Время ведьм

Это может не нравиться тебе, может не нравиться мне, но личная свобода пусть себе пойдет куда-нибудь погуляет, пока все это не закончится.

© Стивен Кинг «Под Куполом»

      Май пришел почти незаметно — просто однажды утром люди проснулись и поняли, что апрель кончился.       Туман теперь приходил только по ночам и уходил с первыми лучами солнца. В траве гудели шмели, неуклюже перелетая с цветка на цветок, и стрекотали кузнечики — первые в этом году. Одуванчики отцвели, превратившись в пушистые белые шары. Вязы, клены и ясени стояли в ярко-зеленом уборе. Березы у ручья давно распустили сережки, и теперь ветер разносил пыльцу, от которой чесались носы и слезились глаза.       Яблони в садах отцвели окончательно — лепестки облетели, устилая землю бело-розовым ковром, и на их месте появились первые завязи. В лесу за околицей зацвела черемуха, и ее терпкий сладковатый запах доносился до крайних домов, смешиваясь с ароматом молодой листвы и болотной сырости.       Птиц стало так много, что их голоса сливались в сплошной гул. Дрозды, зяблики, синицы и малиновки оглашали сады и перелески трелями с рассвета до заката. Крапивник заливался в кустах у ручья, и его голос действительно был непропорционален его весу. Где-то вдалеке куковала кукушка.       Поля зазеленели озимыми. Рожь и пшеница поднялись ровными рядами, ярко-зеленые на фоне черной пашни. Фермеры выходили в поля с рассветом, проверяя всходы и выпалывая сорняки.       Жатва продолжалась.       Каждый день констебли уводили кого-то нового. После Мэри Исти пришли за Сарой Уайлдс. Она была уважаемой женщиной из хорошей семьи, ее муж держал таверну, ее дети ходили в церковь каждое воскресенье, но у Патнэмов был давний спор с Уайлдсами, и когда Энн Патнэм-младшая начала выкрикивать имя Сары во время очередного припадка, никто не удивился.       В пятницу арестовали Уильяма и Деливеранс Хоббс. Эти были из захолустья, жили на отшибе, кормились скудно и на церковные службы ходили редко — то есть, были идеальными ведьмами. Деливеранс сломалась сразу, понимая, что если не говорить, то умрет, и начала называть имена.       После ее показаний список арестованных вырос вдвое.       В субботу пришли за Мэри Инглиш.       Это было потрясение — Мэри была женой Филипа Инглиша, богатейшего купца в Сейлем-Тауне. У них был дом в городе, связи в Бостоне, золото в сундуках, они жертвовали на церковь больше, чем Патнэмы, и сидели на лучших скамьях, но это их не спасло.       Филип Инглиш кричал о невиновности жены, о том, что у него есть друзья в магистрате, что он будет жаловаться губернатору, но его оттеснили, а Мэри увели.       Глядя на все это, Луна осознавала, что очень вовремя примкнула к Энн Патнэм и даже была благодарна девчонке — если бы та не вынудила ее сесть с ними, сама Луна никогда бы на такое не пошла, да ее бы и не приняли. Теперь же получалось так, что это ее спасло.       Ее считали святой, и культ Луны, как она сама про себя это называла, мысленно ссылаясь при этом не на собственную персону (слишком это было странно), а на древнеримскую богиню — разрастался с каждым днем. Пополз слух, что там, где прошла юная миссис Лонгботтом, трава становится ярче, а птицы затихают, прислушиваясь к музыке, которую слышит только она. Никто больше не наступал на третью половицу в молитвенном доме — люди буквально перепрыгивали через это место, боясь желтого пара. Констебли каждое утро проверяли, не пахнет ли у входа серой. Старики перестали задирать головы вверх, боясь, что прозрачные щупальца действительно свисают с балок, перебирая их мысли.       