Время ведьм

Свято знать, что мир держится на твоей радости, а не на твоих слезах.

© Франко Арминио «Малые святости»

      К шести часам небо на западе сначала посерело, а потом вдруг потемнело, налилось свинцом, и тяжелые тучи поползли над городом, закрывая последние просветы.       Ветер стих — листья на деревьях висели неподвижно, трава замерла, и даже дым из труб перестал подниматься вверх. Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипят половицы в домах за закрытыми ставнями.       Первая молния ударила далеко за лесом — без звука, только вспышка, озарившая край неба. Вторая была ближе, и через несколько секунд донесся тяжелый раскат грома.       Третья молния ударила прямо над городом, разрывая небо от горизонта до горизонта, и в тот же миг гром грянул так, что задрожали стекла. Ветер ворвался со стороны болот, срывая с веревок белье.       Через минуту дождь обрушился стеной. Вода текла по улицам мутными потоками, смывая пыль и унося в канавы лепестки отцветающих яблонь. Молнии били одна за другой, освещая все белыми, синими и фиолетовыми вспышками, и в их свете деревья казались призрачными, дома — ненастоящими, а тени — живыми, бегущими куда-то в темноту. Раскаты грома накатывали один за другим, сотрясая землю.       В кухне пахло печеным гусем и горьковатым дымом отсыревших поленьев. Агата металась между очагом и столом, как загнанная птица, и ее руки дрожали так сильно, что мясо на блюде подпрыгивало.       — Господи, помилуй нас грешных… Слышите, хозяин? Это небеса на нас гневаются…       Она поставила блюдо перед Невиллом с таким стуком, словно оно весило пуд, и тут же отпрянула к стене, когда небо за окном снова раскололось надвое. Гром грянул мгновенно, и стекла в рамах жалобно звякнули.       Луна сидела на своем месте, сложив руки на коленях, и свет молний, врываясь в окна, превращал ее в серебристое видение.       — Говорят, в такую грозу, когда черемуха осыпается, дьявол ищет, где спрятаться. В каждую щель заглядывает, в каждую душу… Окна бы зашторить, мистер Лонгботтом! — взмолилась Агата. — Духи-то, они ведь на свет летят, как мотыльки…       — Иди к себе, — мягко сказал Невилл, заметив, что та уже едва держится на ногах от ужаса. — Мы закончим сами. Задвинь засовы и не слушай ветер. Он завтра утихнет.       Служанка не заставила себя ждать дважды — схватив подсвечник с дрожащим огарком, она почти бегом скрылась в своей каморке.       Луна медленно разламывала кусок хлеба, и крошки падали на стол, как мелкий снег. Очередной разряд осветил кухню мертвенно-голубым светом, и вслед за вспышкой пришел удар такой силы, что посуда на полках звякнула.       — Гром — это лишь звук столкновения двух ветров, — произнесла Луна. — Так пишут в книгах о естественной истории. Облака сталкиваются, как два огромных каменных жернова, выдавливая из себя накопленный жар. Это движение воздуха. Хотя Пэррис сказал бы, что это голос Господа, сокрушающего горы, но если это так, то Господь сегодня очень занят разбором завалов в атмосфере.       Невилл слабо улыбнулся — что бы ни происходило снаружи, Луна оставалась Луной.       — Что там Мэри? — спросила она, с аппетитом прожевав кусочек мяса.       — Она говорит то одно, то другое, — тут же помрачнел Невилл. — Утром клянется, что Проктор — святой человек, а мы все — безумцы, а через час, когда Хаторн прижимает ее к стене, начинает выть, что Джон насылает на нее свою тень. Она путает судей, она путает толпу… и, кажется, она окончательно запутала саму себя.       — Она тоже расстроена, — подытожила Луна. — Как Эбби. Только иначе.       — Его повесят, — Невилл отодвинул тарелку, так и не сумев заставить себя съесть больше пары кусков. — Теперь это лишь вопрос времени.       — Да, — Луна спокойно отправила в рот кусочек хлеба. — Повесят и будут правы. Я не хотела указывать на Элизабет, когда просила Эбби… но на него я бы указала. Я бы во всеуслышание объявила его дьяволом.       Гром грохотнул так, что пламя свечи приникло к фитилю, почти погаснув, и по кухне метнулись длинные изломанные тени. Невилл смотрел на ее светлое лицо — в синеватом свете молнии она казалась отрешенной от всего земного.       — Ты бы сделала это, зная, что за этим последует? Я не о том, виновен он или нет, — добавил он, когда она не ответила сразу. — Я о тебе. Тебе не было бы страшно брать на себя такое слово? Если ты укажешь на него, у него не останется даже тени надежды на оправдание. Дэнфорт воспримет это как глас небес.       — Я еще не знаю, укажу ли, — Луна повела плечами. — Но если придется… с удовольствием. Разве ты не понимаешь, что в отличие от тех старух, он действительно виноват? Не в колдовстве, но виноват? Кто знает, что происходило за закрытыми дверями? Кто знает, что может произойти снова? Если бы его просто хотела уничтожить Эбби, можно было бы решить, что это лишь месть за то, что ее отвергли, но теперь Мэри рискует всем, пытаясь его оправдать. Такая же молодая служанка.       — За закрытыми дверями… — повторил Невилл, и собственный голос показался ему чужим. — Ты думаешь, он мог… силой?       Луна медленно кивнула, не отводя взгляда от окна, где в сполохах молний метались ветви яблонь.       — Кто знает? В любом случае, они не могли отказать. Им было проще поверить, что они согласны. Что они влюблены, потому что он выглядит вполне привлекательно. Он мог проявлять к ним внимание, и одно это заставляло бы их таять, потому что им было одиноко…       — Но он же казался таким честным, — устало покачал головой Невилл. — Он был хорошим человеком. Самым надежным из нас. На него равнялись.       — Внешне он таким и был, — мягко ответила Луна, снова съедая кусочек хлеба с гусем. — И, может быть, даже внутренне. В этом-то и беда. Джон Проктор действительно был честным, трудолюбивым и хорошим человеком в девяти вещах из десяти. Он любил свою землю, ценил свой труд, не лебезил перед преподобным… Но в десятой вещи… в той, что касалась этих девушек, он просто считал, что имеет право. Понимаешь, он не видел в этом зла. Он не считал себя дьяволом, когда заходил к ним. Он считал, что раз он дает им кров, еду и защиту, раз он — господин, то это естественная дань, такая же, как урожай с его полей. Они были его вещами. Для него это было правильно. И все.       По спине Невилла пробежал холод.       — Так что нет разницы, как его назовут, — подытожила Луна. — Пусть назовут колдуном и повесят. Это не будет казнь невинного, это будет… казнь насильника, которого назвали другим словом.       — Каждый раз, когда я вижу его в суде, я невольно представляю тебя на месте тех девушек, — признался Невилл. — И у меня кровь закипает. Если бы это был не Проктор… если бы это был кто-то другой, кто так же поступил бы с тобой… я бы сам, своими руками…       — Поэтому я и говорю, — Луна доела последний кусочек гуся. — Пусть его повесят. Пока он единственный настоящий преступник в этой жатве.

