Время ведьм

Если ты чувствуешь, что оставаться человеком стоит — пусть это ничего не дает, — ты все равно их победил.

© Джордж Оруэлл «1984»

      Невилл возвращался домой, когда услышал голоса, и замедлил шаг, прислушиваясь. Голоса доносились из-за плетня со стороны сада. Один принадлежал Луне, а второй… второй он узнал не сразу.       Эбби. Эбигейл Уильямс.       Она здесь? Зачем? Что ей нужно?       Осторожно Невилл подошел ближе, стараясь ступать бесшумно, и замер за углом дома, откуда был виден сад.       Луна сидела на скамейке под яблоней. Эбби сжалась в комочек рядом с ней, и снова плакала — по-настоящему, не притворно. Ее плечи тряслись, всхлипы вырывались из груди, и она даже не пыталась их сдерживать.       — Я не знаю, как жить дальше, — донеслось до Невилла. — Все эти месяцы я думала только о том, как сделать им больно. Как заставить их страдать так же, как страдала я. А теперь… теперь он в тюрьме, и я…       Луна молчала — не утешала, не обнимала, просто слушала.       — Я любила его, — прошептала Эбби. — Ты понимаешь? Я правда его любила. Думала, что он… что я для него что-то значу. А когда Элизабет узнала, она просто… вышвырнула меня. Как мусор. На улицу, в снег, без единого пенни. И он даже не заступился. Даже слова не сказал… Я шла по дороге и думала, что умру. Что просто лягу в сугроб и усну. И никто не придет. Никто не пожалеет. А потом… потом я поняла, что если я выживу, я заставлю их заплатить. И я выжила. И заставила.       — И теперь тебе от этого не легче, — тихо сказала Луна.       Эбби подняла на нее красные глаза.       — Нет, — прошептала она. — Не легче. Совсем не легче. И… я до сих пор его люблю. Даже после всего. Даже зная, что он меня использовал, что ему было плевать, что я для него была просто… просто игрушкой. Я все равно его люблю. И ненавижу себя за это.       Луна протянула руку и накрыла ладонь Эбби своей.       — Любовь не выбирают, — сказала она просто. — Она приходит, когда захочет, и уходит, когда захочет. Иногда она остается, даже когда уже не нужна. Это не стыдно. Это просто… так бывает.       Эбби сжала ее пальцы и разрыдалась снова — уже тише, почти беззвучно, уткнувшись лбом в свое колено.       Невилл стоял за углом и смотрел на них, сжимая кулаки и еле сдерживаясь, чтобы не выйти, взять Эбигейл за локоть и выставить за калитку. Он понимал разумом, что та не виновата, но буквально вчера Луна тряслась от слез из-за всей этой истории, и Ксенофилиус предостерег его, что нельзя говорить с ней о Прокторе, и Невилл не говорил, а Эбби взяла и явилась, пока его не было, чтобы снова разбередить ей душу. Как она вообще посмела войти в их дом снова?..       Если бы Луна не была такой спокойной, Невилл бы непременно вмешался, но та почти светилась покоем и благоденствием. Даже волосы, как всегда, источали сияние в лучах солнца.       — Понимаешь… — продолжила Луна. — Это все равно часть тебя. Эта любовь, эта ненависть, все это ты, и… знаешь что? Попробуй просто… не трогать их. Эти части. Представь, что твоя душа — как шкафчик с множеством ящиков. В одном ящике — эта любовь. Она уже старая. Потрепанная. У тебя же есть старые куклы, которыми ты больше не играешь? Ты можешь не выбрасывать их, а просто спрятать в шкаф. Вот и здесь… так же. Ты закрыла эту дверь.       Всхлипы Эбигейл прекратились.       — Просто… не трогать? — переспросила она севшим голосом. — Но мне кажется, что если я перестану их трогать, я стану пустой. Если я не буду ненавидеть Элизабет или… или ждать Джона, то кто я тогда такая? Просто сирота, живущая у дяди-священника?       — Почему нет? — улыбнулась Луна. — Для начала и это неплохо. Закрывая одну дверь, входишь в другую. Иногда комната, куда ты вошла — пустая, но туда можно что-то принести. Что бы ты принесла в такую комнату?       — Я не знаю… — Эбби опустила голову, разглядывая свои пальцы. — Наверное… я бы принесла туда цветы. Не те, что на могилах, а просто… желтые цветы с поля. И, может быть, чистое платье.       — Хорошо, — Луна одобрительно кивнула. — Собери эти цветы. По-настоящему. Почувствуй их запах, подставь лицо ветру, принеси их домой и поставь где-то на видном месте. И на следующий день тоже, если поймешь, что это тебя радует.       — Кажется, у ручья за домом Патнэмов сейчас цветет лютик, — задумчиво сказала Эбби.       — Лютики — это маленькие капли солнца, которые упали в траву и решили там остаться, — серьезно подтвердила Луна. — Собери их. Но будь осторожна, у них едкий сок.       