импровизировать.       — Ксенофилиус! — он внезапно остановился у края канавы, не выпуская Луну из объятий. — Взгляните. Там, под корнем старого ясеня. Разве это не печеночница?       Ксенофилиус вздрогнул и замер, уставившись на указанное место.       — Что? Печеночница?       — Посмотрите на эти тройные кожистые листья, — продолжил Невилл, стараясь говорить спокойно и уверенно. — И на эти голубые цветы. Они распустились совсем недавно. Пандора говорила, что печеночница — это знак того, что земля окончательно проснулась и больше не боится заморозков. Разве вы не хотели зарисовать ее для своего каталога?       Лавгуд присмотрелся.       — Hepatica nobilis… О, посмотри, Луна, какой глубокий лазурный оттенок! Это из-за высокого содержания марганца в этой части Сейлема. А форма лепестков… Они как маленькие ладони, ловящие вечерний свет.       — Это не совсем марганец, папа, — вдруг сказала Луна, перестав вздрагивать и отстраняясь от Невилла, чтобы вслед за отцом взглянуть на растение. — Это антоцианы. Они работают как крошечные зеркала. Печеночница поворачивает свои венчики вслед за солнцем, чтобы собрать последние капли тепла и направить их прямо в центр, к завязи.       — Конечно! — восторженно прошептал старший Лавгуд. — Она концентрирует свет, чтобы выжить в тени этого ужасного ясеня!       — И ее листья, — продолжила Луна, — остаются зелеными всю зиму, потому что в них слишком много сахара. Сахар не дает им превратиться в лед. Она — самое сладкое растение в этом лесу, и именно поэтому так горько пахнет, когда ее растираешь. Природа прячет сахар за горечью.       Невилл смотрел на них и чувствовал, что сам успокаивается — научная синхронность этих двоих была по-настоящему трогательной.       — Я хочу чего-то сладкого, — подытожила Луна.       Ксенофилиус подпрыгнул на месте.       — Сладкого! Конечно! Я сейчас же… я сбегаю домой! Принесу тот мед, который мы собирали в августе, помнишь, милая? Или нет, я куплю! В лавке была патока, я вчера видел… я приведу Пандору, она испечет те чудесные лепешки с корицей, которые ты любишь!       — Ксенофилиус, успокойтесь, — мягко перебил его Невилл, приобнимая Луну за талию. — Мы почти у двери и я велю Агате испечь что-то к чаю. Или достать засахаренные груши.       Лавгуд замер, нахмурив лоб и смешно задрав голову.       — Агата? Какая Агата? Где «дома»? Невилл, мальчик мой, Пандора в хлеву, а Агаты у нас в типографии никогда не было, только если она не спряталась за печатным прессом…       — Папа, — тихо сказала Луна.       Взгляд Ксенофилиуса перебежал с руки Невилла, лежащей на талии Луны, на саму Луну, снова на Невилла…       — А-а-а… — протянул он. — Да. Агата. Дом… Но я все равно принесу тот мед! И куплю патоку! Магний и сахар лишними не бывают, особенно после столкновения с существами такого низкого порядка, как этот Проктор!       Луна тепло улыбнулась отцу.       Когда они остановились у крыльца старого дома Лонгботтомов. Ксенофилиус вцепился в пуговицу на куртке Невилла, и посмотрел ему прямо в глаза с неожиданной серьезностью.       — Слушай меня внимательно, мальчик мой! Первое: не заставляй ее говорить о Прокторе. Мысли о нем сейчас — как острые осколки стекла в ее голове. Пусть они сами покроются пылью и станут невидимыми. Второе: следи за ее руками. Если они станут холодными — значит, она начала уходить слишком далеко в свои грезы, чтобы спрятаться от боли. В таком случае просто дай ей что-то шершавое или теплое. Камень из печи или ту самую печеночницу. Физический мир должен удерживать ее, понимаешь?       Невилл серьезно кивнул, запоминая. Эти советы, при всей их странной форме, были дельными.       — И третье, — Ксенофилиус запнулся, глядя на Луну, которая уже стояла на верхней ступеньке, разглядывая узор на дверной ручке. — Не гаси все свечи сразу. Тень от спрута исчезает только при полном свете или в полной темноте, но в темноте она может испугаться собственных мыслей. Оставь одну масляную лампу. Желтый свет успокаивает нарглов.       — Я все сделаю, Ксенофилиус, — искренне пообещал Невилл. — Я позабочусь о ней.       — Да… да, я знаю, что ты хороший юноша, — Лавгуд похлопал его по плечу. — Но мед я все равно принесу. Завтра утром. Самый густой. И патоку!       Еще раз кивнув Луне, он послал ей воздушный поцелуй, и, что-то бормоча про «магниевую диету для пророков», быстро зашагал в сторону своего дома, на ходу доставая блокнот, чтобы зарисовать печеночницу, пока окончательно не стемнело.