***

      Гроза ушла так же внезапно, как пришла — последние раскаты грома стихли за лесом, дождь перестал барабанить по крышам, и наступила та особенная тишина, которая бывает только после бури — мокрая, звенящая, наполненная звуками падающих с листьев капель.       Небо на востоке сначала посерело, потом порозовело, а потом вдруг вспыхнуло золотом — таким ярким, что глаза слезились. Тучи разбежались кто куда: одни уползали за лес, другие таяли на глазах, превращаясь в легкие перистые облака. С крыш еще капало, капли падали в лужи с музыкальным звоном, и в каждой луже отражалось небо — такое синее, какого не видели в Сейлеме с прошлого лета.       Листья расправились, налились соком и ярко зазеленели. С каждой ветки свисали прозрачные капли, и когда налетал легкий ветерок, осыпались мелким дождем, сверкая на солнце. Лепестки яблоневого цвета лежали на земле буро-розовой кашей, смешавшись с грязью.       Трава поднялась еще выше — напоенная влагой, за ночь она вымахала чуть ли не по колено, и теперь в ней гудели проснувшиеся шмели, перелетая с цветка на цветок. Одуванчики мокро поникли, превратившись в жалкие мокрые кисточки. На болотах после дождя разом зацвели багульник, иван-чай и таволга, и над низинами стоял сплошной бело-розовый туман.       В лучах солнца, пробивавшихся сквозь пыльные стекла молитвенного дома, кружились мириады пылинок. Джон Проктор стоял перед судьями, и кандалы тускло поблескивали на его запястьях. Рядом с ним, отделенная двумя стражниками, стояла Мэри Уоррен, в тех же кандалах, что и ее хозяин. После ночи допросов она выглядела как тряпичная кукла, из которой выпотрошили всю набивку — чепец сбился, глаза ввалились, лицо приобрело сероватый оттенок сырой земли.       Невилл замер в оцеплении у двери.       Зал бурлил — каждое движение Проктора вызывало волну ропота. Матери прижимали к себе детей и смотрели на Джона с ненавистью, мужчины отводили глаза или выкрикивали проклятия.       На возвышении, точно идолы, застыли судьи. Дэнфорт неподвижно смотрел на подсудимых. Хаторн то и дело потирал руки, словно греясь над невидимым костром.       Луна сидела на самом краю скамьи обвинительниц, и смотрела не на подсудимых, а на солнечный зайчик, дрожащий на судейском столе.       Наконец Дэнфорт поднял руку.       — Мэри Уоррен, — голос судьи разнесся под сводами. — Ночь была долгой, и Господь в милости своей дает шанс каждому очистить душу. Ты признала, что лгала суду, когда хотела оправдать этого человека? Ты признала, что Джон Проктор являлся тебе в духе и требовал, чтобы ты вписала свое имя в Книгу?       Мэри вскинула голову, встретившись со взглядом Проктора — тот смотрел на нее с горькой жалостью. Затем перевела глаза на скамью девочек — Эбигейл хищно улыбнулась. Луна смотрела сквозь нее.       — Он… — прохрипела Мэри, указывая скованными руками на Проктора. — Он приходил ко мне! Каждую ночь! Он говорил, что повесит меня, если я не предам суд! Он — посланник Сатаны!       Зал ахнул, качнувшись вперед.       По лицу Проктора пробежала судорога, словно от удара, и он устало закрыл глаза.       Эбигейл резко выпрямилась и издала гортанный вскрик.       — Она здесь! Его тень! Она черная, как смола! Она тянется к нам! Джон, убери ее! Убери!       Энн Патнэм-младшая тут же забилась в судороге. Остальные девочки подхватили: кто-то начал всхлипывать, кто-то повалился на пол, царапая доски и выкрикивая бессвязные мольбы о спасении. Зал наполнился визгом и топотом.       — Посмотрите! — завопил Хаторн, вскакивая с места. — Посмотрите на невинных детей! Проктор, зазовите своего зверя обратно!       Луна сидела все так же неподвижно и внимательно смотрела на Джона, изучая его так, как исследователь изучает разрушение материала под нагрузкой.       Невилл, стоя у стены, чувствовал, как у него подкашиваются ноги.       