Эбби кивнула и медленно поднялась, оправляя передник. Невилл заметил, что ее движения стали более плавными, уже без прежней судорожной резкости.       — Я пойду. Скоро вечерняя молитва, и дядя Пэррис будет меня искать.       — Конечно, — Луна кивнула ей в ответ. — Мне было очень приятно с тобой поговорить.       Невилл быстро вышел из тени яблони, и первым делом перехватил ладони жены — кончики ее пальцев были холодными, несмотря на мягкий вечер.       — Зачем ты ее слушала?       — Она расстроена, — рассеянно сказала Луна. — У нее произошло сильное помутнение жизненных соков. Это меланхолический удар. Интересный случай, хотя… не уникальный.       Невилл бережно сжал ее ладони, пытаясь согреть, и чувствуя знакомый оттенок ледяного ужаса. Он знал этот взгляд — с самого детства он видел, как Луна могла замереть над раздавленной улиткой или увядшим цветком, и в ее глазах была бездна. Она уходила в самую суть вещей, туда, где уже не существовало имен, границ и человеческого тепла. Ксенофилиус часто повторял, что его дочь слишком легкая для этого мира, что она — как пух одуванчика, который держится за стебель лишь до первого сильного порыва ветра, и сейчас Невилл кожей чувствовал этот ветер. Ему казалось, что если он прямо сейчас не сожмет ее пальцы до боли, если не привяжет к себе весом своего тела, земными заботами и страхами, она просто… растворится или улетит.       — А еще я подумала, — тихо сказала Луна, — а если бы я была такая же? Допустим, у меня был бы только дядя-преподобный, и… и все. И я прихожу работать в какой-то дом, и там есть бы добрый человек, и он начинает мне нравиться, потому что он… внимательный… Эбби говорила, он дарил ей подарки, говорил, что она красивая… а потом меня выгоняют. И он даже слова против не говорит. И остается только снег, и все… да я бы этот дом на следующий день просто подожгла, чтобы согреться.       Если бы ее так же… если бы с ней так…       Внутри Невилла все заледенело. Перед глазами ярко проявилась картинка: Луна, брошенная Проктором. Или им самим. Или всем миром. Одна… в снег… без единого пенни… В Сейлеме таких, как она, перемалывали в жерновах, если рядом не было кого-то тяжелого, кто мог бы подставить плечо, и если бы он не сделал ей предложение тогда, если бы его отец не был магом, если бы мир повернулся к ней спиной — она бы действительно сгорела. Или сожгла бы все вокруг, просто чтобы почувствовать хоть каплю тепла в этой бесконечной пустоте.       Судорожно он притянул ее к себе, смыкая руки на ее талии так крепко, словно пытаясь спрятать внутри себя.       — Перестань. Никогда этого не будет. Я никогда тебя не оставлю. Никакой снег, никакой мороз… Ты никогда не будешь стоять на дороге одна. Тебе не нужно жечь дома, чтобы согреться. У тебя есть мой дом. Мой огонь. И я… я костьми лягу, но никто даже не посмотрит в твою сторону так, чтобы тебе захотелось взять в руки факел… Пойдем внутрь, пожалуйста, мы сейчас же затопим камин…       Луна растерянно моргнула.       — Я же теоретически.       Невилл почти втащил ее в дом, захлопнув дверь с таким грохотом, будто за порогом действительно выла метель, а не мирно догорали апрельские сумерки.       — Никаких теорий! — отрезал он, оборачиваясь и дрожащими руками накидывая тяжелый засов. — Слышишь? Ни одной!       Луна стояла посреди прихожей, слегка склонив голову набок и с любопытством следя за тем, как он мечется по комнате, хватая кресало.       — Но ведь теории — это просто способ понять…       — Агата! — рявкнул Невилл так, что из кухни донесся звонкий грохот упавшей крышки и испуганный вскрик. — Ужин! Накрывай на стол. И живей!       Служанка выскочила из дверного проема, утирая руки о передник. Увидев лицо бледное лицо и горящие глаза хозяина и замершую рядом святую хозяйку, она тут же залилась слезами, принявшись расставлять тарелки.       — Да, мистер Лонгботтом… сейчас, мистер Невилл… Господи помилуй…       — Ты ее напугал, — укоризненно сказала Луна. — Агата, не переживай, все в порядке. Просто на улице холодный ветер, — вспомнила она о необходимости поддерживать репутацию, — и этот ветер доносит до меня плач страдающих душ. Поэтому я выглядела грустной.       Агата замерла с соусником в руках.       Луна замолкла, осознав, что совершила стратегическую ошибку.       — Страдающих душ… — пролепетала Агата, тут же рухнув на колени прямо у стола, не зная, то ли подавать рагу, то ли креститься. — О, помилуй нас Господь… Миссис Луна, неужто они… неужто они за нами пришли? Неужто Сейлем уже в аду?       Невилл закрыл глаза на секунду, сдерживая желание просто закричать, схватил Агату за локоть и буквально поднял с пола.       — Иди на кухню и принеси эль. Моя жена… слишком много молилась сегодня. У нее… духовное истощение. Иди!       Служанка, пятясь и кланяясь, вылетела из комнаты, едва не запутавшись в собственных юбках.       Невилл повернулся к Луне.       — Луна, любовь моя… — начал он, вкладывая в эти слова всю оставшуюся выдержку.       — Я поняла, — перебила его Луна. — Она слишком нервная. Зато она правда вкусно готовит.

***

      Туман все еще приходил с болот еще затемно, стелился по низинам и заливал старые выгоны молочной рекой, но к девяти, когда солнце поднималось выше, начинал неохотно отступать, оставляя на траве серебристую изморось. Трава зеленела — сначала робко, отдельными пучками у заборов и вдоль ручьев, а потом вдруг за несколько дней разрослась сплошным ярким ковром, и среди зелени желтели одуванчики, похожие на маленькие солнца. Вязы покрылись легкой зеленой дымкой — листья только-только проклюнулись. Клены выпустили свои резные бледно-зеленые ладошки. Длинные желтоватые сережки свисали с ветвей берез, и ветер раскачивал их, рассыпая пыльцу. Где-то в кустах неутомимо заливался крапивник.       — В «Трактате о пернатых» сказано, что голос этой птицы непропорционален ее весу в семьдесят раз, — сказала Луна.       Пандора кивнула.       Они шли по дороге, направляясь к усадьбе Исти: Луне, как молодой замужней женщине, требовались новые чепцы для воскресных служб, а Пандора давно собиралась обновить отделку своего парадного платья. Мэри Исти же слыла лучшей кружевницей в округе, и еще вчера Луна договорилась с матерью, что они зайдут к ней вместе.       — Как тебе спится в доме Лонгботтомов? — спросила мать.       Луна задумчиво прикусила губу, глядя на свои носки, мерно мелькающие из-под подола.       — Кажется… неплохо, — осторожно признала она. — В общем, я так и думала.       — Твой отец места себе не находит, — хихикнула Пандора. — Вчера он два часа перекладывал литеры в типографии, убеждая меня, что ты наверняка забыла, как правильно заваривать настой из вереска, и теперь непременно зачахнешь от неправильного обмена веществ.       — Я помню, как заваривать настой из вереска, — отозвалась Луна. — Я запоминаю такие вещи. Папа же знает.       — Конечно, он это знает, — мать поправила выбившуюся прядь на ее лбу. — Но папа в панике. До сих пор.       — Прошло не так много времени, — философски заметила Луна.       — Он не смирится и через сто лет, — Пандора с улыбкой покачала головой. — В его представлении ты всегда останешься тем маленьким существом, которое однажды чуть не превратилось в солнечный зайчик, засмотревшись на отражение в медном тазу… впрочем, в моем тоже. Но я хотя бы признаю, что ты достаточно самостоятельна, чтобы выйти замуж. Особенно за Невилла. Будь это кто-то другой, я сама заперла бы тебя в чулане.       Вдруг со стороны главной дороги показались фигуры. Трое. Впереди шел Невилл — его широкоплечий силуэт был узнаваем издалека.       Пандора мгновенно подобралась, коснувшись локтя дочери.       — Смотри, — коротко бросила она.       Рядом с Невиллом шли двое других констеблей. Блеск жетона на его груди ритмично вспыхивал в такт его шагам. Луна остановилась, наблюдая за ними и медленно осознавая — это… арест?       Мэри Исти была сестрой Ребекки Нёрс и Сары Клойс. Если тех арестовали… почему бы не добрались и до нее? Хотя в том, что Ребекка и Сара стали ведьмами, теперь винили сеятельницу Марту Сибби, но… вдруг решили, что Сибби посеяла что-то и у дома Мэри?       И что… Невилл сейчас ее арестует?       Конечно, он же должен. Это его работа. Луна старалась не задумываться, что он делает в тюрьме — скорее всего, просто стоял и ходил туда-сюда, звякая ключами… но здесь и сейчас он должен был не просто стоять и звякать.       У Луны похолодели руки.       Пандора остановилась на краю дороги возле куста цветущей ирги, и положила руку на плечо дочери — две случайные прохожие, застигнутые врасплох официальной процессией.       Отсюда усадьба Исти была видна, как на ладони.       