Менялось отношение и к Невиллу. Когда он сопровождал Луну, толпа расступалась перед ним с таким благоговением, будто он вел за руку само Благовещение.       Однажды вечером, когда они возвращались домой, к ним подошла гуди Поттер, и не посмела коснуться Луны, но протянула руку к рукаву ее мужа:       — Мистер Лонгботтом… — ее глаза блестели от слез. — Скажите ей… мой Гарри… он видел вчера во сне белую птицу. Это значит, что спрут ушел из нашего дома?       Невилл посмотрел на Луну, и в ответ та лишь слегка наклонила голову.       — Птицы всегда прилетают туда, где окна вымыты чисто, — ответила она.       На следующее утро гуди Поттер три часа драила окна в своем доме, и к вечеру вся улица знала, что святая велела очистить стекла, чтобы ангелы видели их души.       Наблюдать за этим было забавно. Это смущало, но Луна довольно быстро привыкла — к тому же, от этого никому не было вреда. Возможно, без этого арестов было бы еще больше, а так — забирали в основном тех, на кого указывали одержимые девчонки. В противном случае количество доносов могло возрасти втрое, но люди были заняты. Люди прислушивались к ее шагам, искали спрутов на стропилах, заглядывали в глаза крысам и мыли окна.       Даже Эбигейл Уильямс и Энн Патнэм начали инстинктивно подстраиваться под нее. Энн теперь часто заглядывала Луне в лицо, пытаясь уловить малейшее изменение выражения, и если святая хмурилась — тут же начинала биться в припадке. Эбби смотрела на Луну с каким-то лихорадочным фанатизмом.       Луна меж тем осваивалась в доме Невилла и в качестве замужней женщины. Называть этот дом своим она еще не могла — ее домом была типография Лавгудов, где она провела всю жизнь, а здесь пока жила чуть больше недели, но уже не сходила с ума, считая пылинки. У нее были книги, которые она скрывала под обложкой молитвенника, она наладила отношения со слугами, стала чаще гулять в саду, иногда училась прясть — от первых неудачных попыток удалось незаметно избавиться и дальше все пошло лучше. К ней в гости заходили родители и старшие Лонгботтомы, и она уже могла зайти к ним — теперь это выглядело бы не как побег от мужа, а как естественное внимание благочестивой любящей дочери. Вечером приходил Невилл, и исследования окружения плавно перетекали в постель.       В целом, Луна находила себя вполне довольной жизнью. Без арестов, конечно, было бы лучше, но для человека, живущего в эпицентре массовой истерии, она проводила дни достаточно комфортно.

***

      В открытые окна молитвенного дома ветер заносил майский полдень, пахнущий цветущей черемухой и молодой листвой.       Джон Проктор стоял в центре зала, и цепи на его руках казались лишними, словно он уже переступил черту, за которой страх сменяется ледяным презрением к своим палачам.       Эбигейл Уильямс сидела неподвижно, судорожно перебирая складки юбки. Рядом с ней Энн Патнэм мелко дрожала, ловя каждое изменение в лице Луны.       Луна сидела с самого края, как всегда — в простом светлом платье, с абсолютно спокойным лицом, она смотрела не на Проктора, а куда-то в пространство между стропилами, где, по мнению прихожан, все еще колыхались невидимые щупальца.       Невилл стоял в оцеплении у восточной стены — он обязан был следить за порядком, но следил только за женой, наблюдая как косой луч света падает на ее чепец.       На мужской половине Ксенофилиус то и дело поправлял свой камзол, и каждый раз, когда Луна чуть поворачивала голову, подавался вперед, едва не вскрикивая от гордости.       Алиса, кутаясь в темную шаль, смотрела на Проктора мрачно и тяжело, и Фрэнк зеркально отражал ее взгляд.       — Джон Проктор, — начал судья Дэнфорт, нарушая тишину. — Вы предстали перед этим судом не только как прелюбодей, в чем вы имели несчастье признаться ранее под давлением истины, явленной через девицу Лавгуд. Вы обвиняетесь в том, что в гордыне своей открыли врата для врага. Эбигейл Уильямс утверждает, что ваш дух терзает ее по ночам, требуя, чтобы она оставила путь Христа.       Проктор медленно обернулся к скамье девочек, и на мгновение в зале стало так тихо, что было слышно, как бьется крыльями муха о стекло.       — Эбигейл, — произнес он низким голосом. — Посмотри мне в глаза и скажи это перед Богом, а не перед этими людьми в черных мантиях.       Эбби вздрогнула и открыла рот, но тут же закрыла.       Вместо нее закричала Энн:       — Смотрите! Желтая птица! Она сидит на его цепях! Она клюет его пальцы!       Зал ахнул. Ксенофилиус восторженно закивал. Алиса и Фрэнк одновременно поджали губы. Невилл сделал шаг вперед.       — Тишина! — прорычал Дэнфорт, ударив молотком по столу. — Проктор, вы слышите детей? Желтая птица — вестник ада! Она пьет вашу кровь, потому что вы сами предложили ее дьяволу в тот день, когда предали супружеское ложе! Греховная страсть стала тем маслом, в котором теперь горит ваша душа!       Бледная как полотно Эбигейл вдруг начала мелко дрожать.       — Она клюет! — взвизгнула Марси Льюис, вскидывая руки. — Она впивается ему в глаза! Господи, защити нас от этой нечисти!       Девочки начали синхронно дергаться. Энн сползла со скамьи на пол, извиваясь у ног Луны — Луна же сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела на «желтую птицу», где та должна была якобы быть, так внимательно, словно действительно видела редкий экземпляр магического существа.       По залу пронесся шепот:       — Смотрите… она видит ее… святая дева видит врага…       Вдруг Мэри Уоррен вскочила так резко, что опрокинула скамью.       — Остановитесь! Остановитесь, ради всего святого!       Энн Патнэм замерла на полу. Эбигейл медленно повернула голову к Мэри, сузив глаза.       — Мэри? — нахмурился Дэнфорт. — Что ты хочешь сказать, дитя? Ты тоже видишь птицу?       — Нет! — она помотала головой. — Нет никакой птицы! Я не вижу никакой птицы, и они ее не видят!       Зал ахнул. Ксенофилиус замер с открытым ртом. Алиса и Фрэнк переглянулись.       — Мэри… — прошипела Эбигейл.       — Нет, Эбби, хватит! — Мэри затряслась всем телом, указывая пальцем на девочек. — Мы все это выдумали! Мы просто играли! Джон Проктор — не колдун! Он добрый человек! Все, что мы говорили про книги и черных людей — это ложь! Господин судья, они лгут! Мы все лжем!       Луна приказала себе быть спокойной. Просто не шевелиться. Просто ждать. Мэри в меньшинстве. Эбигейл и Патнэмы ее уничтожат, им выгодна эта охота на ведьм… но почему Мэри решила вмешаться?       Мэри рухнула на колени перед судейским столом, рыдая и протягивая руки к Дэнфорту.       — Пожалуйста… не вешайте его. Это я… это я во всем виновата, я поддалась им, но я не могу больше! Его дух не приходит ко мне, он никогда не терзал нас! Это просто слова!       В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как на улице шелестит молодая листва вязов.       Луна по привычке принялась анализировать. Мэри тоже работала в доме Прокторов. Мэри его защищала… Эбигейл работала у него и обвиняла. Мэри — спасала. Молодые красивые девушки… если грех с одной был доказан, не логично ли, что была и другая?       — Господин судья! — вскочил со своего места Томас Патнэм. — Эта девка жила под крышей Проктора слишком долго! Неужели мы позволим служанке, чей разум затуманен либо страхом перед хозяином, либо чем-то худшим, разрушить свидетельство этих невинных детей? Моя дочь умирает от этих пыток! Взгляните на Энн! Разве это похоже на игру?!       Энн тут же словно сломалась пополам — голова запрокинулась назад с такой силой, что чепец слетел, и пряди сальных волос рассыпались по лицу, прилипая к вздувшимся на шее жилам.       Фрэнк на мужской половине коротко и резко кивнул Дэнфорту.       — Мэри Уоррен! — прогремел судья. — Ты стоишь перед лицом Всевышнего! Если ты сейчас лжешь, чтобы выгородить колдуна, твоя душа будет гореть в сере вечно! Ты говоришь, что нет птицы? Ты говоришь, что дух не терзает тебя? А ну-ка, посмотри на него! Посмотри на Джона Проктора прямо сейчас!       Мэри с ужасом повернула голову к Джону.       — Скажи им… — прошептал он. — Просто скажи правду.       — Он приказывает ей! — закричала Эбигейл, вскакивая с места. — Видите?! Он посылает ей свой приказ без слов, а птица вцепилась ей в волосы!       Взмахнув руками, она, словно отгоняя птицу, начала бить воздух вокруг головы Мэри, и другие девочки тут же подхватили это.       — Что ты видишь?! — завопил Хаторн, перегибаясь через стол. — Отвечай! Птица там?! Дух Проктора велит тебе лгать?!       Мэри Уоррен металась между взглядом Джона и ревущим залом.       — Ты говоришь, это игра, — Дэнфорт медленно поднялся. — Ты утверждаешь, что месяцами обманывала магистратов, пастырей и самого Бога. Хорошо. Если это лицедейство, то докажи это. Прямо здесь. Прямо сейчас.       Мэри пошатнулась, и ее лицо стало серым, как пепел в потухшем очаге.       — Я… я не понимаю, господин судья…       — О, ты прекрасно понимаешь! — Дэнфорт ударил ладонью по столу, заставив чернильницу подпрыгнуть. — Если ты притворялась раньше, притворись снова! Вызови у себя припадок! Закричи, что видишь духа, и заставь нас поверить тебе! Если ты не можешь сделать этого по своей воле, значит, и тогда это была не ты, а дьявол!       Мэри обвела зал безумным взглядом. Сотни глаз смотрели на нее.       Алиса подалась вперед. Фрэнк сидел неподвижно, и на его щеках перекатывались желваки.       — Я… я не могу, — прошептала Мэри. — Когда мы были все вместе… когда они кричали… мне казалось, что я правда что-то вижу. Но сейчас… я не могу!       — Не можешь?! — Хаторн вскочил рядом с Дэнфортом. — Ты признаешь, что не властна над своими чувствами?! Констебли, вы слышите? Она признает, что ее воля была подавлена!       Мэри обернулась к скамье девочек, ища поддержки, но Эбигейл смотрела на нее с торжествующей улыбкой. Энн, все еще лежа на полу, начала тихо подвывать, царапая доски.       — Луна… — в отчаянии Мэри метнулась взглядом к краю скамьи. — Скажи им! Ты же знаешь… ты видишь все! Скажи, что я не ведьма!       Луна не смотрела на нее, лихорадочно просчитывая варианты и умудряясь внешне оставаться все такой же спокойной. Мэри закопают и без нее. Но Мэри просит ее участия. Промолчать? Но только что она сказала «ты видишь все»…       Зачем придумывать видения, если можно удобно прикрыться Писанием? Луна в который раз похвалила себя за то, что удосужилась прочесть все эти книги.       — Когда говорит он ложь, говорит свое, — все так же не глядя ни на кого, безмятежно произнесла она, — ибо он — лжец и отец лжи.       Мэри замерла с приоткрытым ртом.       — Слышали?! — Дэнфорт взревел так, что подпрыгнули бумаги на столе. — Сами небеса свидетельствуют против тебя, нечестивица!       Хаторн, не теряя ни секунды, взмахнул рукой в сторону констеблей.       — Взять ее! Арестовать Мэри Уоррен за пособничество врагу и лжесвидетельство в доме Божьем! В кандалы ее!       