Мэри бросилась к ногам судей, воя о прощении.       По залу прокатился утробный рев. Женщины в задних рядах начали срывать с себя чепцы и истово бить поклоны прямо в грязную солому на полу. Томас Патнэм вскочил, потрясая кулаками в сторону Проктора.       — В бездну его! В бездну! — исступленно закричал кто-то из толпы, и этот крик подхватили десятки глоток.       Люди начали теснить друг друга, стараясь оказаться как можно дальше от черной тени, но как можно ближе к подсудимому, чтобы плюнуть в его сторону. Те, кто стоял в проходах, начали раскачиваться в такт визгам Энн.       — Смотрите на его руки! Они в крови! — взвизгнула какая-то вдова, указывая на мозолистые ладони Джона. — Сатана метит своих!       — Огонь Господень! Огонь на него! — неслось со всех сторон.       Глаза Дэнфорта лихорадочно блестели. Хаторн побледнел, вцепившись в край стола. Стражники в оцеплении начали непроизвольно сжимать древки алебард, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на Проктора прямо сейчас.       Джон поднял голову и посмотрел прямо на судейский стол.       — Я слышу топот копыт Дьявола! — закричал он, и его смех перекрыл визг девочек. — Я вижу его рожу! И это ваша рожа, Дэнфорт! И моя! Мы все горим в этом костре!       — К ответу его! В тюрьму! В кандалы! — взревела толпа.       Луна будто ничего не слышала, и вдруг Невиллу стало страшно — а если она снова уходит? Она уже однажды испугалась шума… и он не мог ее отсюда увести…       Невилл перевел взгляд на Ксенофилиуса и Пандору, сидевших во втором ряду. Пандора сжимала руку мужа так сильно, что костяшки пальцев были белее мела. Ксенофилиус мелко подрагивал, беззвучно шевеля губами, но не двигался с места. Если бы Луна сейчас действительно уходила, теряя связь с реальностью, Ксено уже летел бы через скамьи, и ему было бы плевать на алебарды стражников, на закон и на самого Сатану — он бы просто вырвал своего ребенка из этого ада. Если он сидел на месте, с Луной все было в порядке, но от этого Невиллу не становилось легче.       Толпа за спиной превратилась в бурлящую массу. Какой-то старик, брызжа слюной, ударил кулаком по стене рядом с его плечом.       — В кандалы его! В подземелье! — загремел голос Хаторна, перекрывая топот ног.       Дэнфорт, выпрямившись во весь рост, простер руку к Проктору, словно сам Господь, низвергающий Люцифера.       — Джон Проктор! Своими словами ты подписал свой приговор! Стража! Взять его! И девчонку тоже!       Эбигейл издала нечто похожее на предсмертный хрип, и рухнула навзничь, едва не задев Луну. Девочки на полу зашлись в новом приступе, скребя пальцами по доскам и вырывая щепки.       Луна подобрала край юбки, чтобы Эбигейл не коснулась ее, и по-прежнему смотрела на Джона, окруженного лесом алебард.       — Она! — вдруг взвизгнула Мэри.       Время для Невилла остановилось — арестованная девушка указывала на его жену.       — Разве святые молчат, когда Дьявол смеется нам в лицо?! — вскричала Мэри.       Зал, только что жаждавший крови Проктора, на мгновение споткнулся. Рев стих, и сотни голов, как по команде, повернулись к краю скамьи.       — Она шепчет! — забилась в истерике Мэри, сползая по коленям стражников на пол. — Я слышу ее голос у себя в голове! Она говорит, что Джон — не тот, кого мы видим! Она путает мои мысли своим светом! Это не Божий свет, это холодное пламя! Она… она защищает его тишиной!       Нет, в ужасе подумал Невилл, только не это. Только не она. Кто угодно, только не она…       Ксенофилиус во втором ряду наполовину приподнялся с места. Пандора вцепилась в его рукав, удерживая мужа от прыжка.       — Она самая хитрая! — Мэри зашлась в таком крике, что на губах выступила розоватая пена. — Она не святая! Посмотрите на ее глаза! Она знала все! Она знала про Эбби и Джона еще до того, как они сами признались! Откуда ей знать, если не от Черного Человека?!       