Констебли подошли к дому, и старший из них, грузный мужчина с седыми бакенбардами, которого Луна знала только как «мистер Бакли», остановился у калитки и жестом приказал Невиллу идти вперед.       — Стучись, — коротко бросил он.       Невилл поднялся на крыльцо и постучал. Дверь открылась почти сразу — Мэри, видимо, уже видела их в окно. Она стояла на пороге, маленькая, сгорбленная, в опрятном сером платье и белом чепце, и спокойно смотрела на них.       Бакли шагнул вперед, оттесняя Невилла плечом.       — Гуди Исти, — произнес он громко, так, чтобы слышали соседи, уже повысовывавшие головы из окон, — вы арестованы по подозрению в колдовстве и пособничестве врагу рода человеческого. Именем закона и по решению магистрата.       Мэри молча кивнула — не удивилась, не заплакала, не стала кричать о невиновности, просто протянула руки вперед, сложив запястья вместе.       Бакли обернулся к Невиллу.       — Лонгботтом, — сказал он, — надень наручники.       Невилл замер.       Луна видела, как напряглась его спина и как дрогнули пальцы, сжимающие жезл. Он не двигался, глядя на старуху, замершую с протянутыми руками. Второй констебль переминался с ноги на ногу.       — Я сказал, надень, — повторил Бакли. — Ты констебль или кто? Или думаешь, что жена-святая делает тебя неприкасаемым?       Невилл медленно достал из-за пояса железные кольца. Мэри Исти смотрела на него с каким-то странным пониманием.       Луна закусила ребро ладони — конечно, она знала, что он это делает. Именно он арестовал Сибби. Луна это видела. Но Сибби была… неприятной. Противной, незнакомой, вредной старухой, которая говорила о смерти, мерзко чавкала аиром и могла донести на Пандору в любую секунду… а гуди Исти была… знакомой. Она была доброй и красиво плела кружева. Она, как и Ребекка, чем-то напоминала Луне бабушку, которой у нее никогда не было — которую она никогда не знала.       Руки Невилла дрожали — Луна видела это даже с того места, где стояла, но он аккуратно, сомкнул железо на запястьях Мэри.       — Веди, — приказал Бакли с неким разочарованием.       Невилл взял Мэри под локоть и повел к дороге.       Луна смотрела им вслед, не зная, как себя чувствует. Это было слишком странное чувство. Страх? Естественно, логично испугаться, видя такое… но не только страх. Вина? Точно нет. В этом ее вины не было. Ребекку Нёрс обвинила Энн Патнэм, потому что Патнэмы хотели отнять соседскую ферму. Сара Клойс отправилась следом, потому что сорвалась в молитвенном доме. Мэри арестовали, видимо, просто как часть опального клана. Стыд?.. Тоже нет. Она же не виновата, чего ей стыдиться?       Жалость? Еще более естественно, чем страх. Но… не только к гуди Исти. Невилла Луне тоже было жаль — потому что он этого не хотел. Его заставили. Их всех заставили, они торчали в этой чертовой клетке, они делали все, просто чтобы выжить, и поэтому приходилось смотреть на этот фарс… участвовать в этом… потому что Сейлем — место Силы… потому что покинуть это место они не могут до февраля, иначе взорвутся… и даже превратить этих фанатиков в кусты можжевельника или стереть им память нельзя — магию такого уровня засекут Инквизиторы…       Поэтому…       Вдруг Луна поняла, почему Невилл боялся показать ей тот ключ и прикасаться к ней «теми же руками». Если бы он сейчас увидел ее лицо, точно решил бы, что не имеет на это права… хотя она и не думала его обвинять.       Прежде чем выйти со двора на пыльную дорогу, Невилл по привычке фермера, проверяющего, не едет ли телега, бросил быстрый взгляд по сторонам — и споткнулся на ровном месте. И без того бледное лицо стало мертвенно-белым. В глазах отразился невыносимый стыд.       Увидел.       Пандора крепче сжала плечо Луны, будто думала, что та бросится к мужу, но она не двигалась — просто оцепенела. Нужно было как-то дать ему понять, что не винит, что сочувствует, что ненавидит все это — винить его было бы попросту глупо! — но она не могла пошевелиться, и не могла перестать смотреть огромными перепуганными глазами. Будто правда испугалась этих кандалов. Будто правда увидела кого-то чужого.       — Идем, Лонгботтом! Чего замер? — Бакли грубо толкнул его в плечо, заставляя двигаться в сторону города.       Невилл дернулся и повернулся, уходя прочь и ведя за собой Мэри Исти.       — Он теперь не придет домой до темноты, — тихо сказала Пандора.       Луна обернулась к матери и спрятала лицо у нее на груди, чувствуя, как по щекам в который раз за эти дни текут горячие слезы.