Невилл шагнул к Мэри. Та не сопротивлялась, когда его пальцы сомкнулись на ее локте.       — Невилл… — прошептала она с таким отчаянием, что у него задрожала рука. — Невилл, она же знает… она же все знает…       — Молчи, Мэри, — отрезал он. — Просто молчи.       Зал расступался перед ними с гулом ненависти. Женщины, сидевшие на скамьях, вскакивали, чтобы плюнуть вслед. Томас Патнэм торжествующе раздувал ноздри. Алиса проводила Мэри ледяным взглядом. Фрэнк мрачно кивнул сыну.       Проходя мимо Луны, Мэри зацепилась подолом за край ее скамьи. Луна не шелохнулась, даже не отвела взгляда от потолка, но Невилл заметил, что она сильнее сжала ткань платья.       — В тюрьму ее! — крикнул кто-то из толпы. — К ее хозяину-колдуну! Пусть гниют вместе!       Когда тяжелые двери молитвенного дома захлопнулись, Джон Проктор медленно опустил голову, признавая поражение.       Дэнфорт с грохотом опустил молоток.       — Суд близится к завершению! Мы увидели, как ложь рассыпается в прах перед лицом истины! Констебль Бакли, уведите подсудимого! Мы вынесем приговор на закате.       Луна закрыла глаза. Хотелось домой — в типографию или к Невиллу. Куда угодно, где никто не будет биться в судорогах, кричать, плеваться и плакать, и где будет что-то сладкое вроде черничного пирога, который так вкусно пекла Агата. Взять кусок этого пирога, чашку чая, устроиться в кресле с книгой… в открытое окно дул бы свежий ветер, донося дивные ароматы цветущего на болотах багульника… и закат так красиво догорал бы в небе.       Как же она устала от этого спектакля. Охота на ведьм перетекала в подобие дешевой мелодрамы. Джон Проктор и его женщины. Сначала соперничали за его внимание, теперь за то, кто быстрее отправит его на виселицу… и это было противно. Когда судили старух, Луна их жалела, а сейчас в ней и жалости не было — не к обвиняемому.       Но если Мэри одержима им так, как была одержима ранее Эбби… паршивая складывалась ситуация.

***

      Запах в тюрьме всегда был одинаковым: смесь гнили и сырого камня, но постепенно к нему примешивался странный и едва уловимый аромат сушеных трав.       Ребекка Нёрс, Сара Клойс и Мэри Исти сидели в камере, которая больше напоминала лазарет. На полу была чистая свежая солома, на столе стоял кувшин с чистой водой, а надзиратель, который раньше не стеснялся в выражениях, теперь подавал им еду молча и почтительно. Город перестал видеть в них невест Сатаны — благодаря словам Луны в глазах людей они стали хворыми почтенными женщинами, чей разум был временно омрачен, и к ним относились с той боязливой жалостью, с какой относятся к душевнобольным аристократам.       Даже к Марте Сибби и вдове Хиггинс стража стала мягче. Их все еще держали в самом холодном углу, где сырость проедала кости, но им позволили оставить теплые шали, а старой Саре Осборн в дальнем крыле, по слухам, даже передали лишнее одеяло из дома.       Проходя мимо камер, Невилл увидел, что Ребекка сидит на чистой скамье, подложив под спину свернутую шаль. У ее ног стояла миска с бульоном — не той вонючей жижей, что давали раньше, а настоящим мясным отваром.       Но стоило Невиллу свернуть в сторону допросной, как идиллия разрушилась — из-за двери донесся исступленный захлебывающийся плач Мэри Уоррен. Остановившись, он прислонился к стене, слушая.       Голос Хаторна звучал монотонно, как капель, бьющая в одну точку:       — Мэри, дитя мое, вспомни еще раз. Когда ты стояла там и говорила, что девочки лгут… чьи это были мысли? Кто нашептывал их тебе в левое ухо?       — Никто! — Мэри захлебнулась рыданием. — Это были мои мысли! Я просто хотела спасти Джона… он хороший человек, господин судья, он не делал того, о чем говорит Эбби!       — Джон Проктор — прелюбодей, он сам признал это, — жестко перебил ее преподобный Пэррис. — И раз он смог овладеть твоим телом, Мэри, неужели ты думаешь, что мы не поверим, что он овладел и твоим языком?       Невилл прикрыл глаза. Это было уже не про ведьм, и это было мерзко. Джон Проктор долгое время казался воплощением суровой прямоты, он не боялся говорить правду в лицо пастору и судьям, но теперь, когда завеса приоткрылась… Невилл не мог отделаться от мысли, что Проктор превратил свой дом в ловушку. Эти девочки — Эбигейл, Мэри — они ведь были никем. Сироты, служанки, чей кусок хлеба зависел от его воли. И он, сильный, взрослый мужчина, хозяин, взял то, что хотел. Был ли у Эбби выбор? Могла ли она сказать «нет» человеку, от которого зависела вся ее жизнь? Невилл сомневался.       Теперь Эбигейл, доведенная до безумия ревностью и жаждой мести, хочет его уничтожить, Мэри пытается его спасти, рискуя собственной шеей, а Элизабет, законная жена, сидит в соседней камере, вынашивая его ребенка и пытаясь защитить имя человека, который ее предал.       — Вспомни, — голос Хаторна стал почти мягким. — Вспомни ту ночь в доме Проктора. Когда хозяйка была больна, а он… он подходил к твоей постели? Он касался тебя?       — Он… он хозяин, — пролепетала Мэри. — Он просто требовал послушания.       — Послушания? — Пэррис издал короткий невеселый смешок. — Мы знаем, какого послушания требует мужчина от беззащитной сироты под своей крышей. Ты боишься его,? Боишься, что если скажешь правду, он найдет способ наказать тебя даже из-за решетки?       Невилл прикусил губу, представляя себе большой дом Прокторов. Темные углы, скрипучие лестницы. Хозяин — высокий, широкоплечий, властный, и Мэри — тонкая, пугливая девчонка, которой некуда идти. У нее нет отца, нет братьев, которые могли бы за нее заступиться. Был только Джон. И если он заходил в её каморку ночью, что она могла сделать? Закричать, чтобы разбудить больную Элизабет и быть выброшенной на мороз с позором?       — Он… он бывал строг, — прошелестела Мэри.       — Строг? — усмехнулся Пэррис. — Или он сковал твою волю? Мэри, посмотри на Эбигейл. Она нашла в себе силы признаться, какой ценой он купил ее молчание. Неужели ты думаешь, что мы не видим ту же печать на тебе? Ты защищаешь его в суде не из любви, дитя. Ты защищаешь его, потому что он приучил тебя подчиняться его желаниям.       — Скажи нам, Мэри, — Хаторн понизил голос до шепота. — Он заставлял тебя идти против суда? Он обещал тебе что-то, если ты выгородишь его? Или, может быть, грозил, что твоя жизнь станет адом, если ты откроешь рот?       — Он просил… он просил меня быть честной, — голос Мэри задрожал на грани окончательного срыва.       — Честной перед кем? Перед ним? — Пэррис почти выплюнул эти слова. — Ты путаешь честность с рабством, несчастная! Он овладел тобой, и теперь он хочет, чтобы ты отдала за него жизнь на виселице. Взгляни на правду: он в кандалах, он прелюбодей, он погубил Эбигейл, он предал жену. Неужели ты — последняя, кто бросится в костер ради его гордыни?       Мэри зарыдала в голос — громко, надрывно, как ребенок.       — Он… он пугал меня…       Скрип пера по бумаге стал неистовым. Невилл понял: плотина прорвана. Сейчас она начнет говорить все, что они хотят услышать, лишь бы выйти из этой комнаты и перестать чувствовать этот липкий стыд, в который ее макали судьи, напоминая о каждой ночи в доме Проктора.       — Он… он приходил ко мне в каморку, — прохрипела Мэри. — Когда хозяйка слегла с лихорадкой… он пришел. Он сказал, что я должна молчать, иначе он вышвырнет меня на дорогу, и никто в Сейлеме не даст мне приюта. Он говорил, что я его собственность, как корова или плуг…       Перо скрипело, впитывая каждое признание.       — Продолжай, дитя, — вкрадчиво произнес Хаторн. — Он заставлял тебя идти против суда? Он грозил тебе расправой, если ты не откажешься от своих видений?       — Да! — истерично выкрикнула Мэри. — Когда начались суды… когда Эбби заговорила… он рассвирепел. Он схватил меня за горло прямо в кухне, прижал к стене и сказал: «Если ты пикнешь, Мэри Уоррен, я сам вдену твою шею в петлю». Он заставил меня подписать бумагу… ту, что он принес в суд! Он сам написал ее, а мне велел только поставить имя!       Невилл вспомнил лицо Проктора в суде — гордое и полное достоинства. Неужели этот человек действительно прижимал девчонку к стене, угрожая смертью? Или Мэри сейчас просто выплескивает всю ту обиду и страх, которые копились в ней месяцами?       — Он колдун? — спросил Пэррис. — Скажи правду. Это он посылает свой дух, чтобы щипать девочек? Это он заставлял тебя видеть то, чего нет, чтобы запутать правосудие?       — Он… он заставлял меня видеть! — Мэри зарыдала еще громче. — Он заходил ко мне ночью, и от него пахло серой и холодным ветром! Он шептал, что если я не спасу его, он заберет мою душу! Он говорил, что Эбигейл — шлюха, и что он погубит ее, если я не помогу уничтожить ее свидетельство!       Невилл отошел от двери на пару шагов — хотелось заткнуть уши. Образ честного Джона окончательно рассыпался.       Мэри продолжала выть за дверью, описывая, как Проктор мучил ее дух, как заставлял ее лгать судьям, и как его тяжелая рука всегда висела над ней, лишая воли.       — Взять все под запись! — приказал Дэнфорт. — Каждое слово!       Развернувшись, Невилл быстро пошел к выходу из тюрьмы.       Едва он успел толкнуть тяжелую дверь, как наткнулся на нее.       Эбигейл Уильямс стояла в тени каменного выступа, кутаясь в темную шаль, и была похожа на хищника, который замер у норы. Ее глаза лихорадочно блестели в свете фонаря у ворот.       — Она заговорила? — жадно спросила Эбби, шагнув к нему.       — Она говорит то, что от нее хотят услышать, — холодно ответил Невилл, пытаясь пройти мимо. — Можешь быть спокойна. Твой хозяин больше не найдет защитников.       Эбби резко перехватила его за локоть.       — Не мой! Он больше ничей. Ты слышал ее? Слышал, как она скулила? Она признала, что он приходил к ней? Признала, что он заставлял ее лгать?       Невилл посмотрел на ее руку. Потом в ее лицо.       — Она признала все. Про каморку, про угрозы, про бумагу, которую он заставил ее подписать. Она растоптала его имя так же тщательно, как он когда-то растоптал ее волю. Тебе этого мало?       Эбигейл отпустила его руку и странно надломленно рассмеялась.       — Мало? Ты ничего не понимаешь. Ты живешь со своей Луной в коконе из света и багульника. Ты не знаешь, каково это — просыпаться и чувствовать, что принадлежишь человеку, который может тебя уничтожить просто скуки ради! Мэри не сломалась, Мэри проснулась, как и я! Мы — его грехи, и мы пришли за ним.       — Ты довольна, Эбби? — тихо спросил Невилл. — Ты победила. Мэри пойдет на попятную, Проктора повесят. Что останется от тебя, когда он умрет?       Эбигейл посмотрела на стены тюрьмы, за которыми сейчас билась в истерике ее бывшая подруга.       — Останется свобода, — сказала она. — И пустая комната, куда я принесу желтые цветы.       Круто развернувшись, Эбби исчезла в вечернем тумане, спускающемся на Сейлем со стороны болот.