Зал ахнул.       Лицо Августы превратилось в суровую посмертную маску. Алиса была бледнее полотна, и со стороны казалось, что она вот-вот лишится чувств, но на самом деле она была в ярости, и только Фрэнк, вцепившийся в ладонь жены, удерживал ее на месте. Если бы не он, Мэри Уоррен узнала бы, что такое гнев истинной ведьмы.       — Она морочит вам головы! — не унималась Мэри, вцепившись в край судейского стола. — Она сидит здесь, такая тихая, а сама плетет наши мысли, как паутину! Это она нашептала мне предать хозяина! Она хочет, чтобы мы все перевешали друг друга, чтобы Сейлем опустел! Это ее план! Ее и ее безумного отца! Посмотрите на них — ирландские колдуны, пришедшие осквернить нашу землю!       Ксенофилиус рванулся вперед, но Пандора вцепилась в его плечо мертвой хваткой, повисая на нем всем телом и что-то беззвучно шепча.       Дэнфорт медленно поднялся.       — Констебли! Взять миссис Лонгботтом для дознания!       Нет…       Двое стражников двинулись к Луне.       Она все еще не двигалась… будто действительно уходила… Будто растаяла бы в воздухе, прежде чем они успеют ее коснуться.       Нет…       Если они заберут Луну… если бросят ее в камеру на солому… А потом…       В глазах Невилла отразился темный силуэт виселицы. Мир потемнел и качнулся — и вдруг вспыхнул ослепительным чистым светом.       Луну окутало жемчужное сияние, такое чистое и светлое, что люди в первом ряду непроизвольно закрыли глаза руками.       С резким треском из-под досок пола у ее ног сквозь пыль и солому вверх рванулись сотни тонких стеблей, и за одну секунду вокруг скамьи вырос ковер из живой зелени. Белоснежные ландыши, которые должны были зацвести лишь через недели, земляника, пронзительно-синие лесные фиалки — они окружили ее кольцом, отгораживая от стражников.       Констебли отпрянули.       — Господи помилуй… — благоговейно прошептал кто-то в толпе.       Тут же тишину разорвал чей-то истерический ликующий вопль:       — Знамение! Чистое знамение Господне!       — Святая! — взревел другой. — Она святая! Глядите, цветы! Настоящие цветы в доме Божьем!       Томас Патнэм стоял с открытым ртом, глядя на ландыши у своих сапог.       — Ведьма! — выкрикнул кто-то, указывая на Мэри. — Мэри Уоррен — ведьма! Она лгала на святую миссис Лонгботтом! Дьявол в ней! Это он хотел забрать нашу заступницу!       Невилл смотрел на Луну, не отводя глаз, и не в силах поверить, что это не было знамением — слишком все это выглядело… как будто вправду посланием Божьим. Если бы он не чувствовал, как наружу сквозь пальцы хлещет неведомая ранее сила, то сам поверил бы в ее святость, восхищенный этим чудом.       Толпа в едином порыве повалилась на колени. Молитвенный дом наполнился всхлипами и исступленным шепотом. Люди тянули руки к Луне, но не смели коснуться цветов.       — Святая… Заступница наша… — неслось со всех сторон.       — Уведите их! — выкрикнул Дэнфорт. — Обоих! В кандалы!       Стражники, дрожа, схватили воющую Мэри Уоррен под мышки и поволокли к выходу. Джон Проктор стоял, пошатываясь, смотрел на белоснежные ландыши у ног Луны, и вдруг тяжело рухнул на колени.       — Луна… миссис Лонгботтом… — по его небритым щекам скатились крупные слезы. — Помолитесь за меня. Я грешен… Господи, как я грешен перед Ним и перед ними… Помолитесь за мою душу, ибо я во тьме!       Луна все так же не шевелилась. Судьи поспешно махнули страже, и Проктора, впавшего в какое-то оцепенение, вывели вон.       Пандора рыдала навзрыд, закрыв лицо руками, и Ксенофилиус метался между женой и дочерью, не зная, кого спасать первой.       Вдруг Алиса расплакалась так же безудержно, как и Пандора, пряча лицо на плече мужа.       Усилием воли Невилл заставил себя собраться, шагнул к оцепеневшей Луне, перешагивая цветы, и крепко сжал ее похолодевшие ладони.       — Луна… Луна, слушай мой голос. Нам нужно уходить. Сейчас.       