***

      Невилл вышел из тюрьмы, когда солнце уже село.       Смена закончилась, ключи он сдал, бумаги подписал, но уходить не хотелось. Он стоял на крыльце, глядя в темнеющее небо, и думал о том, что домой идти придется. Рано или поздно. Лучше рано, чем поздно, но легче от этого не становилось.       Он знал Луну всю жизнь, и знал, что она — не ангел. Она была гениальной, странной, иногда пугающе отстраненной. Она указала на Хиггинс и Сибби, она помогла уничтожить Прокторов, она играла в эту игру с холодным расчетом, потому что у нее не было выбора: или они, или ее мать, ее отец, она сама. Невилл понимал и любил ее именно такой — эту богиню, захватывающую Сейлем одним только разумом.       Но Мэри Исти Луна знала. Мэри Исти она, может быть, любила. Мэри была доброй старухой, которая плела кружева, и не была угрозой — просто сестрой тех, кого уже арестовали, и этого хватило.       И… Невилл видел глаза Луны, когда она смотрела на него. Перед ним снова и снова всплывало ее лицо — бледное, застывшее, с огромными глазами, полными… чего? Страха? Ужаса? Отвращения? Он не знал, но ему казалось, что в этих глазах он видел себя таким, каким она его никогда не должна была увидеть.       Луна плакала после суда над Ребеккой Нёрс, а теперь он арестовал ее сестру.       Невилл остановился посреди дороги и закрыл глаза. Она же знала — она знала, как ему казалось, все на этом чертовом свете, и понимала, что у него нет выбора. Что если бы он отказался, Бакли донес бы на него… Но понимать и чувствовать — разные вещи. Она могла понимать все головой, но видела, как ее муж надевает наручники на старуху, похожую на бабушку.       И ее глаза…       Он боялся войти в дом и увидеть ее лицо. Боялся, что она отвернется или, что еще хуже, будет смотреть на него с той же отстраненной вежливостью, с какой смотрела на прихожан в церкви. Он не выдержал бы этого. Лучше бы она кричала, обвиняла и швырнула в него подсвечником, но этот взгляд… этот пустой, застывший взгляд, в котором не было ничего, кроме ужаса…       Сад тонул в сумерках. Яблони, еще недавно стоявшие в бело-розовом цвету, теперь осыпали лепестки — они лежали на траве, на дорожке, на крыльце, словно снег, который никак не мог растаять. Невилл ступал по ним, и они прилипали к подошвам.       Он поднялся на крыльцо и остановился перед дверью, представляя, как войдет, как она поднимет на него глаза… и что он увидит в них?       Невилл зажмурился и толкнул дверь.       В прихожей было тихо. Горела одна свеча — на столике у зеркала, чтобы не споткнуться в темноте. Его куртка висела на крючке — Агата, наверное, повесила, пока он был на службе.       Из гостиной доносился слабый свет — там горело больше свечей.       Сняв сапоги, он поставил их у порога, и повесил жезл на крючок рядом с курткой — медленно, растягивая время. Каждая секунда отсрочки была драгоценна. Наконец, понял, что тянуть дальше некуда и вошел в гостиную.       Луна сидела в кресле у камина и он не видел ее лица.       — Луна, — позвал Невилл тихо.       Она не ответила.       Он сделал шаг в комнату. Потом еще один.       — Луна, я… я должен тебе сказать.       Молчание.       Он сглотнул.       — Я знаю, ты видела. Я знаю, ты видела, как я… как я надел на нее эти наручники. На Мэри.       Молчание.       — Я не хотел, — его голос дрогнул. — Ты должна это знать. Я не хотел. Но Бакли… он смотрел на меня. Он хотел посмотреть, смогу ли я отказаться, а если бы я отказался, он бы донес. На меня. На тебя. На всю нашу семью. Ты же знаешь, как это работает.       Тишина.       — Я думал о тебе, — громче сказал Невилл. — Всю дорогу думал. О том, что ты увидела.       Она не шевелилась.       — Луна, скажи что-нибудь, — он сорвался почти на крик. — Пожалуйста. Скажи, что ты меня ненавидишь… Скажи, что ты меня прощаешь… Скажи что угодно, только не молчи! Я не вынесу этого молчания!       Вдруг Луна резко дернулась всем телом.       — Прогоните этих кроликов! Они пугают моих лунных зайчиков!       Невилл замер с открытым ртом.       Луна медленно повернула голову, мутно глядя на него сквозь полуприкрытые веки.       — А, Невилл… — пробормотала она. — Ты уже дома? А я… кажется, уснула. И мне снились лунные зайчики… они были такие милые, а потом их начали пугать толстые кролики с Венеры, такие огромные, с красными глазами и полным отсутствием такта… Ты что-то говорил? Я не расслышала.       Все это время она просто спала. Он был готов к любому удару — к пощечине, к слезам, к суду… а вместо этого его встретили зайчики и кролики с Венеры… Невилл почувствовал себя дураком — смешным перепуганным мальчишкой, который кричал на спящую девушку, обвиняя ее в том, чего она даже не слышала, и напряжение внезапно лопнуло.       — Кролики? — переспросил он с нервным смешком. — Огромные кролики?       — С очень плохими манерами, — серьезно подтвердила Луна, окончательно просыпаясь и потирая глаза. — Они топали так громко, что у зайчиков начали осыпаться уши. Один из них кричал прямо как ты сейчас. Наверное, это был главный кролик. Он требовал, чтобы я немедленно проснулась и посмотрела, как он умеет возмущаться.       Невилл сделал шаг вперед и почти упал на колени перед ее креслом.       — Я видел тебя у дороги, — глухо произнес он в складки ее юбки. — Я думал, это конец. Думал, ты больше не сможешь на меня смотреть.       Луна запустила пальцы в его волосы, перебирая так нежно, словно распутывала невидимые нити.       — Если я испугалась — это не значит, что я разозлилась. Точнее… я разозлилась. Но не на тебя. Ты что, правда думаешь, что я все еще не разобралась, как это работает? Ты меня знаешь и всерьез веришь, что я считаю, будто ты в той тюрьме собираешь одуванчики? Знаешь ли, это даже обидно, — фыркнула она. — Я знаю, как Венера проходит по солнечному диску, я вычислила ее фазы и знаю, что она окружена атмосферой столь плотной, что солнечный свет преломляется там, как в толстом стекле. Если я способна понять механику небесного тела, до которого миллионы миль, ты правда думаешь, что я не в состоянии понять устройство банальной тюрьмы в трех верстах отсюда?       Невилл неверяще смотрел на нее, и на его губах расцветала дрожащая улыбка.       — Да… Я дурак. Прости. Я просто так сильно испугался, что… совсем забыл, что ты знаешь все, вплоть до того, как вычислить долготу по спутникам Юпитера и предсказать возвращение кометы Галлея.       — Долгота Сейлема — семьдесят градусов и пятьдесят минут к западу от меридиана Ураниборга, если опираться на таблицы Кассини, — отчеканила Луна с такой легкостью, будто называла количество пуговиц на его жилете. — Комета вернется в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году, во вторник или в среду. Агата приготовила рагу из крольчатины и черничный пирог. Пошли ужинать.       Невилл посмотрел на свечи, которые прогорели почти наполовину, на ее заспанное лицо и вдруг понял, сколько времени она провела в этом кресле.       — Стой, ты что, не ужинала? Ты сидела здесь и ждала меня все это время? Ты голодная?       Луна посмотрела на него с легким недоумением.       — Ужинала.       — Тогда зачем… Зачем ты идешь есть сейчас?       — Еще поем, — просто сказала она, пожав плечами. — Я же говорила, что Агата очень вкусно готовит. Мне повезло, что у меня быстрый обмен веществ.       Невилл покачал головой, не зная, смеяться ему или восхищаться.