Она не ответила, но ее пальцы чуть заметно дрогнули, и этого было достаточно. Невилл рванул ее на себя, заставляя подняться.       — Дорогу! — приказал он. — Отойдите! Миссис Лонгботтом нужно на воздух! Прочь!       Стражники расступались, вжимаясь в стены. Люди на коленях подавались назад, освобождая узкий проход.       Невилл почти тащил Луну, прижимая ее локтем к своему боку, но, понимая, что она в оцепенении только спотыкается, подхватил ее на руки. Она оказалась легкой, словно и вправду была соткана из света и тумана, и ее голова бессильно опустилась ему на плечо.       Ксенофилиус, заметив их движение, наконец перестал метаться и, подхватив Пандору под локоть, начал пробиваться следом. Фрэнк, быстро сориентировавшись, поднял Алису и кивнул Августе.       — Отойдите от нее! — рыкнул Невилл на какую-то женщину, пытавшуюся схватить новую святую за край платья.       Снаружи их встретило равнодушное майское солнце и запах моря. Волосы Луны серебрились на свету.       — Отец, забирай маму и бабушку, — скомандовал Невилл, когда Фрэнк поравнялся с ними. — Ксено, веди Пандору к нам. Быстрее, пока они не высыпали на улицу!       В дверях уже показались первые прихожане.       Невилл мгновенно оценил ситуацию: бегство по задворкам убьет все, что они только что создали. Сейлем не прощает скрытности — если святая исчезает в тенях, значит, свет в ней был ложным. Нужно было пройти по главной улице так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в истинности произошедшего, но при этом не дать толпе разорвать Луну на части.       Нужно было что-то сказать им, но что…       — Люди Сейлема! — вдруг вскричал Ксенофилиус, мгновенно выходя из паники. — Вы видели чудо, но видите ли вы цену? Моя дочь отдала все силы, чтобы защитить этот город от лжи, которую вливал в ваши уши Дьявол через уста Мэри Уоррен! Она молчала не от гордыни, она молчала, принимая на себя яд ваших подозрений!       Он указал дрожащей рукой на Луну, в его глазах заблестели искренние слезы, и у Невилла невольно тоже защипало в глазах — столько в лице Ксено было отцовской боли.       Старший Лавгуд подошел к ней и осторожно, как величайшей святыни, коснулся ее плеча.       — Шум ваших голосов для нее сейчас — как удары бича! Ваши обвинения едва не разорвали ее душу, которая только что принесла вам весну! Умоляю вас… если в вас есть хоть капля христианского милосердия, дайте ей пройти! Молитесь за нее в тишине, ибо она едва не покинула нас, спасая ваши души!       Толпа дрогнула.       По рядам прихожан прошел настоящий всхлип. Женщины зажимали рты платками, глядя на Луну с непередаваемой жалостью. Кто-то из мужчин виновато опустил голову и начал истово креститься.       — Бедное дитя… — прошептала какая-то старуха, утирая глаза. — Совсем извели ее своими судами…       — Дорогу! Дайте пройти святой страдалице! — раздался крик, и люди начали прижиматься к стенам домов, освобождая путь.       Не теряя ни секунды, Невилл понес Луну сквозь этот живой коридор. Ксенофилиус шел рядом, продолжая шептать слова утешения дочери так, чтобы их слышали окружающие,.       Это было похоже на похоронную процессию, ставшую триумфальным шествием. Даже те, кто ничего не видел в зале, замирали, видя это бледное сияющее видение на руках у мужа и идущего с ними убитого горем отца, и тоже начинали всхлипывать, зараженные общим порывом жалости.       Наконец за ними захлопнулась калитка старого дома Лонгботтомов.       Ксенофилиус тут же обернулся к ним.       — Невилл, — быстро и четко сказал он уже по-деловому. — Заноси ее в дом. Пандора, Алиса — в кухню, ставьте чай, много чая. Найдите что-нибудь сладкое, мед, патоку, варенье — что угодно. И заприте дверь на засов, а то наши добрые соседи решат прикладывать святую Луну к больным местам вместо подорожника… слава Богу, что пока все обошлось.